March 30th, 2019

БЕЛЫЙ КОНЬ ШЕПТАЛО (дуже мазохістська алегорія). - I серия из двух

...темнеет; вдруг
на поляне - конь - одинок.
Р. М. Рильке

босой подпасок тянул через бригадное дворище кнут – холодно сверкало проволочное охвостье. Шепталу свело спину: как-то весной он задремал в приводе, подпасок едко хлестнул, проволоки порвали кожу, ранка, понравившаяся слепням, до сих пор не заживала. Мальчишка приблизился к изгороди и лихо стрельнул кнутом, аж эхо прокатилась от гумна, что на краю села, и седой гадюкой повисла пыль. Лошади, грызя и толкая друг друга, шарахнулись от выстрела в угол. Той живой, наполоханою волной Шептала смяло, прижало к жердей; остро пахло потом, он брезгливо подобрал губы и весь съежился - с детства ненавидел табун, гурт и в изгороди, и на пастбище хотел быть один. Сначала бригадные лошади смеялись этому, потом привыкли и сами стали обходить Шептала. Мальчик приблизился к конюшне, заглянул в темную прорубь дверей:
- Дядя Степан! Завфермой сказал, чтобы вы для прИвода (крутить силосорезку. - germiones_muzh.) лошадку прислали. Потому что назавтра свиньям зелени нет.
Шептало насторожил уши. Неприятная, знакомая вялость - предвестница всевозможных неприятностей - закрадывалось в грудь. Сегодня субботний вечер, работу закончили раньше, и он наслаждался покоем и тешил себя надеждой на завтрашний отдых. Конечно, если утром не погонят в город. Но он надеется на Степанову доброту. С конюхом у него особые отношения. Другие лошади это чувствуют, поэтому и недолюбливают Шептала. Степан никогда не бьет его, разве ненароком в группе зацепит кнутом или при постороннем стегнет. Никогда не посылает на тяжелую работу, если есть кого другого послать. Потому что он, Шептало, конь особенный, конь белый, а если и попал в это бригадное стадо, то благодаря злому случаю, причуде судьбы. Настоящее место ему не здесь, неизвестно, где он может оказаться завтра. И Степан это понимает. Степан - маленький человечек, даже не белый, а какой-то землисто-серый, с грязными, корявыми ручищами. Но даже он своим приземленным умом понимает временность своей власти над Шепталом.
Лошади успокоились, разбрелись по загону. Шептало снова остался один. В дверях появился Степан, остановился на пороге, пристально смотрел на лошадей; от этого взгляду вялость обняла грудь и покатилась до колен, что предательски задрожали. Шептало впервые пожалел, что оказался на виду. Хотелось протолкнуться в середину табуна, потеряться между ребристых лошадиных тел. Он притворился, что не замечает конюха, склонил голову к увядающей траве.
«На меня укажет, обязательно на меня»,- думал трепетно, на всякий случай, чтобы неприятность не была неожиданной, хотя наверное знал, что Степан его не потревожит.
- Шептала возьмешь,- сказал конюх пацану. - Только подожди, напоЮ.
Белый конь поднял голову И жалобно посмотрел на Степана большими водянистыми глазами. Приятность теплого вечера умирала, опадала, как жухлый лист под буйным порывом осеннего ветра. Думка о работе окрашивала все в темные, холодные тона. Среди всех работ он больше всего недолюбливал крутить привод и ездить в город, хотя другие лошади считали это самым легким. Весь день, до темноты, ходить по кругу, топтать собственные следы - в этом было что-то унизительное. А еще унизительнее катить заставленный корзинами и бидонами воз серединой утренней городской улицы - колеса тарахтят по мостовой, тарахтят бидоны, шатаются корзины, кудкудакают куры, гогочут гуси. Вокруг же столько празднично одетого народа, столько лошадей из соседних сел, и все видят позор его, белого коня. Если уж быть откровенным до конца, то он стеснялся упряжи, стеснялся положения рабочей скотины, которую можно запрягать, погонять, хлестать кнутом каждому Степану... Хоть и выпадали минуты, когда он в своем унижении остро, сладко превозносился (его, белого коня, взнуздали, заковали в хомут, поставили под дугу; пусть будет стыдно людям, которые это сделали), но это была слишком недолгое и безперспективное утешение.
Шептало старательно, чтобы не выказать огорчения Степановым решением, жевал скошенную утром траву, между которой хоть и попадались его любимые конюшинки (- клевер. – germiones_muzh.), но сейчас казались пресными. «Я на базар завтра не поеду, да и не перетрудился днем, обурини возил. Другие, едва развиднеется, в города потрусЯт, дать передышку надо...»- рассуждал Шептало, и в лошадиных глазах медленно светлело. Ему хотелось как-то оправдать Степана, доказать, что тот не имел кого послать в привод и только из-за этого потревожил Шептала. Так было легче - через горькую тоску перекидывался мостик. А может, конюх боится, что никто из лошадей, кроме него, не успеет к ночи порезать зелень и свиньи останутся завтра голодные? Пожалуй, именно так. Они, люди, знают: на Шептала можно положиться. Такой покорный и трудолюбивый, только вожжой дёрни, уже слышит, уже понимает, подгонять не приходится. Он своего достиг, сумел притвориться; они поверили - разве не должен гордиться своим умом и выдержкой? Еще когда его, молодого и гордого, впервые оседлали, гоняли по области до седьмого пота, хлестали до кровавых рубцов на боках и привели в отряд напрочь измочаленного, обессиленного, - инстинкт белого коня подсказал ему, что рано или поздно люди сломят его. Против ветра долго не пробежишь, и разумнее до времени притвориться покоренным, оставшись в душе свободным, чем быть покоренным по-настоящему. Первые годы упряжной жизни он побаивался, чтоб люди не разгадали, что он только притворяется покорным, и рвал оглобли из последних сил. К тому же лучше тянуть, не ожидая кнута, чем глотать унизительные подстегиванья. В этой добровольной напряге было что-то от самостоятельности, от свободы. Но теперь никто не сомневался в его тщательности, и он иногда позволял себе стишить шаг, тянуться за красными кистями клевера на обочине дороги. Заметив на дорожном песке нетерпеливую тень человека, укоризненно косил глазом, мол, вы же меня знаете, это я так, подшучиваю, и спешно переходил на галоп.
Степан вышел из конюшни, пощелкивая длинным, словно поле в жаркий день, кнутом, открыл ворота ограды. Лошади, опасливо косясь на кнут, зашаркали усадьбой к бригадным воротам. Шептало, как всегда, переждал, когда кончится давка в проходе, и вышел последний. Из всей нынешней жизни тяжелее всего угнетала его это толкучее трижды на день путешествие до колодезного корыта. Уже много лет - как его отняли от матери - никто не спрашивал Шептала, хочет он пить или нет, а только открывали изгородь, хлестали кнутом и гнали узкими переулками, где от густой пыли было так же тесно и душно, как и от потных, горячих лошадиных боков. Со временем жажда начала напоминать о себе перед общим водопоем. Воды в корыте часто не хватало; чтобы не цедить сквозь зубы ржавую муть, Шептало и сам вынужден был толкаться и лезть вперед, в тесноту, будто обычный конь.
Кто-то задел Шептала копытом - две молодые кобылки затеяли посреди улицы, за несколько шагов от Степана, шуточную драку. «Мало вас сегодня гоняли, - злобно подумал белый конь, отходя в сторону. - И как этот Степан терпит? Я навел бы порядок. Водопой-то водопой, а нечего приплясывать, будто в цирке».
Вообще, он никогда не понимал ограниченности некоторых лошадей, которые стремятся на каждом шагу перечить, огрызаться, показывать свой характер. Будто этим чего-то добьешься, кроме кнута. С унылым высокомерием наблюдал Шептало, как степанов кнут разгонял в разные стороны молодых кобылок; в этих вороных, седых, гнедых, перистых так мало ума, что просто диву даешься. Особенно когда видишь все немного сбоку, как сейчас. Сколько нужно было дней тихой, незаметной борьбы, пока Степан смирился, что Шептало идет на водопой чуть сбоку, чуть позади, будто он совсем не бригадный, а сам по себе! Нет, он не бунтовал, не лез под кнут, а только отставал ежедневно на полголовы, на полшага и оглядывался на конюха, вкладывая в тот взгляд весь ум белого коня: мол, ты же знаешь, я не подведу, я иной, чем они, нас с тобой таких только двое...
Красное солнце опускается в развьюженную пыль, из-за леса - краешек грозово-синего тучевого холода. В глубине выпуклых Шепталовых глаз - розовая дрожь, словно без подков ступает по льду. Зато сколько независимости в крутом изгибе шеи, в густой гриве, в размеренном ритме стройных ног! Такие минуты искупают и бессмысленное кружение в приводе, и стыд городских утренников, и потасовку вокруг корыта. Он забывает, что сразу после водопоя на него наденут хомут и поведут на ферму, а может, запрягут еще и завтра, и послезавтра, и каждый день, до самой смерти. А когда сдохнет, люди сдерут шкуру, и закопают под леском. Как-то он сам возил туда одного гнедого; из-под попоны торчали красные кости ног, а следом бежали голодные псы и жадно облизывались. - Он все забывает, кроме одного: дрожащей иллюзии свободы и власти. Впереди клубком пыли катит табун за табуном - Степан, а за лошадьми и Степаном - он, Шептало. И можно вдоволь тешиться воображением, что это он, белый конь, гонит к водопою и серых и вороных и гнедых, и перистых. И Степана вместе с ними, всемогущего, милостивого и злого Стефана, а сам ни от кого не зависит и никому не подчиняется. Желтые подсолнухи свисают через плетни, от леса веет прохладой; ночью задождит, они будут ночевать в конюшне, а может, и в привод не будут запрягать. Мысли перепрыгивают, будто плуг на разворотах, спокойные и приятные как летний вечер после работы. Страх проваливается все глубже, взлелеянная в стойле длинными ночами ненависть развеивается, и Шептало поглядывает на конюха снисходительно: он не будет мстить Степану за те случайные удары; без этого нельзя, без этого никакого порядка не было бы среди лошадей. Сладкое чувство прощения и солидарности с конюхом охватывает Шептала. Он поднимает голову и ласково, призывно ржет. Степан оглядывается и, будто впервые заметив Шепталово своеволье, яростно мигает из-под рыжих бровей:
- Ах ты, ленивая погань!
Кнут взлетает в красноватое небо, длинный и гибкий, тонким проволочным охвостьем безжалостно обвивает Шепталу спину и остро впивается в тело. Белый конь от неожиданности высоко подбрасывает задние ноги, спотыкается на ровном месте и, плененный страхом, что всплывает из глубины тела и прыскает холодным потом, забывает все недавние мысли, бросается в гущу, в горячие конские тела - гнедые, вороные, перистые. А кнут догоняет белую спину, сечет, жалит...
Обида была такая неожиданная, потрясающая, глубокая - белый конь не помнил, как миновали длинную улицу и рассыпались по песчаному косогору, ниже которого торчал колодезный журавль, а еще дальше, за выщипанной гусями плоскостью вплоть до самого леса, стелились луга. Он только переставлял ноги, опустив голову до самой земли, пока своевольный конский поток куда-то, - теперь было совершенно безразлично куда, - нёс его. Шептало еще никогда не переживал такого - неожиданно все стало тем, чем было на самом деле - без попон, без украшений, будто выкопанная неожиданно глыба чернозема. Его медленно втягивало глубокое, как пропасть, отчаяние.
На косогоре Шептало остановился, поднял голову с тоскливыми глазами. Его чувствительные ноздри сузились, ожили, губы тревожно обнажили острую подкову зубов. Солнце село, луга дымчато синели, а над лесом беззвучно, угрожающе росла лохматая грива невидимого вороного, что застыл перед огромным прыжком на небо. Пахло травой, цветами, деревьями, болотами, дождем, и все те запахи сливались в один знакомый и бесконечно далекий запах, который вдруг встрепенул Шептала, подхватил, упруго бросил с косогора.
И он побежал, возбужденно фыркая и загребая копытами песок, похожий на короткогривого жеребенка. Мать впрягали в лесникову двуколку, а он бежал сбоку зелеными краями дорог, заглядывал в зеленые сумерки чащи, заходил по колено в оранжевые лесные ромашки и, напуганный птицей порхнувшей из-под копыт, мчался по лесной дороге вдогонку статной белой кобылице. То было детство, и пахло оно молоком и клевером...

ВОЛОДИМИР ДРОЗД (1939 - 2003)

(no subject)

НЕ ЭНЕРГИЯ ПОЗНАЕТСЯ ИЗ СУЩНОСТИ, НО СУЩНОСТЬ - ИЗ ЭНЕРГИИ
И БЫТИЕ БОГА ПОЗНАЕТСЯ НЕ ИЗ ЕГО СУЩНОСТИ, А ИЗ ПРОМЫСЛА БОЖИЯ (Святитель Григорий Палама)

ЧЕРЕЗ САХАРУ И СУДАН НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ (1902). - XII серия

ГЛАВА XII.
ТОРЖЕСТВО ЭНОКА
перепуганные исчезновением шара путешественники бегом бросились к тому месту, где он стоял на якоре. Там они нашли только оборванный конец от каната, которым Пеноель крепко привязал шар к дереву. Канат по виду казался перерезанным ножом, так что нельзя было сомневаться, что какой то человекообразный гамадрил злоумышленник перерезал его, после чего шар, увлекаемый южным ветром, полетел на север.
-- Но если Фарльган еще жив и находится на воздушном шаре, то он должен заметить, что шар освободился,-- вскрикнул д'Экс.-- В таком случае, он постарается бросить якорь. Из за сильного ветра, он не мог воспользоваться двигателем, но если мое предположение справедливо, то шар не мог отлететь далеко и стоит на якоре в близком расстояніи к северу отсюда. Это деревья мешают нам видеть его.
Чуть не бегом путешественники спустились по склону холма и двинулись на север. Вскоре уже они вышли из чащи оазиса, и перед ними открылась ровная местность, которую можно было окинуть одним взором. Какова же была их радость, когда они увидели вдали шар, висевший неподвижно в воздухе, и французский флаг, по прежнему развевавшийся над ним.
Спустя полчаса они уже стояли возле шара, и Фарльган тотчас же спустил им лодочку, в которой они поочереди поднялись на шар.
Друзья были счастливы, что снова находятся вместе, и рассказывали другъ другу свои приключения.
-- Вскоре посл вашего ухода,-- сказал Фарльган, -- я почувствовал сильную слабость и понял, что у меня начинается лихорадка. Я хорошенько закутался и лег, но в это время услышал, что меня зовет Энок. Я сделал над собою усилие и приблизился к нему. Энок катался по полу и стонал. Он жаловался мне на спазмы в желудке и умолял хоть немного ослабить связывавшие его путы и дать ему какого-нибудь успокоительного лекарства. Не сомневаясь, что он действительно страдает, я исполнил его желание, ослабил веревки и спустился в аптеку, чтобы достать лекарство. Но когда я вернулся, Энока не было на его месте -- он исчез. Я быстро кинулся къ лестнице и увидел, что Энок с опасностью жизни спускается вниз по якорному канату. В первую минуту я хотел было броситься преследовать его, но потом вспомнил, что, так как никого больше не осталось на воздушном шаре, то некому будет спустить мне лодочку, чтобы я мог снова подняться. Между тем Энок благополучно достигнул земли, перерезал ножом канат, и шар, подхваченный ветром, понесся к северу. Не помня себя от ярости, я бросился в палатку, схватил ружье и хотел выстрелить в злодея, но шар успело уже отнести на большое расстояние; притом же шар, облегченный от тяжести, вследствие отсутствия пяти человек, поднялся так высоко, что нечего было надеяться на то, что якорь коснется земли. Поэтому, раньше чем бросить якорь, я должен был открыть клапан, чтобы выпустить газ и заставить, таким образом, шар спуститься. Я бросил якорь, но он долго тащился по обнаженной почве, пока наконец, на мое счастье, не встретилась кучка низкорослых акаций, за которые якорь зацепился довольно крепко. Тогда шар остановился. Сначала я хотел пустить в ход машину, чтобы вернуться на прежнее место, но ветер был слишком сильный, и я должен был отказаться от этой мысли. Я стоял с ружьем наготове, опасаясь нового нападения, и с нетерпением ждал вашего возвращения. Я знал, что вы увидите шар издалека и найдете его место стоянки. Нечего и говорить, что я страшно обрадовался, увидев, наконец, вас и молодого господина Рене с вами.
-- Но скажите, Фарльган, как вы себя чувствуете? что ваша рана?-- спросил его Пеноель.-- Нет ли у вас лихорадки?
Пеноель вспомнил о своих докторских обязанностях и взял за руку Фарльгана, чтобы пощупать пульс.
-- Пустяки!-- воскликнул Фарльган.-- Я и забыл об этом. Правда, голова у меня еще тяжелая и немного побаливает, но волнение, которое я испытал, кажется, излечило меня от лихорадки.
Однако Пеноель думал иначе. Он боялся, что сильное волнение отразится вредно на здоровье раненого и вызовет у него лихорадку. Поэтому он предписал ему немедленно лечь в постель и принять успокоительную микстуру. Это подействовало, и вскоре Фарльган спал спокойным сном.
Ветер не спадал, хотя и повернул к западу. Никто из воздухоплавателей больше не спускался на землю. После бегства Энока они удвоили бдительность, опасаясь нападения. День прошел в чтении, разговорах и в наблюдениях над окружающею местностью. Однако ничего подозрительного нигде не было видно. Разговоры, которые вели между собою воздухоплаватели, касались все больше свежих событий. Д'Экс заговорил о ветрах, господствующих в Сахаре.
-- В Триполи и Фецане, с декабря по апрель,-- сказал он,-- замечается почти постоянное северное воздушное течение. Нахтигаль, знаменитый африканский путешественник, подметил первый это постоянство северных ветров, дующих в этой части Сахары. На юге Фецана горы Тюммо и Тарзо вызывают чередование других ветров с постоянным северным ветром; за Чадом господствует только пассатный ветер, который дает себя чувствовать даже еще на Гвинейском берегу. Этими воздушными течениями я и хотел воспользоваться для своего путешествия. Поднявшись у залива Сирт, мы можемъ достигнуть Дада, а оттуда, увлекаемые северо-восточным пассатом, можем пересечь Борну, затем бассейн Нижнего Нигера и, наконец, высадиться на Гвинейском берегу.
-- Если так, -- заметила с живостью Гене,-- то значит, на воздушном шаре можно перелететь через Африку, от Средиземного моря до Атлантического океана и исследовать малоизвестные области, лежащие между этими морями. Путешествие на воздушном шаре сопряжено, пожалуй, с гораздо меньшими опасностями, чем сухопутное путешествие, так как на нашем воздушном корабле мы можем не бояться враждебных туземцев... Я с содроганием думаю об Эноке. Какими опасностями он окружен в этой негостеприимной стране!.. (- так он всеже понравился тебе в шелковой пижаме с напомаженными усами? - germio
-- Ну, жалеть то его особенно не стоит,-- прервал ее Пеноель.-- Не далее как в 50-ти километрах отсюда находится оазис, где он, вероятно, рассчитывает встретить итальянский отряд. Единственное, чего он должен бояться -- это встречи с туарегами которые бродят в этих местах.
-- Очень нужно туарегам задерживать его,-- заметил д'Экс.-- Что за рассчет им брать в плен человека, все имущество которого заключается в одном платье.
-- Неизвестно. Туареги ведь разбойники и грабители, и всякая добыча для них хороша. Рене, ты знаешь, что слово "туарег" означает "покинутый". Они всех чужих считают врагами. Туареги и тубу закрывают себе лицо; богатые черным покрывалом, а бедные -- белым. Сначала это покрывало имело целью только защищать лицо от жгучих лучей солнца и мельчайшей песчаной пыли, проникающей всюду, впоследствии же завешивание лица стало для них священным обычаем. (- весьма важна была функция этой занавески, обеспечивающая неузнаваемость ее носителя во время набега. Каждый туарег был воином - но лишняя кровная месть ему была никчему. - germiones_muzh.) Но женщины у туарегов ходят с открытым лицом, не так как у арабов, и только мужчины опускают на лицо покрывало, в котором оставляют два отверстия для глаз. Только в присутствии чужестранца женщины должны закрывать лицо; это делается для того, чтобы оказать ему честь.
День прошел скучно. Местность оставалась такою же пустынною, как была, и только раз однообразие пустыни было нарушено появлением стада страусов, которые, при виде воздушного шара, показавшегося им вероятно каким то огромным яицом неизвестным чудовищем, парящим в воздухе, тотчас же бросились бежать врассыпную.
Вечер и ночь прошли совершенно спокойно, и только к утру, когда д'Экс стоял на дежурстве, ему показалось, что он слышит какой то неопределенный шум в стороне леса. Он подумал, что это слышится топот диких животных, но как он ни вглядывался в полумрак, обволакивавший перед утренней зарей равнину, он ничего подозрительного не заметил. Вдруг капитан услыхал внизу чей то громкий голос, который звал его по французски только с сильным арабским акцентом.
-- Сиди, капитан,-- говорил голос,-- перед тобой находится Могаммед Эль-Амра, он приветствует тебя словами мира!
Но д'Экс, прежде чем отвечать, пустил в ход динамомашину, чтобы осветить электрическим светом говорившего. При свете яркого фонаря д'Экс увидал внизу араба в богатой одежде и в черном покрывале, опущенном на лицо. Могаммед Эль-Амра ничем не выдал своего удивления, когда воздушный шар осветился. Он стоял спокойно, неподвижно, облокотившись на ружье, в ожидании ответа.
-- Вижу, что имею дело с начальником, который меня знает, так как он назвал меня по имени,-- сказал д'Экс.-- Могаммед Эль-Амра, без сомнения, друг французов, как и я друг туарегов, и поэтому между нами должен быть мир. Но зачем сюда пришел Могаммед Эль-Амра?
Араб объяснил, что он встретил вблизи колодцев европейца, которого поймал на месте преступления: он осквернил воду колодца. (- ненадо думать чего-то особенного: Энок скорей всего решил просто искупаться в колодце. - germiones_muzh.) Араб хотел наказать преступника, согласно законам пустыни, но тот взмолился о помиловании и назвался другом майора Жермена, с которым араба связывают тесные узы дружбы. Однако он не освободил своего пленника, а увел его в оазис. Там Могаммед Эль-Амра увидел воздушный шар, стоявший вблизи на якоре. Узнав от пленника, кто находится на воздушном шаре, он решил вступить в сношения с путешественниками. Пленник долго и настойчиво отговаривал его от этого и уверял, что эти путешественники ненавидят туарегов и готовы убить всякого, кто только приблизится к воздушному шару.
Однако слова пленного не возбуждали доверия, и араб направился к воздушному шару.
Благородство племени, к которому принадлежал араб, служило д'Эксу ручательством, что в его рассказе нет вымысла. Д'Экс сейчас же догадался, что пленник араба -- Энок, который и придумал сказку, чтобы напугать араба и не допустить его до переговоров с воздухоплавателями. Д'Экс понимал, что достаточно одного слова, чтобы погубить Энока, но ему совсем не хотелось наказывать того рукою туарега. Поэтому он отвечал уклончиво, рассчитывая на то, что туареги выдадут ему Энока, а он доставит пленника в Барруа, где предаст его суду. Д'Экс начал расспрашивать туарега о приметах пленного европейца, его одежде и т. д. и убедился, что его предположение верно. Но на предложение выдать пленника Могаммед Эль-Амра отвечал отказом, хотя д'Экс сказал ему, что он требует выдачи Энока, чтобы отвезти его к майору Жермену, который потребует его к ответу за бегство.
-- Я передам пленника только самому Сиди Жермену,-- сказал араб.-- Но ведь его нет с вами?
-- Его нет с нами,-- отвечал д'Экс,-- но зато с нами его сын Рене.
-- В таком случае пусть он приедет в наш лагерь, и тогда мы переговорим о выдаче пленника,-- сказал араб.-- Я согласен выдать его сыну моего друга.-- Затем туарег удалился, оставив д'Экса одного размышлять об этой встрече.
В полдень д'Экс отправился вместе с Рене и Збадьери в лагерь туарегов.
Лагерь состоял из пятидесяти палаток. Возле темных палаток бродили верблюды, щипавшие траву; одни из них, вьючные животные, большие и неуклюжие, другие -- мехари, беговые верблюды, отличавшиеся более красивым и тонким телосложением. В лагере виднелось мало народа: чернокожие рабы, молодые женщины и несколько воинов, так как остальные, очевидно, отправились в какой-нибудь набег.
Прибытие трех воздухоплавателей привело лагерь в оживление. Могаммед Эль Амра вышел на встречу гостям и привел их в середину лагеря, к месту, устланному превосходными арабскими коврами. Могаммед Эль Амра уселся на ковер со скрещенными ногами, и около него поместились шесть туарегов, очевидно, из наиболее почетных лиц. Позади них, на некотором расстоянии, разместились полукругом остальные воины, а дальше толпились черные рабы, женщины, дети, с любопытствомъ рассматривавшие новоприбывших. Д'Экс, Рене и Збадьери сидели против начальников туарегов, и Рене с жадным любопытством разглядывала совершенно новую и непривычную для нее обстановку.
Могаммед Эль Амра превосходно объяснялся по французски, так как провел детство в Алжире и учился во французской школе. Он был очень расположен к французам и даже хотел заключить с ними союз. Услышав из уст капитана рассказ об измене Энока, он согласился выдать его д'Эксу.
В заключение переговоров привели Энока. Он не был связан, но возле него поместились два вооруженных туарега, не спускавшие с него глаз. Могаммед Эль Амра, желая блеснуть красноречием, сказал, обратясь к Эноку, цветистую речь, в которой упрекал его в подлости и нарушении законов пустыни.
Энок понял, что он теперь в руках своих врагов. Он не боялся туарегов: хорошо зная нравы обитателей пустыни, он был уверен, что ему не трудно откупиться от них. Но снова сделаться пленником д'Экса он вовсе не желал, понимая, что его измена будет жестоко наказана майором Жерменом. Его изворотливый ум энергично работал, измышляя, как бы вывернуться из беды. Пока Могаммед Эль Амра говорил свою речь, Энок смотрел на Рене, и в его голове созрел целый план.
-- Могаммед Эль Амра,-- сказал он -- это правда что я нарушил законы пустыни, но извинением тому может служить то, что я их не знал. Я твой друг, Могаммед Эль Амра, а это твои враги, потому что они тебя обманывают. Остерегайся их. Они хотят погубить тебя и меня...
-- Докажи свои слова, собака!-- вскричал Могаммед Эль Амра.-- А не то...
-- Я могу сейчас же представить тебе одно доказательство, что тебя обманывают, остальные приведу потом. Поверишь ли ты мне, если я тебе докажу, что над тобою посмеялись?
-- Говори!-- отвечал Могаммед Эль Амра, которого поколебала уверенность Энока.
-- Ну, так слушай! Тот, кого тебе выдают за сына майора Жермена -- низкий обманщик, и я сейчас докажу тебе это. Это не сын Жермена, а переодетая женщина. Скажи же, могут ли обманщики быть друзьями благородных туарегов?
В толпе туарегов послышался ропот. Энок понимал, что он ставит на карту свою жизнь и может одним ударом или выиграть все или, проиграть. Смущение д'Экса, испуг, отразившийся на бледном лице Рене, послужили как бы подтверждением обвинения Энока. Ни капитан, ни Рене не поднялись, чтобы с негодованием опровергнуть обвинение, и Энок торжествовал.
Туареги заволновались. Эти дети пустыни легко переходят от одного чувства к другому, и гнев забушевал в их сердцах. Объяснять им, как произошло все это, было совершенно бесполезно. Настаивать на своих словах тоже было напрасно.
-- Это правда,-- сказал капитан вставая.-- Этот ребенок -- женщина (- ну, наконец-то! Все карты открыты. - germiones_muzh.), дочь майора Жермена. Но разве женщина не так-же священна в глазах благородных туарегов, как и мужчина?
Благородство, которым дышала мужественная фигура капитана, взявшего под свою защиту дрожащую от страха Рене, произвело впечатление на Могаммеда Эль Амра, но все-таки глаза его гневно сверкали, когда он велел женам своих воинов увести с собою Рене. Затем, обратившись к д'Эксу и Збадьери, он сказал:
-- Вы мои пленники, и я покажу вам, что над туарегами нельзя смеяться безнаказанно…

ЛЕО ДЭКС (ЭДУАР ДЕБЮРО. 1864 - 1904. офицер и воздухоплаватель)

ГЕРТА МЮЛЛЕР

холодные утюги

Маленький серый человек идет с краю парка. Наверху среди деревьев.
Маленький серый человек носит два твердых ботинка, будто два холодных утюга.
Маленький серый человек ведет на прогулку непутящий пиджак, порожнего пса и две бутылки молока.
Маленький серый человек останавливается между высоких деревьев. Он слушает.
Ветер выдвигает крышку его черепа.
Ветер задвигает крышку его черепа.
Ветер выдвигает и задвигает крышку его черепа.

калабрийская бомба

калабрийская бомба заряжается меньше часа. (Правда, потом надобы охладить).
Намелко рубятся баклажаны, лук, шампиньоны и пассируются на оливковом масле минут 10. Солить и лучше помешивать! Потом берем болгарских и острых перцев, тоже рубим в крошку и тудаже. Смешать, добавить травок (фенхель-орегано) и тушить минут 20, полчаса. Заправить белым винным соусом и остудить...
- Намазывается на самразные устройства - от хлеба до курятины и свинятины, делая их взрывными.
NB! Как оружие массового поражения, к постной пище не относится.

СОМЕРСЕТ МОЭМ

…И ВОЛКИ ЦЕЛЫ

ничто не вынудит меня назвать имя прекрасной страны, где происходили события, о которых я просто обязан поведать; однако не случится ничего дурного, если я признаюсь, что это — свободное и независимое государство и находится оно на Американском континенте. Сведения эти достаточно туманны и, естественно, не могут повести к развитию дипломатического конфликта. Так вот, президент этой свободной и независимой страны питал слабость к хорошеньким женщинам, и надо же было случиться, чтобы в столицу его страны, вольно раскинувшийся солнечный город с рыночной площадью, собором весьма величественного вида и десятком старинных испанских домов, приехала из штата Мичиган молодая особа столь приятной наружности, что президент тотчас воспылал к ней страстью. Не тратя времени даром, он признался ей в любви и, о счастье, услышал, что ему отвечают взаимностью; однако, о несчастье, оказалось, что молодая особа полагает препятствием их союзу наличие у президента супруги, а у себя — супруга. Она, как и все женщины, хотела замуж. Президент считал подобное отношение неразумным, однако был рыцарем, и каприз хорошенькой женщины был для него закон. Поэтому он пообещал возлюбленной все устроить и повести ее к алтарю. Он призвал к себе советников и изложил им суть дела. Он уже давно считает, сказал президент, что для такой прогрессивной страны, как их, существующие законы о браке позорно устарели, и предлагает их радикально изменить. Советники удалились и очень скоро предложили на рассмотрение президента именно такой закон о разводе, какого он желал. Однако страна, о которой я веду речь, всегда с особой тщательностью соблюдала конституцию, ибо это было в высшей степени цивилизованное, демократическое и пользующееся уважением государство. Президент, считающий себя достойным звания президента и чтящий присягу, которую произнес при вступлении в должность, ни за что не обнародует закона, как бы кровно он ни был в нем заинтересован, пока этот закон не пройдет официальную процедуру принятия, а упомянутая процедура весьма длительна; итак, едва наш президент успел подписать указ, придающий новому положению о разводе силу закона, как в стране вспыхнула революция и его, увы, повесили на фонарном столбе на той самой площади, где стоит не лишенный величественности собор. Молодая особа привлекательной наружности спешно покинула столицу, а закон остался. Прожив в стране тридцать дней и заплатив сто долларов золотом, муж может развестись с женой, а жена соответственно — с мужем, не предуведомляя своего партнера по браку о задуманном шаге. Например, ваша жена говорит, что уезжает на месяц к престарелой матери, и вдруг в одно прекрасное утро, просматривая за завтраком почту, вы вынимаете из конверта письмо, в котором она сообщает, что развелась с вами и уже замужем за другим.
И скоро по свету разнеслась благая весть, что не слишком далеко от Нью-Йорка есть страна с мягким климатом и комфортабельными отелями, где женщину без особых проволочек и излишних затрат освободят от опостылевших уз брака. Для этой процедуры не требовалось согласия супруга, и это избавляло ее от предварительных обсуждений, столь изматывавших нервы. Любой женщине известно, что мужчина будет сколь угодно долго противиться намерению, однако смирится перед лицом свершившегося факта. Скажите ему, что вам хочется «роллс-ройс», он ответит: нет, «роллс-ройс» ему не по карману, но купите автомобиль — и он безропотно подпишет счет на оплату. Итак, очень скоро в гостеприимный солнечный город хлынули красавицы: усталые предпринимательницы и праздные светские львицы, дамы полусвета, законодательницы мод; они съезжались сюда из Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско, из Джорджии и Дакоты, словом, со всех уголков Соединенных Штатов Америки. Суда «Юнайтед фрут лайн» были плохо приспособлены для перевозки пассажиров, и, если возникало желание плыть в отдельной каюте, приходилось покупать билет за полгода вперед. Столица этого предприимчивого государства процветала, а все юристы без исключения обзавелись собственным «фордом». Владелец «Гранд-отеля» дон Агосто раскошелился и поставил в нескольких номерах ванны: он никогда не пожалел о понесенных расходах, деньги текли к нему рекой, и всякий раз, как ему случалось проходить мимо фонарного столба, на котором повесили незадачливого президента, он в знак приветствия залихватски махал ему рукой.
— Великий был человек, — говаривал он. — Когда-нибудь ему поставят памятник.
Из моего рассказа вы, вероятно, заключили, что к помощи этого удобного и разумного закона обращались одни только женщины, и, стало быть, в Соединенных Штатах именно они, а вовсе не представители сильного пола жаждут сбросить священное ярмо брака. Однако у меня нет оснований утверждать что-либо подобное. Хотя в эту страну устремились за разводом главным образом женщины, я объясняю это тем, что им ничто не мешает отлучиться из дому на полтора месяца (неделя туда, неделя обратно, тридцать дней там), а вот мужчине трудно бросить дела на такой долгий срок. Конечно, мужчины могли бы поехать летом, во время отпуска, но летом стоит жара, к тому же в столице нет площадок для гольфа: не резонно ли предположить, что многие задумаются, а стоит ли развод такой жертвы — месяц без гольфа. Конечно, в «Гранд-отеле» постоянно обретались двое-трое представителей сильного пола, по странному совпадению это были почти всегда коммивояжеры. Вероятно, характер их деятельности позволял им добиваться одновременно двух целей — прибыли и свободы.
Как бы там ни было, факт остается фактом: клиентура «Гранд-отеля» состояла в основном из дам, и, когда эти дамы обедали или ужинали под аркадами патио, делились друг с другом своими семейными неурядицами и пили шампанское, глаз от этой картины было просто не оторвать. Дон Агосто получал баснословные барыши от генералов и полковников (в армии этой страны было больше генералов, чем полковников), от адвокатов, банкиров, коммерсантов и золотой молодежи столицы, ибо все они проводили время в холле и ресторации отеля, любуясь слетевшимися сюда очаровательными созданиями. Но нет в мире совершенства. Непременно вылезет какая-нибудь досадная мелочь, тем более что красавицы, избавляющиеся от своих мужей, склонны проявлять нервозность, что вполне объяснимо. На них иной раз просто не угодишь. Впрочем, следует признать, что сей восхитительный городок, при всех его неисчислимых достоинствах, мог предложить весьма немного в плане развлечений. Имелся всего один кинотеатр, где показывали фильмы, снятые в прекрасном Голливуде бог весть когда. Днем, пожалуйста, консультируйтесь с адвокатами, полируйте ноготки, пройдитесь по магазинам, но вечерами — нескончаемая скука. Многие жаловались, что тридцать дней — слишком долгий срок, а самые молодые и нетерпеливые предлагали адвокатам сделать закон еще более революционным и проворачивать дело за два дня. Однако дон Агосто был очень изобретателен, однажды в порыве вдохновения он нанял оркестрик бродячих музыкантов из Гватемалы, которые играли на маримбе. В мире нет более зажигательной музыки, чем звуки маримбы, ноги сами просятся в пляс, и стоило музыкантам заиграть, как очень скоро все свободное пространство в патио заполнили танцующие пары. Ясно как день, что трех кавалеров-коммивояжеров для двадцати пяти дам было мало, зато к их услугам оказались все генералы города, все полковники, вся золотая молодежь. Танцевали все они божественно, и у всех были большие черные глаза с поволокой. Часы летели, дни мелькали с такой быстротой, что оглянуться не успеешь, как месяц уже подошел к концу, многие дамы, прощаясь с доном Агосто, признавались, что с радостью остались бы здесь подольше. Дон Агосто сиял. Он любил, когда люди веселятся. Гватемальские музыканты стоили во много раз дороже, чем он им платил, и когда он любовался, как его гостьи танцуют с мужественными офицерами и галантными молодыми людьми, сердце его ликовало. Бережливый дон Агосто выключал электрический свет на лестницах и в коридорах своего отеля в десять вечера, вследствие каковой меры мужественные офицеры и галантные молодые люди замечательно усовершенствовались в знании английского языка.
Словом, в стране царил нескончаемый праздник, брачный сезон независимо от времени года, да простят мне этот избитый штамп, но, право же, он сам собой напрашивается, и так все продолжалось, пока в один прекрасный день мадам Корали не решила, что с нее довольно. Всем известна старая истина: что одного лечит, другого калечит. Мадам Корали принарядилась и пошла к своей подруге Карменсите. Изложила ей в нескольких красноречивых словах цель своего визита, и Карменсита кликнула служанку и велела ей тотчас бежать к Ла Горде и привести ее сюда. Надо обсудить нечто чрезвычайно важное. Ла Горда, особа весьма корпулентная и с густыми усами, явилась незамедлительно, и три подруги за бутылкой малаги провели военный совет. Следствием этого совета явилось написание письма президенту, в котором они просили его об аудиенции. Президент был дюжий малый, слегка за тридцать, всего несколько лет назад он работал грузчиком в одной из американских компаний, своего же нынешнего высокого положения добился благодаря природному красноречию и талантливому применению револьвера в тех случаях, когда надо было убедить кого-то в своей правоте или подчеркнуть важность сказанного. Один из секретарей положил перед президентом упомянутое письмо, и он расхохотался.
— Что нужно от меня этим старым жабам?
Однако президент был добродушен и незаносчив. Он всегда помнил, что избран народом как один из сыновей народа, дабы защищать интересы народа. К тому же в нежной младости он сколько-то времени служил у мадам Корали мальчиком на побегушках. И потому сказал своему помощнику, что примет просительниц на другой день в десять утра. Просительницы явились в назначенный час во дворец, и их повели по роскошной лестнице в приемную; сопровождающий дам чиновник осторожно постучал в дверь; в двери открылось зарешеченное оконце, выглянул настороженный глаз. Президент хотел по возможности избежать судьбы своего предшественника и, принимая посетителей, соблюдал все мыслимые меры предосторожности, кто бы к нему ни пришел. Чиновник назвал имена трех дам, дверь открылась, точнее сказать, слегка приоткрылась, и дамы скользнули в щелку. Они оказались в великолепном кабинете. Повсюду сидели за маленькими столиками и лихо строчили на машинках помощники президента без пиджаков и с двумя револьверами за поясом — один справа, другой слева. Несколько вооруженных до зубов молодых людей читали газеты, раскинувшись на кушетках, и курили сигареты. Президент, тоже без пиджака и с револьвером па ляжке, стоял посреди комнаты, засунув большие пальцы за проймы жилета. Он был высокий статный мужчина, красивый и даже осанистый.
— Que tal? — приветливо воскликнул он, сверкнув своими белыми зубами. — Что привело вас ко мне, дорогие сеньоры?
— Вы прекрасно выглядите, дон Мануэль, — сказала Ла Горда. — Красавец мужчина, залюбуешься.
Он обменялся с дамами рукопожатием, а его помощники прервали свою напряженную деятельность, откинулись на спинки стульев и замахали руками, радушно приветствуя трех дам. Дамы были их старинные приятельницы, и хотя в приветствиях сквозила насмешка, они от души радовались их приходу. Настало время открыть вам — конечно, я мог бы облечь свое признание в столь деликатную форму, что вовсе сбил бы всех с толку, но признаваться, так признаваться начистоту, — словом, настало время открыть вам, что наши дамы были содержательницами трех самых респектабельных борделей в столице этого свободного и независимого государства. Ла Горда и Карменсита были испанки и потому одеты очень строго, в черное, с черными шелковыми мантильями на голове, а вот мадам Корали была француженка, на ней была маленькая шляпка без полей. Все три дамы достигли зрелого возраста, все три держались очень благопристойно.
Президент усадил посетительниц и предложил им мадеру и сигареты, но они отказались.
— Нет, дон Мануэль, благодарим вас, — сказала мадам Корали. — Мы пришли к вам по делу.
— В таком случае, сеньоры, я к вашим услугам.
Ла Горда и Карменсита взглянули на мадам Корали, мадам Корали посмотрела на Ла Горду и Карменситу. Те кивнули, и мадам Корали поняла, что они поручают ей говорить от их имени.
— Что ж, дон Мануэль, расскажу вам о наших бедах. Мы много лет трудимся не покладая рук, и никогда ни у одной из нас не случилось хотя бы малейшего скандала, который бы бросил тень на наше доброе имя. На всем Американском континенте не найдешь заведения с такой безупречной репутацией, как у наших, этот прекрасный город может по праву ими гордиться. Лично я истратила в прошлом году пятьсот долларов на огромные зеркала, которыми украсила свой главный зал. Мы пользуемся всеобщим уважением, исправно платим налоги. И вдруг у нас отнимают плоды наших трудов, легко ли это вынести? Скажу со всей прямотой: мы столько лет верой и правдой служили обществу, а теперь нас подвергают неслыханному унижению. Это несправедливо!
Президент был потрясен.
— Корали, моя дорогая, о чем вы? Я ничего не понимаю. Неужели кто-то посмел нарушить закон и вымогает у вас деньги сверх причитающихся налогов и без моего ведома?
Он подозрительно сощурился на своих помощников. Помощники попытались изобразить полнейшую невинность и хотя действительно были ни в чем не виноваты, глаза у них шкодливо забегали.
— Именно от закона, дон Мануэль, мы и пришли к вам искать защиты. Нам грозит разорение.
— Разорение?
— С тех пор, как начал действовать этот новый закон о разводе, наше дело пришло в полный упадок, впору закрывать наши прекрасные заведения.
И мадам Корали объяснила в выражениях предельно откровенных, я попытаюсь их по возможности смягчить, что такое бедственное положение создалось из-за этих красоток иностранок, они заполонили город, и три первоклассных заведения, за которые она и ее подруги исправно платят и коммунальные, и государственные налоги, начисто лишились клиентов. Светские молодые люди предпочитают проводить вечера в «Гранд-отеле», где им за сладкие слова дарят удовольствия, которые в уважающем себя заведении оплачиваются звонкой монетой.
— Кто же их обвинит? — возразил президент.
— Их я не обвиняю, — воскликнула мадам Корали. — Я виню этих бесстыдниц. Они не имеют права приезжать сюда и отнимать у нас кусок хлеба. Дон Мануэль, вы не какой-нибудь чванливый аристократ, вы один из сыновей народа, что будет говорить страна, если вы позволите штрейкбрехершам вытеснить нас из нашего дела? Разве это честно, спрашиваю я вас, разве справедливо?
— Но я-то что могу сделать? — удивился президент. — Не держать же их тридцать дней в номерах под замком? Разве я виноват, что у этих иностранок нет ни стыда, ни совести?
— Будь они бедные — еще ладно, — сказала Ла Горда. — Бедные девушки вынуждены зарабатывать себе на жизнь. Но заниматься таким делом по собственной доброй воле, когда тебя никто не принуждает? Не понимаю, хоть убей.
— Опасный, безнравственный закон, — сказала Карменсита.
Президент вскочил со стула и упер руки в боки.
— Вы что же, просите меня отменить закон, который дал мир и процветание нашей стране? Да, я вышел из народа, народ меня избрал президентом, и благоденствие моего отечества для меня превыше всего. Развод — наша главная статья дохода, закон отменят только через мой труп.
— Пресвятая Дева Мария, до чего мы докатились, — прошептала Карменсита. — Две мои дочери воспитываются в монастыре в Новом Орлеане. Конечно, в нашем деле не обходится без неприятностей. Но меня согревала надежда, что дочери удачно выйдут замуж, и когда настанет время мне уйти на покой, управлять заведением станут они. Может быть, вы думаете, их держат в новоорлеанском монастыре даром?
— А кто будет платить за обучение моего сына в Гарварде, если мне придется закрыть мой дом, ответьте, дон Мануэль? — вопросила Ла Горда.
— Что касается меня, — бросила мадам Корали, — мне все равно. Я вернусь во Францию. Моей горячо любимой матушке восемьдесят семь лет, вряд ли она проживет долго. Я скрашу ей остаток дней, старушка будет счастлива. Но с нами обошлись несправедливо, и это тяжело. Дон Мануэль, вы провели в моем доме столько веселых вечеров, и у меня сердце разрывается оттого, что вы позволили нанести нам такой удар. Не вы ли признались мне, что пережили счастливейший день вашей жизни, когда вошли почетным гостем в заведение, где когда-то были мальчиком на побегушках?
— Я и не отрицаю. Я тогда всем поставил шампанское.
Дон Мануэль принялся расхаживать взад и вперед по огромному кабинету; он погрузился в глубокую задумчивость, время от времени делал решительные жесты и что-то восклицал.
— Да, я вышел из народа, и я народный избранник, — наконец объявил он, — а приезжие распутницы — штрейкбрехерши. — Он остановился перед своими помощниками и гневно стукнул себя кулаком в грудь. — На мое правление легло позорное пятно. Мы не можем допустить, чтобы неквалифицированная рабочая сила из-за рубежа отнимала кусок хлеба у нашего честного, трудолюбивого народа, это против моих принципов. Достойные сеньоры правильно поступили, что обратились ко мне с просьбой защитить их. Я немедленно прекращу скандал.
Конечно, речь президента была очень эффектна и полна критики в собственный адрес, однако все понимали, что это одни слова, все как было, так и останется. Мадам Корали припудрила нос и оглядела эту командную высоту лица в зеркальце.
— Я хорошо знаю человеческую природу, — произнесла она, — и этих дамочек я тоже понимаю, они просто бесятся от безделья.
— Можно оборудовать поле для игры в гольф, — робко предложил кто-то из помощников. — Но гольф займет их только днем.
— Если им так нужны мужчины, — сказала Ла Горда, — пусть привозят их с собой.
— Caramba! — вскричал президент и вдруг замер. — Вот он, выход!
Ох и изобретателен он был, ох и хитроумен, иначе разве достичь бы ему такого высокого положения. Он весь сиял от радости.
— Внесем поправку к закону. Мужчины будут приезжать, как и раньше, без всяких препятствий и препон, а вот женщины — только в сопровождении мужей или с их письменного согласия. — Он увидел ужас на лицах своих помощников и успокаивающе поднял руку. — Иммиграционные власти получат распоряжение толковать слово «муж» со всей возможной снисходительностью.
— Maria Santissima! — воскликнула мадам Корали. — Если они будут приезжать с другом, друг не потерпит третьего лишнего, и наши клиенты вернутся туда, где столько лет были желанными гостями. Вы великий человек, дон Мануэль, вам обязательно поставят памятник.
Нередко самые головоломные сложности разрешаются до смешного просто. Поправку к закону очень быстро приняли в соответствии с предложениями, которые внес дон Мануэль, и хотя вольно раскинувшаяся под солнцем столица этой свободной и независимой страны по-прежнему благоденствовала и процветала, будто ее щедро осыпали дарами из рога изобилия, мадам Корали получала доход от своей полезной деятельности, дочери Карменситы завершили образование в дорогом монастыре в Новом Орлеане, а сын Ла Горды успешно окончил Гарвард.

1926

одно международное исполнение одной песни

в самом начале почти даже хорошего советского худфильма "Дневник Калоса Эспинолы" (1976) про трудную судьбу латиноамериканского мальчика и счастливую жизнь в СССР, дети в нашей гостеприимной интернациональной школе-интернате поют под гитару песню на испанском языке.
Когда я смотрел это ребенком, я не знал, что песня - Виктора Хары "Levantate Y Mira A La Montaña" ("Молитва землепашца"). Но видел, что поют очень хорошо. Потом, много позже, понял, что половина детей - советские, играющие латиноамериканских...
Настоящие латинские дети пели песню так серьезно потому, что знали - за такую отрубают руки (исторически Виктору Хара переломали пальцы прикладом). А советские - потому, что трудные слова и нельзя отстать от латинских:)
- Наверное, ностальгическая тема? - Хотя, не думаю.