March 23rd, 2019

плакун-трава

- надежно идентифицирована: это дербенник иволистный. Как плакала Богородица по Сыну, утиралась ею. И сама она теперь плачет: на изнанке листов дербенника есть устьица, из которых выступают прозрачные капли. "Плакун-трава всем травам мати. Рвут ее на Иванов день, руками - железа не терпит - с приговором. И надо быть чистым (- а на Ивана Купалу это трудно. - germiones_muzh.). Растет по лугам и по рекам и подле болот, вышиною в аршин и ниже. Цвет красновишневой или багровой. Корень вельми крепок". Отведет беду и вылечит - не станет скот вертеться и дети заснут, прямым будет путь и нечистый дух не коснется...
- Плакун-трава берет на себя ваше горе и боль; плачет за вас своими слезами. - Поверье такое.

перстень-печать короля вестготов Алариха II (ок.466 - 507) на сапфире

сапфирная печать-перстень короля вестготов Алариха II относится к той эпохе, когда драгоценное украшение одновременно было знаком власти - духовной или мирской. - Нетолько красивой игрушкой властелина. А потому должно было быть величественным и простым. В шестидесятикаратном сапфировом кабошоне вырезан инталией-углублением портрет мальчика, каким Аларих был поднят на щит и сел на престол. На выпуклом отпечатке в воске это щекастый спокойный отрок с короткой римской стрижкой, в украшенном панцире. Но есть тайна в этом камне: направьте в него свет - и увидите Алариха как ангела. Лишняя плоть осталась в воске: теперь он воздушен и весь напряженное тихое вниманье, как лесная вода... Вкруг лика идет надпись, краткая как человеческая жизнь, прерванная мечом франка Хлодвига в битве при Вуйе в 507. "Аларих король готов".
И всё.

ЧЕРЕЗ САХАРУ И СУДАН НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ (1902). - XI серия

ГЛАВА XI.
ПЛЕННИЦА ОБЕЗЬЯН
на поле сражения, которое было теперь ярко освещено электрическим светом, валялось несколько трупов. Это были обезьяны. Теперь уже не могло быть сомнения в том, кто были эти черные, мохнатые существа, которые произвели внезапное нападение на воздушный корабль. Воздухоплаватели одержали победу, но заплатили за нее дорогою ценой, так как Фарльган валялся на дне корзины без сознания, а Рене каким то непонятным образом исчезла.
Д'Экс остановил машину, и свет погас. Корзину освещали теперь только электрические лампочки, свет которых казался слабым и тусклым среди внезапно воцарившегося мрака. Пеноель с помощью Збадьери перенес раненого Фарльгана на койку и принялся приводить его в чувство, что ему удалось довольно скоро. Пеноель перевязал механику голову и сообщил д'Эксу, что, по счастью, рана -- пустая царапина.
-- Только бы не сделалось лихорадки, -- сказал он,-- в этих местах она бывает злокачественная. Но я думаю, что с помощью наших медикаментов мы успешно одолеем ее.
-- Счастливо отделался, дружище,-- заметил д'Экс Фарльгану.-- Попади эта проклятая обезьяна чуть-чуть ниже, она вышибла бы вам глаз.
Успокоившись за Фарльгана, воздухоплаватели внезапно вспомнили о Рене. "Где Рене?" -- спросилъ д'Экс -- Рене? Не знаю... где нибудь тут. Рене, Рене!-- кричали все. Но Рене исчезла. Теперь Пеноель вспомнил, что слышал крики о помощи. Несомненно это был голос Рене. Но куда же она девалась? Пеноель сам не веря себе, высказал предположеніе, что Рене похищена обезьянами. Не теряя ни минуты, он и Збадьери спустились вниз и тщательно осмотрели чащу кустарника вокруг шара, но не нашли в ней ничего, кроме разных разбросанных вещей и инструментов, которые послужили обезьянам метательными снарядами во время нападения на воздушный корабль. Вернувшись назад после бесплодных поисков, они захватили с собою подобранные вещи, находившиеся, большею частью в самом плачевном состоянии.
Заря уже занялась, и встревоженные воздухоплаватели решили подождать восхода солнца, чтобы продолжать поиски, а покамест они занялись уборкой трупов обезьян и осмотром снастей воздушного шара, которые, к счастью, оказались неповрежденными, также как и оболочка шара.
Когда солнце показалось над горизонтом, трое путешественников: д'Экс, Збадьери и Пеноель, захватив с собою Стопа, на чутье которого они полагались, отправились на поиски. Фарльган, почти совсем оправившийся от раны, но немного ослабевший вследствие потери крови, остался стеречь воздушный шар и Энока, который оставался все время связанным.
Спустившись на землю, д'Экс взял собаку на цепь, дал ей понюхать вещь, принадлежавшую Рене, и сказал: ищи!.
Умное животное поняло, чего от него требуют, и тотчас же, описав круг вокруг места битвы, потянуло по следу. Вдруг собака повернула по направлению к югу и побежала туда, тщательно обнюхивая землю.
-- Нет сомнения,-- сказал д'Экс,-- Стоп нашел след Рене.
Доверяя инстинкту собаки, воздухоплаватели беглым шагом двинулись вслед за ней. Собака бежала по опушке леса, сильно натягивая цепь, она долго вела их, не давая им вздохнуть. Иногда она останавливалась, словно в нерешительности, обнюхивала землю во всех направлениях, затем снова пускалась бежать.
Оазис, по которому шли путешественники, мало отличался от окружающей степи,-- только растительность тут была гуще и обильнее. Но за опушкою леса деревья встречались редко, и почва была покрыта высокими травами, затруднявшими движение. Единственные крупные животные, которых встретили путешественники в это утро, были страусы. Впрочем, они видели их только издали, потому что пугливые птицы быстро исчезли за холмами, окаймлявшими с запада равнину.
Шар исчез из виду вскоре после того, как путешественники обогнули опушку леса. Деревья скрывали его отъ глаз. Путешественники шли молча; никому не хотелось говорить под влиянием мучительного чувства тревоги, обуявшего их. Збадьери вообще был молчалив, да притом же он лишь с трудом изъяснялся по французски, а Пеноель был погружен в грустные размышления. Д'Экс держал собаку, и все его внимание было поглощено ее движениями.
Так шли они, пока не добрались до скалистой гряды, подобно барьеру, преградившей им путь. Собака бросилась прямо к этим скалам, выказывая все признаки сильнейшего возбуждения. Д'Экс остановился. Перед ним возвышалась почти вертикальная стена утесов, тянувшаяся далеко к востоку. Внизу в разных местах чернели отверстия, представлявшие как бы входы в пещеры, но по близости не видно было ни одного живого существа. Хотя местность казалась совершенно пустынной, тем не менее пещеры легко могли служить убежищем для диких зверей, присутствие которых почуяла собака; беспокойство ее усиливалось все более и более.
-- Друзья,-- сказал д'Экс,-- если Стоп не ошибся, то он привел нас к месту, где находится Рене. Однако страх, выказываемый собакой, заставляет предполагать присутствие в пещере весьма опасных обитателей, и поэтому мы должны быть осторожны. Очень возможно, что пещеры имеют между собою сообщение внутри, и поэтому, если мы войдем через один вход, непріятель может устремиться к другому выходу и увлечь с собою Рене. Я думаю, что ее похитила...
-- Человекоподобная обезьяна!-- воскликнул Пеноель.
-- Я думаю то же самое,-- ответил д'Экс,-- нам придется иметь дело с опасным противником. Прежде всего мы должны отрезать ему выход, для того чтобы он не мог убежать со своею добычей, а затем мы постараемся захватить его врасплох и помешать ему умертвить свою жертву. Я предлагаю следующее: войдем в пещеру через разные входы, и тот, кто первый увидит чудовище, пусть стреляет в него. Конечно, надо запастись большим хладнокровием и, главное, стрелять без промаха.
План капитана был сопряжен с большими опасностями. Он требовал верного глаза и твердой руки, для того, чтобы не растеряться, очутившись лицом к лицу со страшною африканскою обезьяной. Но никто из его спутников не думал о собственной безопасности. Каждый думал о спасении Рене, с мучительным чувством тревоги думая об ее участи.
Было решено, что Збадьери войдет в левое отверстие, д'Экс в правое, а Пеноель в среднее; Стоп, освобожденный от цепи, получил приказание следовать за своим господином.
Трое друзей молча вступили в темные отверстия, держа ружья наготове, чтобы выстрелить при первой угрозе опасности. Кругом царило безмолвие смерти.
Д'Экс сделал несколько шагов и остановился прислушиваясь к тишине. Мало по малу глаза его привыкли к темноте, господствовавшей в пещере, и капитан получил возможность различать очертания окружающих предметов. Пеноель, вошедший в среднюю пещеру, тотчас же убедился, что она сообщается с двумя другими. Едва он успел добраться до середины пещеры, как услышал слева страшный крик и треск разламываемого дерева. Очевидно, враг напал на Збадьери, прежде чем тот успел выстрелить.
Броситься на помощь к арабу через узкий коридор, соединяющий обе пещеры, было для Пеноеля делом одной минуты. Но когда он вбежал в пещеру, где находился араб, глазам его представилось страшное зрелище. Громадная человекообразная обезьяна обхватила Збадьери своими мощными руками, и только благодаря своей богатырской силе Збадьери еще держался на ногах и продолжал бороться с обезьяной. Тут же валялось его ружье, разломанное в щепки. Одним прыжком Пеноель очутился возле борющихся и выстрелил почти в упор в затылок чудовища. Обезьяна рухнула на землю и через несколько мгновений испустила дух.
-- Слава Аллаху!-- сказал Збадьери, обращаясь к Пеноелю:-- Аллах да вознаградит вас!
Оба осмотрели пещеру, но кроме убитой обезьяны не нашли в ней ничего.
Между тем д'Экс пробирался ощупью по узкому длинному коридору, который углублялся в гору все дальше и дальше; становилось все темнее, д'Экс уже ничего не мог различить. Вдруг он наткнулся на какой то мягкий предмет и нащупал рукою что то шерстистое, напоминавшее фланелевую ткань. Он нагнулся и убедился сейчас же, что перед ним лежало человеческое существо, распростертое на земле без движения.
Кто же это мог быть, как не Рене! Обрадовавшись находке своего юного спутника, капитан совершенно забыл об окружающей опасности. Подняв Рене на руки, он торопливо двинулся к выходу. Он слышал ее дыхание, значит, она была жива, и это наполняло его сердце радостью. Бережно положил он свою ношу на траву около пещеры и принялся приводить девушку в чувство. Рене раскрыла глаза как раз в тот момент, когда Пеноель и Збадьери, забрызганные кровью убитой обезьяны, показались у выхода пещеры.
Нечего и говорить, что радость их не имела границ. Никто ведь, не надеялся найти Рене здоровой и невредимой. В этом странном плену у похитившей ее гориллы она подвергалась такой ужасной опасности, что одна мысль об этом приводила ее спутников в содрогание. Однако горилла не причинила молодой девушке никакого вреда (- она только решила сделать из нее новый половичок. - germiones_muzh.), и Рене только от испуга лишилась чувств.
Едва Рене пришла в себя, Пеноель рассказал ей, как они ее искали в пещерах, и как Забадьери попал в лапы гориллы. Но теперь им нечего бояться, потому что горилла убита. (- я чтото непонял: где остальные обезьяны? Уступили Рене одной горилле и ушли по делам? – germiones_muzh.)
Рене созналась, что она поступила опрометчиво, сменив без разрешения капитана Збадьери. Но ей так хотелось дать отдых дяде. Она никак не думала, что им может угрожать какая нибудь опасность, раз шар стоит на якоре над пустынном оазисом. Она сама не заметила, как уснула и проснулась только от того, что ее обхватили чьи то огромные и мохнатые лапы. Увидев перед собою морду страшного чудовища, Рене издала слабый крик и затем лишилась чувств. Что было дальше, она не помнила.
Воздухоплаватели отдохнули на опушке леса. Затем Рене объявила, что она уже настолько оправилась, что может итти сама, и все тронулись в обратный путь, предшествуемые Стопом, которого в награду за его услугу оставили на свободе.
Несмотря на то, что все окончилось благополучно, д'Экс все таки ощущал какую то смутную тревогу. Он боялся новых несчастий, новых затруднений как раз теперь, когда цель путешествия была так близка! Его смущала мысль, что воздушный шар остался под охраною одного раненого Фарльгана. Мало ли что могло произойти во время их отсутствия? Капитан не думал об этом, пока все его мысли были сосредоточены на поисках Рене, но теперь тревога снова овладела им, и д'Экс невольно ускорял шаги, торопясь поскорее достигнуть стоянки воздушного шара. Рене, поддерживаемая своим дядей, едва поспевала за ним.
(- так догадались наконец все что она девушка или нет??? - Похоже, нет… Вот дебилы! А еще франзузы и арап! Капитан так вообще на руках ее держал уже. А ему явно пора жениться! Идиот. – germiones_muzh.)
Наконец они обогнули лес, скрывавший от их взоров воздушный корабль. Д'Экс вперил тревожный взор в даль, где несколько часов тому назад над деревьями возвышался воздушный шар.
Предчувствия его оправдались, шара не было видно.
Он исчез!..

ЛЕО ДЭКС (ЭДУАР ДЕБЮРО. 1864 - 1904. офицер и воздухоплаватель)

ДЖОВАННИНО ГВАРЕСКИ

ФРЕСКА
сегодня я повел семью в огромный строящийся дворец ***. Названия его я не говорю, иначе все отправились бы туда, чтобы все увидеть своими глазами, а я умер бы со стыда. Однако не будем торопить события, а поговорим-ка лучше о художнике Марио, которого еще несколько часов назад я считал своим другом.
Этот бородач, известный как карикатурист, на самом деле один из самых отменных в Италии художников, пишущих фрески. Вернее, он таковым был. Сейчас же этот скверный тип потерял в моих глазах всякую ценность, и я даже не доверил бы ему побелку своей кухни.
А вы, любимые читатели, должны поверить, что раз Джованнино столь суров к бородатому рисовальщику фресок, у него на это есть веские основания. Я знаком с Джованнино с рождения и знаю, что, хотя он толстый и вспыльчивый, у него мягкое сердце.
Дело в том, что несколько месяцев назад я отправился в строящийся дворец*** посмотреть на грандиозные фрески, которые, говорили, тот тип создавал в зале чести вышеуказанного здания. Я застал художника за работой над картоном: речь шла об одной торжественной аллегорической композиции с господами и госпожами, лишенными одежды, но имеющими большую значимость. Нечто солидное, написанное уверенной рукой.
Мы поздоровались, и я напомнил ему об одном старинном обещании.
— А как же мой портрет, когда ты его напишешь?
Злодей поставил на мольберт кусок картона и начал над ним трудиться при помощи угля:
— Стой там… Я тебя набросаю углем, а дома нарисую тебя сангиной. Будь серьезным: ты, когда смеешься, похож на идиота.
Несколько минут, и серьезный-серьезный Джованнино смотрел на меня с кусочка картона. Я ушел довольный.
Вот и все: сегодня я отправился со своей семьей посмотреть фрески, которые уже, наверное, были готовы. Как только мы остановились перед большой стеной, на которой переливались гармоничные цвета, я услышал голосок Альбертино:
— Папуйя бац-бац мяу-мяу синьоина баица, папуйя бес станов, синьоина бес станов, сматъи, сматъи.
Перевести эту речь было невозможно. Может быть, что-нибудь пришло бы на ум, если бы я изучил фреску, на которую Альбертино торжественно указывал пальцем.
«Сматъи, сматъи» означает «смотри, смотри», и это не могло иметь никакого особого отношения к вышеупомянутой фреске. Поэтому необходимо было перейти к сути дела и начать, например, с «синьоины», вернее, «синьорины», которая два раза упоминалась в монологе: первый раз, потому что боялась кота («синьоина баица мяу-мяу»), затем — потому что она была без штанов («синьоина бес станов»: то есть «синьорина без штанов»).
И в самом деле, в центре аллегории находилась абсолютно голая синьорина, на которую взволнованно смотрела зверюга на четырех лапах, которая и могла быть котом, упомянутым Альбертино.
Потом я отыскал и «папуйю», который не просто был без штанов («папуйя бес станов»), но и бил кота («бац-бац мяу-мяу»), которого боялась синьорина. Итак, перед обнаженной девушкой стоял обнаженный мужчина, который копьем колол шкуру зверюги. Я удивился: почему же Альбертино говорил о «папуйе»?
Тогда я посмотрел, как следует: обнаженным мужчиной (Прогресс), который колол зверя (Варварство), чтобы открыть путь даме (Цивилизации), был я.
Подлый бородатый художник должен был дать лицо Прогрессу, и дал мое, так как он четко нарисовал его в тот день углем.
И если уж для изображения Прогресса он выбрал меня, то мог бы подумать и о моей чести. То обстоятельство, что Прогресс ходил абсолютно голым, принесло мне большие неприятности.
— Ты бы мог хотя бы надеть трусы! — с отвращением заметила прелестная хранительница моего гардероба.
Я даже не успел объяснить, что Прогресс в трусах был бы еще смешнее:
— А это что за голая женщина рядом с тобой?
— Цивилизация, — объяснил я.
— Грязная развратница, — заявила она. — Оба вы подлецы!
Вместе с нами была синьора Камилла, наша соседка по дому. Синьора Камилла вслух заметила:
— Неплохо устроились, однако. Кто бы мог подумать?!
— Синьора!.. — возмущенно прервала ее создательница Альбертино. — Что бы вы ответили, если бы я такое сказала о вашем муже?
— Мой муж не разгуливает нагишом по фрескам.
Тем временем Альбертино, гордый своим открытием, делал хорошую рекламу отцовской доблести. Всем входящим в зал людям он показывал сначала Прогресс, потом меня и кричал:
— Папуйя бац-бац мяу-мяу. Папуйя бес станов!
— Очень похож! — восклицали люди. — Великий художник этот Марио!
Дома я обнаружил большой пакет: это был мой портрет, выполненный сангиной.
— Кто это? — спросила создательница Альбертино, внимательно рассмотрев портрет. — Похож на доктора Броджетто. Только очков ему не хватает.
— Это маёзенсик! («это мороженщик») — объявил Альбертино.

СТЕКЛЯШКИ

иногда я хожу гулять к пристани, размахивая парализованной рукой и поднимая песчаную пыль протезом, пристегнутым к бедру. Потею я во время таких прогулок страшно, а потом пью со старыми шлюхами в прибрежном подвальчике. В такие дни меня гложет печаль. Я чувствую себя разбитым, а если и смеюсь, то громко, с надрывом.
Треть моего лица сожжена во время аварии… Мне еще потом пересаживали кожу на груди. Из-за изуродованной нижней челюсти я, если говорю громко, страшно картавлю. Хирурги не особенно старались, когда латали меня. Еще должен признаться, у меня волосатая грудь, похожая на кусок медвежьей шкуры. А борода на правой щеке начинает расти сразу под глазом. Она у меня рыжая, на шее вьется, на груди волос бурый. Кончики ушей загорели и по цвету как бронза, хотя кожа у меня светлая.
Причина моих прогулок (если так можно назвать эти походы) - желание покрасоваться, устроить отвратительное представление, а потом разобидеться на весь мир. Но большую часть времени я провожу на природе или в домике, который Подводная Корпорация выделила мне вместе с пенсией. Коврики у меня турецкие, кастрюли - медные. Есть еще книги и магнитофон, хотя я давным-давно его не включал…
Часто по утрам поднимается золотистый туман, и я спускаюсь на берег, брожу босиком вдоль прибоя в поисках стекляшек - осколков бутылок, обточенных морем.

* * *
В то утро поднялся туман, и солнце напоминало медную монету. Я бродил среди скал, любовался заливом. Там, в пене прибоя, нежилась девушка.
Моргнув, я пропустил момент, когда она неожиданно села. Длинные прорези жабр на ее шее закрылись и остались видны лишь кончики щелей на спине, чуть повыше лопаток. Остальное скрыли волосы - копна мокрой вьющейся меди.
- Что ты тут делаешь, а? - спросила девушка, прищурив голубые глазки.
- Ищу стекляшки.
- Что?
- Осколки стекла, обточенные морем. Вон смотри!
Я пальцем ткнул в ее сторону, а потом боком, словно краб, спустился к самой воде, приволакивая негнущуюся ногу.
- Где ты их увидел? - завертела головой незнакомка, наполовину высунувшись из воды. Ее перепончатые пальцы подцепили горсть черных камешков.
Холодная вода омыла мне ноги, когда я наклонился и поднял стекляшку молочного цвета, лежавшую возле ее локтя. Девушка ведь и не взглянула туда. Она встрепенулась. Наверное, решила, что я замыслил что-то недоброе.
- Теперь видишь?
- Что… что это? - Она вытянула холодную руку. На мгновение молочную «драгоценность» и мою перепончатую лапу накрыла ее ладошка. (Да, да! Все так и было. Такие мгновения кажутся удивительными, а потом мы долго-долго с болью в сердце вспоминаем их.) Она тут же отдернула руку.
- Стекляшка, - сказал я. - Ты знаешь, что все бутылки из-под кока-колы, винные бутылки и стеклянные банки выбрасывают в море?
- Я видела только бутылки кока-колы.
- Волны разбивают их о камни. Течения мотают осколки по песчаному дну, стачивая углы, изменяя форму. Иногда происходят химические реакции, и стекло теряет цвет. А другой раз на стекле проступают прожилки, и кажется, что к нему прилипли снежинки. Некоторые стекляшки вода обтачивает, и они напоминают кораллы. Когда же они высыхают, то становятся мутными, матовыми. Положи их в воду, и произойдет чудо.
- Ого! - Незнакомка вздохнула так, словно грубый треугольный обломок на моей ладони был настоящей драгоценностью.
Потом девушка посмотрела мне в глаза, моргнула слезящимися глазами. (Мы, амфибии, лучше видим под водой.)
А потом нерешительно протянула руку к тому месту на моей ноге, где начинались перепонки. Кто я такой - вот что она хотела узнать. Выглядел-то я ужасно, но в ее сердце мой отвратительный лик вызывал лишь печаль.
Ее значок (грудь девушки слегка вибрировала, как всегда в первые минуты, когда после долгого пребывания под водой вновь начинаешь дышать легкими) сказал мне, что она - техник-биолог. У меня дома тоже хранится форма из искусственной чешуи. Она лежит на дне сундука с бельем. Но у меня значок глубоководника… Однако я не ношу форму и обычно гуляю в очень потертых джинсах и красной рубахе без кнопок.
Девушка дотянулась до моей шеи, отогнула воротник рубахи и коснулась жаберных щелей, провела по ним холодными пальцами.
- Кто ты?
Наконец-то она решилась спросить меня об этом!
- Кэйл Свенсон.
Незнакомка отшатнулась.
- Ты тот, кто ужасно… Мы помним про тебя… - Она замолчала.
Когда вода коснулась стекляшки, обломок засверкал точно так же, как при моем имени трепетали души и чувства тех, кто хоть раз в жизни выходил в море. Согласно последним данным, ныне в Морском Дивизионе насчитывалось семьсот пятьдесят тысяч человек. Всем им имплантировали жабры и перепонки, а потом отправили на глубину, где нет штормов; расселили вдоль побережий континентов.
- Ты живешь на берегу? Где-то неподалеку? Но раньше…
- Сколько тебе лет?
- Шестнадцать.
- Я был на два года старше тебя, когда все это случилось.
- Тебе тогда было восемнадцать?
- А теперь в два раза больше… Нет… Пожалуй, это случилось лет двадцать назад… Давным-давно.
- Люди до сих пор помнят о том извержении.
- А я почти все забыл. В самом деле… Скажи, ты любишь музыку?
- Ага.
- Отлично! Пойдем ко мне, послушаешь записи. Я заварю чай. Посидим до обеда…
- В три я должна доложиться в Штабе. Тарк будет инструктировать Джонни и его бригаду, как прокладывать кабель на большой глубине. - Девушка улыбнулась. - Но я могу поймать отлив и добраться туда за полчаса. Значит, мне надо уплыть в два тридцать.
По дороге к моей хижине я узнал, что зовут ее Ариэль. Она решила, что мой дворик очарователен, а мозаика восхитительна. «Ох, посмотри-ка!» и «Ты это сам сделал?» Она повторила эти фразы раз десять, не меньше.
(Мозаикой я занимался в первые годы одиночества.) Особенно понравились ей моряки, сражающиеся с китом, и ныряльщик с раненой акулой. Девушка объяснила, что у нее нет времени читать, но книгами, к которым я собрал эти мозаики-картинки, она восхищалась. Долго слушала она мои рассказы. Еще Ариэль много говорила о своей работе, о приручении и использовании глубоководных существ. Потом она сидела на кухне, крутила записи Ennio Morricone. А я уложил два десятка устриц на поддон с солью. К тому времени и чайник засвистел…
Я ведь одинокий калека. Мне редко удается поболтать с красивыми молоденькими девушками…

ГЛАВА ВТОРАЯ
Эй, Джуао! - заорал я через весь мол.
Он кивнул мне из-за своих сетей. Солнце сверкало на его коже, а волосы казались матовыми.
Через лабиринт сетей я пробрался туда, где, словно паук посреди паутины, сидел Джуао. Не отрываясь от работы, он улыбнулся мне. Мозаика, а не улыбка: золотой зуб, белый, черная брешь, желтая кость и снова белый зуб, золотой, белый. Выставив вперед протез, я присел рядом с рыбаком.
- Сегодня я ловил за коралловым рифом, там, где ты говорил, - Джуао снова широко улыбнулся. - Пойдешь ко мне выпить, а?
- Конечно.
- Подожди… Мне осталось работы на пару минут…
Такие рыбаки неопределенного возраста есть в каждой прибрежной деревне. С виду им лет шестьдесят, а на самом деле - сорок. И точно так же они будут выглядеть в восемьдесят. Таков и Джуао… Как-то мы сели считать, сколько же ему лет. Оказалось, он всего на семь часов старше меня…

СЭМЮЭЛЬ ДИЛЭНИ