March 18th, 2019

двое на одного. Африка

Глава XVI. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ СЦЕНА
Махамба получил приказ прогнать хищника. Приказание он должен был выполнить под страхом смерти в течение двух дней.
Вождю надоели хитроумные объяснения, волшебные снадобья и жертвы. Опасность оказалась слишком реальной. Хромой лев выследил вождя, когда тот отправился взглянуть на маисовые посевы. Толстяк избежал смерти благодаря вмешательству одного старого воина, который сунул руку в разинутую пасть льва и вонзил ему ассегай в бок. Старый воин погиб, спасая своего повелителя, а вождь, взбешенный и сконфуженный, заковылял назад, в крааль, предоставив своим спутникам позаботиться об останках героя.
В хромом льве обитал злой дух! Вождь тотчас же пришел к этому выводу и оповестил о нем народ. Почтенный дух предка неспособен наносить оскорбления великому вождю, а хромой лев позволил себе эту дерзкую выходку. Отдышавшись и осушив горшок пива, вождь во всеуслышание вынес приговор льву. Бауэна готов был повести отряд против хромого льва, но у вождя замысел был другой. Пальцем указал он на Махамбу:
- Этого хромого ты называл своим собственным львом. Я приказываю тебе прогнать его к вечеру следующего дня. Если приказание мое не будет исполнено, я убью и тебя, и твоего льва.
Услышав эти слова, многие усмехнулись, желая снискать расположение вождя; а Махамба почувствовал, что жизнь его висит на волоске. Или он убьет льва, или его самого убьют. Ну, что же, этого он ждал! Слишком часто приходилось ему рисковать жизнью, чтобы мысль о смерти его испугала. Однако бессмысленно было умирать, если можно остаться жить. Он удалился, чтобы придумать план борьбы со львом, и после долгих размышлений решил прибегнуть к яду.
У Махамбы не было времени устроить западню; впрочем, он и не надеялся на то, что такой осторожный зверь, как этот хромой лев, попадет в западню. Оставался яд - змеиный яд, так как яд растительный нужно было долго искать и долго варить.
Махамба отправился искать ядовитую змею. В африканских степях водится много змей, но обычно они попадаются на глаза в тех случаях, когда меньше всего их ждешь. В густой траве, где шныряли полевые мыши, Махамба не нашел ни одной змеи. Тогда он пошел вдоль узкого ручья, над которым нависли кусты. В крутых берегах виднелись ямы, выдолбленные зимородками и скворцами. Казалось бы, здесь должны водиться ядовитые змеи, но Махамбе не повезло; он пошел дальше, к тростниковым зарослям.
- Что ты ищешь, следопыт?
Махамба оглянулся и увидел Бауэну, который подкрался к нему сзади.
- Индуна, я ищу хромого льва.
- Ты думаешь, что хромой лев прячется в гнезде болотной птицы? Говори правду!
- Индуна, может ли один человек справиться с хромым львом? Я ищу помощи у ядовитых змей.
- Ха! Ты хочешь взять отравленный ассегай?
- Что же мне делать, индуна? Руки у меня слабые, я не могу убить льва в честном бою. И нет времени устроить хорошую западню. Я видел льва, которого убила маленькая пуля, но ружья у меня нет, а если бы и было, я не умею из него стрелять. Что скажешь, индуна Бауэна? Если я не найду яда, какое оружие мне взять?
- Ассегай, - ответил Бауэна.
Махамба вышел из тростниковых зарослей и пристально посмотрел на индуну.
- Скажи, что у тебя на уме?
Глаза индуны сверкнули.
- Этот хромой лев нарушил мой покой, - сказал он.
- Придет и твой черед, когда хромой меня растерзает, - спокойно ответил Махамба.
- Ха! Мне прикажут повести отряд, а я хочу встретиться с хромым один на один.
Махамба взял понюшку табаку и нравоучительным тоном заметил:
- Умирать никому не хочется. Даже бедному следопыту нравится греться на солнце, есть досыта и пить пиво.
- Я не следопыт, - резко ответил Бауэна.
- Но ты и не охотник на львов. Индуна, неужели ты хочешь попасть в лапы хромого льва?
- Раньше я всажу ему ассегай в брюхо! - злобно крикнул Бауэна.
- Ха! - презрительно отозвался Махамба. - Одного ассегая мало. Яд надежное средство, но шкура отравленного льва никуда не годится. Быть может, мы вдвоем могли бы спасти шкуру льва? Было бы хорошо, если бы бедный следопыт Махамба принес эту шкуру в дар вождю.
Эти слова он произнес нерешительно, но, по-видимому, индуна не был заинтересован в дележе добычи.
- Я хочу убить льва. Шкура мне не нужна - бери ее себе.
- Хорошо. А теперь выслушай, что придумал Махамба.
И хитрый следопыт открыл индуне свой план, не исключавший надежды на спасение, а также и на успех. Махамба должен был отыскать логовище льва и выманить хищника на тропу, где Бауэна устроит засаду и воспользуется удобным случаем, чтобы перейти в наступление. Шансы были равны, если бы Бауэна имел в своем распоряжении ружье, но ассегай и дубинки были жалким оружием по сравнению с клыками и когтями льва.
Спокойно делали они все необходимые приготовления. В течение часа Бауэна оттачивал свои два ассегая, а Махамба пошел осмотреть тропу. Выбрав дерево, на котором не было муравьев, он свернул одеяло и положил его у подножия. Потом натерся соком растения, издающего острый запах, и отправился на разведку. Нужно было отыскать логовище. Поиски он начал с того места, где хромой лев растерзал старого воина. Отсюда следы вели к небольшому лесу на холме. В лес Махамба не рискнул войти: быть может, лев был настороже, а в данный момент следопыт не хотел привлекать внимание хищника. Он обошел вокруг холма и, убедившись в том, что лев находится в лесу, стал ждать.
Наконец раздался пронзительный свист. Бауэна засел в засаде и дал сигнал Махамбе. Следопыт приступил к исполнению самой ответственной части своего плана - он начал выманивать льва из леса. Громко затянул он песню, протяжную и тоскливую, которую распевают туземцы во время долгих переходов. "Ие-хо-ие-хо-хо-ие-ха", - повторял он снова и снова. Шел он по широкой поляне, старательно обходил все кусты и муравейники и зорко смотрел по сторонам. Спустившись с холма, он присел на камень и оглянулся. Льва не было видно, но какая-то птица выпорхнула из травы у опушки леса и улетела, громко хлопая крыльями.
Вдруг Махамба заметил, что справа зашевелились кусты, и, всмотревшись, увидел хищника, скользившего по траве. Приманка подействовала, но лев пошел не по прямой линии, а в обход, чтобы перерезать путь человеку и встретить его у тропинки.
Махамба полетел, как стрела, и отыскал Бауэну, который сидел в засаде у тропинки; прикрытием ему служила большая каменная глыба. В правой руке он держал ассегай и щит, а в левой дубинку и запасный ассегай. Он думал, что лев последует за Махамбой, и приготовил ему достойную встречу, но лев перехитрил людей и пошел в обход.
Пришлось изменить заранее намеченный план. Махамба подошел к дереву, возле которого лежало одеяло, а Бауэна выбрал себе другое дерево. Между ними протекал прозрачный мелкий ручей. Этот ручей падал со скал, пересекал луг, а дальше скрывался в густых зарослях. Лев должен был выйти из зарослей; таким образом он обезопасил себя от неожиданного нападения.
Махамба бросил в воду тяжелый камень, раздался плеск, а охотники воспользовались этим моментом и влезли каждый на свое дерево, причем Махамба не забыл захватить одеяло. В глубокой тишине слышалось журчание ручья и постукивание дятла, долбившего сухую ветку. Вдруг зашелестела трава, и показалась голова хищника, обрамленная великолепной гривой. Лев вышел из зарослей и, наморщив лоб, остановился на тропинке. Потом он обнюхал землю, перешел на другой берег ручья и осмотрелся по сторонам; здесь обрывались следы человека, и у Нгоньямы вид был недоумевающий. Казалось, он задает себе вопрос: куда же исчезла добыча?
Бауэна почуял резкий запах льва, раздул ноздри, поморщился и плюнул. Нгоньяма широко раскрыл желтые глаза, поднял голову и увидел сидевшего на дереве человека. От неожиданности он тихонько заворчал.
- Привет тебе от Махамбы, великий лев! - крикнул следопыт, засовывая в нос щепотку нюхательного табаку.
Лев быстро оглянулся и посмотрел на него. Он не мог понять, как очутились здесь эти два человека, когда он, Нгоньяма, выслеживал только одного. Снова перебравшись через ручей, он подошел к дереву, служившему пристанищем Махамбе.
- Да, да, великий лев, это я, Махамба! Много раз ты меня видел и много раз загонял на дерево, но сегодня мы с тобой встретились в последний раз. Пришел твой конец, великий лев!
Великий лев зевнул. Тяжело опустился он на землю между двумя деревьями, искоса посматривая то на Махамбу, то на Бауэну.
Охотники молча, с глубоким вниманием рассматривали льва. Он лежал неподвижно, опустив голову на вытянутые лапы и прищурив глаза, но оба охотника знали, что он следит за каждым их движением.
Махамба отломил сухую ветку и, прицелившись, бросил ее в льва, а Бауэна последовал его примеру.
Нгоньяма зарычал и зубами вцепился в ветку. Потом в бешенстве вскочил, подбежал к дереву, на котором сидел Махамба, поднялся на задние лапы и вонзил когти в кору. Бауэна соскользнул на землю, поднял камень и швырнул в льва. Через секунду Нгоньяма был на другом берегу ручья, а Махамба в точности повторил маневр индуны. Словно одержимый, лев метался между двух деревьев и наконец атаковал дерево, на котором приютился Бауэна. Тот свесился вниз и нанес ему тяжелый удар дубинкой по голове. Нгоньяма присел на землю и замотал головой. Улучив удобный момент, Махамба подкрался к нему, метнул в него ассегай, а через секунду уже сидел на дереве.
Лев заревел и перепрыгнул через ручей. Ассегай торчал у него в боку. Нгоньяма повернул голову и стал грызть древко, а Бауэна, спрыгнув на землю, метнул свой ассегай, который вонзился в шею хищника.
Тогда Махамба швырнул в льва одеялом; тот, обезумев от ярости, стал его терзать когтями и клыками.
- Вперед! - крикнул Махамба.
Оба спустились на землю; каждый держал в левой руке щит и ассегай, а в правой - дубинку. Тяжелые дубинки рассекли воздух и опустились на голову льва.
Нгоньяма встал на задние лапы. Замахнувшись ассегаем, Бауэна вытянул руку со щитом и рванулся вперед.
Лев ударом лапы выбил у него щит, прыгнул и, вцепившись зубами в бедро индуны, повалил противника на землю.
На помощь подоспел Махамба. Свой ассегай он вонзил между лопатками льва.
- Явума! - крикнул он.
С молниеносной быстротой лев повернулся и нанес удар лапой. Махамба принял удар на щит, но не устоял на ногах и вниз головой полетел в ручей. Он извивался, словно угорь, а лев прыгнул на него, но пролетел мимо и тоже очутился в воде.
Между тем Бауэна с трудом поднялся на ноги. Из раны на бедре струилась кровь. Преодолевая боль, он схватил дубинку и стал осыпать ударами льва, который не сразу мог выбраться на скользкий берег. Нгоньяма вонзил в дубинку клыки, вырвал ее из рук человека и стал грызть. Воспользовавшись минутной передышкой, воин и следопыт бросились к дереву и уселись бок о бок на толстом суку.
Лев поднял голову и посмотрел на них.
- Что, хромой? Кончен твой путь? - осведомился Махамба.
Подергивая хвостом, Нгоньяма растянулся на земле. Кровь сочилась из его ран.
У Бауэны было окровавлено бедро. Махамба снял с ветки свой мешок, достал мазь из сала и глины и этим снадобьем помазал раны, чтобы остановить кровотечение.
- Он опять загнал нас на дерево, - сказал Бауэна, стирая пот со лба. - Спустимся и добьем его.
- Нет, - отозвался Махамба, - подождем. Раны у него глубокие. Он истечет кровью.
Нгоньяма встал и захрипел. Потом низко опустил голову. Из пасти хлынула кровь.
- Кончено! - спокойно сказал Махамба.
Бауэна спрыгнул на землю, поставил босую ногу на льва и хриплым голосом запел песню. Махамба последовал за индуной, подошел к Нгоньяме и отрезал усы. Широко раскрылись глаза умирающего льва; он вытянул лапу, прдтащил к себе Махамбу и, вонзив клыки ему в ногу, судорожно сжал челюсти. Рукояткой дубинки Бауэна раскрыл ему пасть, а Махамба, опустившись на землю, обеими руками обхватил сломанную ногу.
- Ха! - сказал он. - Глупо было спешить. Льву нужно время, чтобы умереть.
Индуна содрал с мертвого льва шкуру вместе с когтями и головой. Потом промыл свои раны и залепил их грязью и травой. Махамбу и львиную шкуру он взвалил на плечи и, шатаясь, побрел к краалю вождя. Голова льва лежала у него на груди.

ЭРНЕСТ ГЛЕНВИЛЛ (1855 - 1925. англичанин, родился в Африке, жил и умер в Африке). «НГОНЬЯМА ЖЕЛТОГРИВЫЙ»

матсья ньяя

матсья ньяя (на санскрите) значит: "закон рыбы". Он прост и состоит в том, что большая сильная рыба ест маленькую слабую. - Этот закон джунглей ничуть не устарел, ибо сидит в животной части нашего естества... Но есть у нас и часть другая. Давным-давно старик вошел в реку и в руки ему прыгнул малек, спасаясь от крупного хищника. Человек налил воды в горшок и пустил рыбку. Покормил конечно. Назавтра она выросла, - он посадил ее в чан. Потом отнес в пруд, потом шатаясь в реку и наконец невесть как но дотащил-таки до моря. И когда начался потоп, рыба приплыла к человеку. Он привязал к ней челнок в котором сидела жена, всякая рассада и живность, - и благодарная отбуксировала их, закрывая собой от бушующих волн, к надежной горе...
Люди вышли на сушу - и начали всё заново:)
Историю эту поведал нам премудрый Вьяса в са-амом начале Калиюги: 5119 лет тому назад.
Желаю вам счастья.

пешки Большой игры (анонс)

хочу начать новую серию в журналчике - посвященную превратностям жизни разведчиков и где-то дипломатов. Я уже знакомил вас со злоключениями пары британских разведчиков (одному из которых и принадлежит выражение "Большая игра") - Артура Коннолли и Рич-Фрэнсиса Бёртона. Боюсь, что был жесток в выражениях по их адресу... Ну, они ведь занимались "подрывной" работой. Продолжу рассмотрением русской фигурки - и постараюсь тоже быть жестким... - Политическая разведка, если честно, одна из самых отвратительных областей человеческой, так сказать, деятельности. И внутренние ее законы нелучше внешних результатов: людей используют как кондомы и меняют как перчатки. Многие разведчики заслуживают жалости и какого-то уважения за мужество. Первые карты Тибета и окрестностей составлены трудами безымянных индусов, работавших "на королеву Викторию"; этих людей нетрудно было разоблачить при аресте: достаточно посчитать количество зерен на четках, которое должно равняться 108 а равнялось у них 100 для подсчета пройденных шагов и найти спрятанный термометр, при помощи которого определяли высоту над уровнем моря (замеряя температуру кипения воды)... Они умирали под камнепадами, от холода и голода, от когтей хищников и ножей бандитов. - Но фактически они подготавливали возможное вторжение, и не могли не понимать этого. Они ж были грамотные, брахманы.
- Таковы, блять, правила трёпаной Большой игры.
Ждите

смерть Пьетро Аретино (1492 - 1556)

отец европейской журналистики - сын сапожника, автор ренессансной камасутры в 16 позах, поэт и критик, "бич государей, божественный" Пьетро Аретино проводил вторую половину жизни в роскошной и независимой республике Венеции. Оттуда было удобно выдаивать "спонсоров", неимевших возможности достать шантажиста. Там комфортнее всего пилось и сношалось с мальчиками и женщинами (Аретино был разнообразноактивен)... Умер первый журналюга на пиру: рассмеявшись непристойной шутке, упал со стула - и разбил себе череп о каменный пол.

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XIX серия

...девочки слушали Марину Федоровну, и каждая из них выбирала своего protégé, и каждая старалась достать что-нибудь еще в пользу своего любимца. Многие приносили каждую неделю часть полученного из дома гостинца, говоря: «Леденцы не портятся, изюм тоже, пряники немножко зачерствеют, но это ничего, все равно вкусно…»
Рабочая корзина, в которую складывались готовые вещи, наполнялась с каждым днем. На пятой неделе поста она была уже полна, на шестой — полна через край.
В Вербное воскресенье, когда девочки собирались идти в комнату Марины Федоровны, чтобы заняться окончанием начатых работ, она сказала им:
— Сегодня, дети, мы не работаем. Завтра вы начинаете говеть (- готовиться к причастию Святых Таин. – germiones_muzh.). Вам надо немного заняться собой, проверить себя, припомнить, как вы провели этот год, что имеете на душе, посчитаться с собой. Словом, советую вам взять ваши дневники и просмотреть их. Те, что поленились писать в течение года, а также которые не писали и в прежние годы, пусть попробуют записать хоть в общих чертах все пережитое ими. Это тоже будет не без пользы.
Воспитанницы что-то зашептали. Послышались недовольные голоса.
— Чего вы хотите? Я не понимаю! Говорите громче, — сказала Марина Федоровна.
— Я не могу писать, Марина Федоровна, право. Пробовала несколько раз, такая чушь выходит, что читать совестно, — призналась полная красивая девочка, Инна Гурович.
— Жаль, мой друг. Ты вообще не отличаешься умением выражать свои мысли, даже письма домой, кажется, не без помощи чьей-нибудь пишешь. Тебе бы это было очень полезно, хоть бы для практики.
— Если бы было что записывать! — воскликнула другая девочка.
— Неужто так-таки совсем нечего? — спросила с сомнением, но ласково Марина Федоровна.
— Право, Марина Федоровна, нечего, — поторопилась ответить Инна Гурович. — Уж так хорошо знаешь все, что есть, и что завтра будет, что записывать как-то неохота.
— Это твое дело, то есть вообще ваше, — поправилась Марина Федоровна, обращаясь к классу. — Я ведь и не настаиваю, а только советую вам записывать ваши впечатления, зная по собственному опыту, какое огромное удовольствие, даже умиление испытывает человек, когда впоследствии, через много лет, просматривая свой дневник, может проследить всю свою жизнь с детства, может видеть шаг за шагом, как развивались его духовные силы; как возникали и мало-помалу рушились его надежды, сомнения; как иногда события, наполнявшие его душу отчаянием, с течением времени обращались в его пользу и давали ему счастье; как другие, напротив, и именно те, которые охватывали его душу восторгом, в которых он видел свое счастье, от которых ожидал невесть каких радостей, обращались на его погибель или горе; может ясно увидеть, как все его расчеты, соображения, самые обдуманные планы не привели ни к чему или к совершенно противоположному тому, чего он желал, к чему стремился, и как все в жизни подготовляло и вело его к тому пути, который назначен ему волей Вышнего. Как жаль, что у меня недостает красноречия, нет умения убедить вас в том, что вы лишаете себя и большого удовольствия в старости, и большой пользы в молодые годы. Если бы вы стали только записывать ваши впечатления и поступки, вы бы незаметно привыкли и обдумывать их, и строже судить себя. А сколько раз в жизни вы нашли бы в ваших дневниках и утешение, и повод к задушевному смеху.
— Может быть, у вас, Марина Федоровна, было о чем писать, а у нас, право, не о чем, — сказала одна из девочек жалобным голосом.
Марина Федоровна улыбнулась.
— У меня было не более впечатлений, чем у вас в ваши годы, могу вас уверить, а в будущем, весьма вероятно, жизнь многих из вас сложится так, что их у вас будет и гораздо более, нежели у меня. Есть же ведь и среди вас такие, которые находят, что вписывать в свои дневники.
Инна Гурович вынула из конторки толстую тетрадь в красном картонном переплете, открыла ее и сказала:
— Марина Федоровна, уверяю вас, что я несколько раз принималась писать, но как прочту написанное, руки отнимаются и надолго пропадает охота писать. Может быть, я совсем глупа, глупее всех в классе. Вот посудите сами, я вам прочту.
— Страница первая, — начала девочка, — фамилии, фамилии, кто где сидит, где лежит… Очень интересно!
Она перевернула несколько страниц.
— Страница шестая. «Вызвал меня сегодня Нейдорф, заставил писать на доске фразы на выученные слова. Он говорил по-русски, я писала по-немецки. Все было хорошо. Только он сказал: “Собака бежала и лаяла”. Я смешала Hund с Huhn (- «собака» и «курица». – germiones_muzh.) и написала: Der Huhn liefe und bellte. Он прочел, засмеялся и сказал: “Ich möchte gern einen Huhn bellen höhren” (- хотел бы я услышать лай курицы! – germiones_muzh.). Потом поправил ошибки в двух глаголах в первой фразе и поставил тройку. Когда я села на место, Ирецкая стала приставать ко мне и спрашивать, как петухи поют. Я рассердилась. Она нагнулась и опять спросила. Я толкнула ее локтем и сказала: “Отстань”. Локоть попал ей в глаз. Она разревелась и сказала мадемуазель Милькеевой и всем, будто я разозлилась, толкнула ее и сказала: “Вот тебе!”. Выходит, что Ирецкая страшная лгунья и дрянь».
— Ну что же. Это ты когда писала?
— Четыре года тому назад, в маленьком классе еще. Да и потом все такие же прелести, — сказала девочка, смеясь.
— Ну, в четырнадцать лет ты уж не так напишешь, а для маленькой и то неплохо. Что же, с тех пор изменила ты мнение об Ирецкой? — спросила Марина Федоровна, улыбаясь.
Все засмеялись.
— Однако теперь я вас оставлю, а вы без шуток, серьезно подумаете о завтрашнем дне. Вы уже не маленькие, — сказала Марина Федоровна и вышла из класса, но через минуту вернулась с книгой, села у стола, раскрыла ее и стала читать, не поднимая головы.
В других классах было тоже не менее оживленно. Все готовились к празднику и готовили подарки своим родителям, родственникам, обожаемым «предметам» и друг другу. Одни вышивали шелком, бисером, стеклярусом и шерстью сувениры по бумажной канве; другие разматывали шелк, серебряные и золотые нитки; третьи подбирали и складывали пустые скорлупки грецких орехов парами, потом, положив по две или по три горошинки внутрь каждой пары, заклеивали скорлупки воском, заворачивали их плотно хлопчатой бумагой, выравнивали, стараясь придать форму правильного шара, обматывали аккуратно нитками и передавали записным искусницам, которые, подобрав общими силами и не без споров оттенки шелка, начинали отделку. Шары в их руках скоро преображались в красивые пестрые, разноцветные мячики. Разнообразие рисунков и цветов на этих мячиках было замечательное. Были и клетчатые, и полосатые, и треугольниками, и звездочками, были и одноцветные, подобранные в тон, и в два-три цвета, были и всех цветов радуги. Каждый оконченный мячик переходил из рук в руки и вызывал восторг, критику и подражание.
Те из барышень, которые не умели сами работать, смотрели из-за плеча работавших или стояли перед ними на коленях. Они обычно были на посылках у первых. «Принеси то, сделай это, обрежь, спроси, принеси, отнеси» — только и слышались команды. Готовые мячики разных рукодельниц складывались очень часто и очень бережно вместе, сравнивались, вызывали споры и восклицания. В классе Марины Федоровны были тоже три-четыре искусницы, которые уже с Великого Поста были завалены просьбами подруг, приготовленными вчерне шарами и свертками размотанного шелка и мишуры.
Вечером, по приходе в дортуар, Марина Федоровна позвала к себе в комнату одну из воспитанниц, потом другую, третью, поодиночке, и подолгу говорила с каждой из них с глазу на глаз. Одни выходили от нее заплаканные, другие смущенные или спокойные, но все в бодром, смягченном настроении. Одной из барышень Марина Федоровна напоминала какую-нибудь забытую ею провинность, другую убеждала извиниться перед кем-нибудь, обиженном ею; третью, упорно стоявшую на своем, уговаривала примириться с подругой, с которой она рассорилась и несколько месяцев не разговаривала.
— А ты еще молишься каждый день и просишь Господа отпустить твои прегрешения, как ты отпускаешь обидевшим тебя, — говорила она. — Неужто ты не думаешь о том, что говоришь, и так только, как попугай, повторяешь заученные слова? Верно, так. Иначе ты не могла бы столько времени сохранять злобу против Любочки Орловской из-за каких-то пустяков. Вспомни слова Христа, которые батюшка не без умысла заставил тебя читать в классе… «Если ты принесешь к жертвеннику дар свой и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой перед жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди принеси дар твой». Подумай только, можешь ли ты удостоиться принятия Святых Тайн, если от души не примиришься с твоим бывшим другом…
Катю Марина Федоровна тоже позвала к себе.
Девочка торопливо вошла.
— Друг мой, — начала Марина Федоровна, — скажи откровенно, не приходило ли тебе когда-нибудь в голову, что твоя сестра не совсем чужда исчезновению работы Буниной?
Катя замялась, покраснела и ничего не ответила.
— Я почти уверена, что это дело рук маленьких шалуний, среди которых твоя сестра играет непоследнюю роль. Поговори с ней теперь, когда она готовится к исповеди и принятию Святых Тайн, когда ее душа не может не размягчиться. Не пугай ее, не заставляй сознаться тебе, этого не нужно, но убеди ее, заставь понять, что это большой грех, и пусть она от всей души покается в нем. Если она теперь не сознает, не поймет своего поступка, если в ней не пробудится совесть, если она не почувствует стыда и сожаления, что так поступила, из нее со временем может выйти очень дурная женщина. Столько хитрости, столько скрытности в маленьком существе! Страшно за ее будущее. Постарайся, душа моя, лаской и убеждением на нее подействовать. Дай Бог тебе преуспеть в этом. Говори с ней любя, без досады, не теряй терпения, не стращай, старайся затронуть ее совесть, подействовать на ее добрые чувства…
В понедельник на Страстной неделе во всем доме с утра царила тишина, спокойствие и общее молитвенное настроение. Все фортепиано были закрыты и заперты ключами, дети не бегали, а ходили чинно. Нигде не было громких разговоров. В церковь собирались в полнейшей тишине. Из церкви шли в классы молча. В классах, сидя близко друг к другу, голова к голове, по четыре и по пять человек, обнявшись руками за талии или положив руки на плечи одна другой, воспитанницы читали Евангелие. Средняя читала вслух, остальные слушали, следя глазами по книге.
В маленьких классах Евангелие читала вслух пепиньерка или какая-нибудь из немногих девочек, отличавшихся умением читать по-старославянски. После обеда, в течение всей недели позволялось на рекреации не гулять парами по залам, а можно было ходить свободно, с кем угодно, или сидеть. Большая часть детей среднего и маленьких классов, с молитвенниками в руках, повторяли или учили предпричастную молитву. Старшие ходили по нескольку человек вместе, о чем-то тихо рассуждая.
В два часа воспитанницы сидели по классам. В эти дни всем предоставлялось право избирать занятие по желанию, но никому, даже самым маленьким, не приходило в голову доставать из пюпитров свои игрушки. Дети или, хмурясь и морщась, вытягивали на спицах неровные петли своих давно начатых подвязок, или чертили буквы и цифры на грифельных досках. Никто не позволял себе ни смеха, ни споров, ни пустых разговоров. Везде было тихо, спокойно. Временами только, когда где-то отворялась дверь, в класс доносились отдаленное церковное пение и замирающие, чуть слышные звуки скрипки.
Вот кто-то отворил эту дверь, и вдруг, как бы вырвавшись на свободу, ясно послышались два-три слова молитвы.
— Это «Чертог Твой вижду, Спасе мой…», — сказала вполголоса одна из взрослых девочек.
Все затаили дыхание.
— Теперь «Ныне силы небесные…»
И так сидевшие в классах долго прислушивались к спевке или уроку пения своих подруг, обладавших голосами. (- это девочки и девушки которые будут петь в церковном хоре. – Вместе с Ангелами. – germiones_muzh.)
После раздачи хлеба, в четыре часа, воспитанницы опять разошлись по зале и сидели или стояли группами.
Варя, смирная и спокойная, как и другие, сидела на скамейке с полудюжиной подруг своего класса и слушала, как одна из них рассказывала остальным о прошлогоднем говении.
— И как Нина плакала! — говорила она. — Представьте себе, ей два года кряду пришлось подходить к чаше в то время, когда поют слова «яко Иуда».
— Еще бы не плакать! — заметил кто-то из сидевших на скамейке.
— Да, это страшно, — сказала другая девочка, вздохнув. — Мне, слава Богу, этого никогда не приходилось.
— Варя, походим вместе, если ты не устала, — сказала Катя, подойдя к группе детей.
— Походим, я очень рада, — сказала Варя, вставая.
Она взяла сестру под руку, и они пошли по зале.
— Вы что делали сегодня утром? — спросила Катя.
— Читали Евангелие, потом я кое-что переписывала. Мне нужно было.
— Урок? — спросила Катя.
— Нет, письмо, которое ты велела маме написать.
— Кончила?
— Нет еще. Завтра кончу.
— Да, а как ты теперь с Буниной, я все хочу спросить, — вдруг сказала Катя.
— Ничего, теперь она шелковая.
— Я думаю, тебе все же жаль теперь, что с ней тогда такая беда случилась. Бедная, она и теперь, как вспомнит о нем, все плачет. И правда, она истратила все, что у нее было, все до последней копеечки, и вдруг такое горе.
— А она сама зачем другим горе делала? — сказала Варя.
— Ей делали горе вы, и она вам его делала, только не такое же. Она говорит, что для нее все пропало с этим платком. Я думаю, что если б у тебя вдруг пропал твой альбом, как бы тебе было жаль его.
— Он не может пропасть; никто не смеет его тронуть.
— А разве ее платок смел кто-нибудь тронуть? Ты еще не трудилась над своим альбомом; он тебе так достался, и ты не тратила на него ни копейки. А она для платка свое жалованье отдавала, каждую минутку свободную работала, более двух лет сидела над ним. И для чего? Для того, чтобы он пропал?…
— Что же, сама виновата, — развела руками Варя. — Теперь уж если бы даже и захотели, ничего нельзя сделать.
— Да… А какой ужасный грех так сделать, как сделали с ней! Помнишь, папа сказал тогда, в последний вечер, что некоторые люди живут на несчастье других, помнишь? Он еще говорил, что молится, чтобы Господь избавил всех нас от этого. А Бунина говорит, что эта пропажа сделает ее несчастной на всю жизнь.
— Вот еще, пустяки!
— Нет, не пустяки. Все говорят, что она все жалованье, все время отдавала, чтобы чем-нибудь отблагодарить графиню П-у, которая платила за ее воспитание. Ведь у Буниной отец давно умер; она сирота, как и мы, а мама ее очень-очень бедная и больная. Она так радовалась, что отвезет графине этот платок. Графиня примет ее, поговорит с ней и, может быть, возьмет ее к себе или даст хорошее место у кого-нибудь из своих… А теперь все пропало.
— Сама виновата! — повторила Варя. — Не придиралась бы, так ничего бы и не было.
— В среду мы будем исповедоваться, Варя. Ты знаешь, надо непременно во всех, во всех грехах покаяться, ничего не скрыть, чтобы Бог простил. А ты знаешь еще, что за грехи детей, пока они не выросли, Бог наказывает родителей. Мама и без того несчастная, Александра Семеновна говорит — «мученица», да еще за наши грехи будет терпеть, — сказала Катя, посмотрев на сестру глазами, полными слез.
— Я и покаюсь во всех грехах, — объявила Варя решительно. — Ведь батюшка не смеет никому рассказывать о том, что ему говорят на исповеди. (- да, тайну исповеди раскрывать никому не должен. Но может поставить условие для отпущения грехов… - germiones_muzh.)
— Конечно, не может и не станет. Так ты, Варя, хорошенько все припомни, ничего не забудь, всякую обиду кому-нибудь, всякий обман, даже невольный, всякую хитрость, всякий грех свой припомни, покайся и помолись, чтобы Господь не наказал за тебя маму. Бог все простит, какой бы страшный грех ни сделал человек, если только он сознает свой грех и от всей души покается в нем.
— Я все и припомню…
И Варя не совсем смело посмотрела в глаза сестры. Катя обняла ее и, поцеловав, сказала:
— Все-все скажи. Бог все простит, и тогда так легко будет на душе.
Девочки ходили вместе до звонка и говорили о покойном отце и последнем Светлом празднике при нем, о матери и Лёве, которого Александра Семеновна обещала привезти на праздниках.
— Я думаю, твой мячик хоть и красивее, пожалуй, но мой, — сказала Варя, — ярко-красный с серебром, и эти клеточки такие хорошенькие, он ему больше понравится, вот увидишь…
В среду перед всенощной Елена Антоновна стояла со своим классом в церкви. Некоторые из детей молились, стоя на коленях перед образами. Одни девочки, бывшие на очереди, стояли рядом с Еленой Антоновной, в двух шагах от места, где священник исповедовал, и с замирающими сердцами, чуть шевеля губами, смотрели на образ. Те, очередь которых была еще далека, сидели в некотором отдалении, на полу вдоль стены. Из-за ширм вышла раскрасневшаяся девочка (- она уже исповедовалась. – germiones_muzh.) и в волнении, не глядя по сторонам, направилась к образу Богоматери; другая, стоявшая подле Елены Антоновны, крестясь, пошла за ширмы. Елена Антоновна обернулась и поманила одну из стоявших в нескольких шагах от нее. Девочка подошла к ней и, подняв глаза на образ, стала креститься мелким крестом.
— Теперь тебе, — зашептали несколько девочек Варе, которая уже стояла в группе ближайших очередных.
Варя втянула полной грудью воздух и стала оправляться.
— Варенька! Варя! — шепнула Зоя Горошанина, обнимая Варю за талию. — Помни! Не будь Иудой. Ты клялась (- несказать никому о сделанном с платком. - Но это был грех, и на исповеди о нем сказать необходимо. – germiones_muzh.)
Варя нервно осмотрелась, нахмурилась и ничего не сказала.
— Я тебе говорю, ты можешь болтать, что хочешь о своих собственных грехах, запретить тебе никто не может, но этого, — она покачала головой, — ты не имеешь права (- этож их общее было дело. – germiones_muzh.). И потом, ты всегда можешь покаяться и после. Мало ли, кто что может забыть! Вспомнишь после исповеди, ну, как выйдешь и подойди к образу, помолись и покайся. (- партизанки применяют приём чтоб утаить. Но на исповеди хитрить нельзя: там третьим – Бог. – germiones_muzh.) Все равно… Я всегда так, да и многие…
Варя посмотрела на нее.
— Поклянись еще раз, Варя, а то…

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 – 1887)