March 15th, 2019

профилактика вампиризма в обряде погребения западных славян

среди погребений на польских кладбищах XVII - XVIII вв. встречаются такие, что можно объяснить только страхом и стремлением застраховаться от "возвращения" покойника уже в статусе упыря. - Чтобы этого недопустить, в гроб поперек горла умершего вбивался серп. Скорей всего, наточенный. Был и другой вариант: покойник в гробу закладывался камнями, начиная с головы

насколько добрым был султан Саладин (1138 - 1193)?

султан Египта, Сирии и прочих прилегающих Аль-Малик ан-Насир Салах ад-Дуниа ва-ад-Дин Абу-ль-Музаффар Юсуф ибн Айюб - один из выдающихся участников войны за Святую землю, противник франкских королей Иерусалима Амори I, Балдуина IV Прокаженного, Балдуина V, Ги де Лузиньяна, крестоносца Ричарда Львиное Сердце, шейха ассасинов Рашид ад-Дина Синана и многих, многих других - еще в средние века считался в Европе образцом государственной мудрости и рыцарской чести. (Правда, в те времена еще ему не отказывали в способности на коварный замысел, хитрость - но в феодальном понимании это было нормально и не мешало считать Саладина благородным). Для тех же, кто сегодня увлекается историей Крестовых походов, султан стал просто эталоном миролюбия и чутьли не пацифизма. Единственный будтобы человек, на которого он лично поднял руку - граф Рено де Шатильон провозглашается неисправимым гнездом всех пороков, а Саладин - просто идеалом в котором сочетаются все добродетели... - Эдакий либеральный фетиш во исламе. В каждой из многочисленных современных книг о нем читаешь: "слёзы Саладина"; "Саладин пришел в ужас", "вне себя от горя, Саладин", "пораженный такой подлостью, султан"...
- Так ли это? Насколько человеколюбив был Салах ад-Дин?
Салах ад-Дин (это "лакаб", почетное прозвище - личное имя его Юсуф ибн Айюб) родился в семье профессиональных наемников, мелких курдских вождей, и занимался военным делом с детства. Он совершенно точно убил и ранил в боях немало людей разных национальностей и вероисповеданий. И своей рукой зарубил не только пленного Рене де Шатильона: то же самое он в молодости сделал со схваченным визирем египетского халифа Шаваром который был врагом дяди Юсуфа - Ширкуха. (А вот массовых избиений пленных он не имел на своей совести - в отличие от Ричарда). Будучи султаном, Юсуф ибн Айюб приказал распять суфия Сухраварди за ересь - как видите, не был он и веротерпим.
Исламские биографы подчеркивают увлечение Юсуфа науками: он мог вести диспут с учеными, изучал "Альмагест" и знал трехтомное собрание арабской поэзии. - Никак не стану этого отрицать; добавлю только, что в интересах ученых было "делать" султана ученым - человеком будтобы книги, а не меча. Им нужен был образец для рекламы. Не обошлось здесь и без релизиозной - мусульманской пропаганды... Исторически Салах ад-Дин Юсуф был склонен решать проблемы в соответствии с исламскими представлениями о справедливости, не одним мечом (вот дядя его был совсем другой человек!), и спасибо ему за это. Однако провозглашать его кумиром неверно и никчему. Политически он вынужден был постоянно воевать.
Юсуф ибн Айюб стал властелином случайно. "Я начал с того, что сопровождал моего дядю. Он завоевал Египет и потом умер. И тогда Аллах дал мне в руки власть, которую я совсем не ожидал" - признавался он.
Султан бесспорно был талантливым полководцем - но знал поражения. Несмотря на все старания, он не мог победить прокаженного короля Иерусалима Балдуина IV; потерпел от него жестокий разгром под Монжизаром в Палестине, и только смерть этого юного короля дала возможность Салах ад-Дину возобладать над франками (победить бездарного Ги де Лузиньяна при Хаттине, взять Иерусалим). Вничью завершилась и война с Ричардом Львиное сердце. А поход против твердынь ассасинов в Нусарии оказался столь неудачен, что пришлось прибегнуть к помощи мелких местных родственников, чтоб замириться со злопамятным шейхом Синаном... Юсуф умел стратегически компенсировать свои тактические промахи. Но надо понимать, что любой из этих промахов мог стоить ему жизни.
Не был Саладин и полностью независимым: он принципиально уступал тюркскому владыке Дамаска атабеку Нур-ад-Дину Зенги. Отец и дядя Юсуфа служили Зенгидам; от имени отца атабека был захвачен Египет, и хотя Юсуф провозгласил себя (далеко несразу) султаном, он считал себя вассалом Зенги.
Вобщем и целом, султан Салах эд-Дин Юсуф ибн Айюб был всеголишь человек. - Несамый плохой. Believe me, это совсем немало, и гораздо важнее всяких выдумок, гештальтов и идей.

- это нужная нам грязь!

после того, как вчера над бачком универсального таза в санкомнате нашего офиса поколдовал директор (я только инструмент ему подносил: любая дурь за ваши деньги!) - он, конечно, решил излиться вовсю. Как Волга. Утром я утопая, ликвидировал первое наводнение, затем второе. Пришествовал из местной забегаловки диспетчерской большой слесарь Иван, разобрал все что надо, взял денег подрасписку на запчасть - и отлучился по срочняку, на аварию рядом... Вошедшая в санкомнату кандидат наук И.А., которая по доброте душевной всё у нас бесплатно убирает, воззрилась на художественно натоптанную у раковины композицыю и сделала конвульсивное движение за шваброй:
- Кокой ужас???!!!
Не люблю лишних жертв (в отличие от директора). Слесарь вот-вот должен был вернуться, и я скомандовал:
- Не смейте убирать - это нужная нам грязь! Сейчас Иван еще принесет.
Видели б вы ее физиономию.

на встрече холодного и теплого течений в океане

- очень мутная вода;
- но легко сориентироваться: холодное течение идет к экватору, а легкое от него;
- много рыб (за которыми приходят и крупные хищники) - потому что тут гибнут массы планктона;
- легко может погибнуть и пловец: потеряв управление в водокруте и из-за внезапного холода

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XVIII серия

Глава XII
ПОСЛЕДСТВИЯ МЕСТИ
наступило Рождество Христово. Праздник этот, составлявший обычно целую эпоху в жизни воспитанниц, пришел и прошел в этом году незаметно, оставив в душах и взрослых, и маленьких воспитанниц тяжелое, грустное чувство.
— Первый раз, — говорилось и повторялось на все лады, — первый раз с основания института на Рождество не было ни елки, ни танцев, ни других развлечений…
За несколько дней до праздника было много толков о прошлогодних увеселениях, о поздравлениях и посещениях, о подарках, сделанных и полученных воспитанницами, и никому в голову не приходило, что в текущем году этот великий праздник отметит себя в их сердцах таким полным разочарованием.
Канун Рождества Христова, в прежние годы полный хлопот, суеты, беготни, секретничанья, шептания своих и случайно узнанных чужих тайн, прошел как совершенно обыкновенный день. В классах не появилась мадам Адлер с веселым видом, не посылались к ней лучшие по поведению и учению из каждого класса девочки, которые и в этом году в глубине сердец твердо надеялись, что их классная дама вот-вот скажет им: «Montez vite pour changer les tabliers, les pelerines et les manches, vous allez chez maman (- Быстро поменять передники, пелерины и нарукавники – вы идёте к maman [то есть к начальнице]. – germiones_muzh.)».
В маленьких классах дети не твердили поздравительных стихов, не переписывали их дрожащими руками на большие листы почтовой бумаги с вычурными гирляндами из цветов и амуров. Не было покрикивания пепиньерок: «Ну, куда вытянула, ах, Господи! Испортишь только! Разве не видишь, где намечено? Круглее, да круглее, тебе говорят! Нажми, отпусти!» — которые так страшны и так приятны одновременно. В этот год не было ничего праздничного, кроме всенощной (- Рождественского богослужения. – germiones_muzh.), от которой воспитанниц провели прямо в столовую к перловому супу и ячневой каше, «самому противному ужину», по мнению большей части воспитанниц.
— Будут пускать родителей? — спрашивали озадаченные необыкновенной будничностью обстановки воспитанницы.
— Еще бы! Как всегда, конечно. Классов не будет, и два дня будут родителей принимать, ведь вы не наказаны, — отвечали классные дамы.
И действительно, родителей, как всегда, принимали с двенадцати до двух часов, но все было как-то не радостно, не празднично, во всем чувствовалось стеснение, и родители, вместо ожидавшихся восторгов, целого короба рассказов, смеха и анекдотов, выслушивали рассказанную шепотом, с оглядкой на соседок и на проходившую дежурную даму, грустную повесть о том, что maman недовольна всеми классами и не показывается вовсе, а мадам Адлер с последней истории ни с кем не говорит; что в этом году, «кажется», не будет елки, ничего-ничего не будет, потому что этот год, как нарочно, в каждом классе была какая-нибудь «история». Начинались рассказы об «этих историях» со всеми подробностями. Родители выслушивали все и уходили, тоже огорченные огорчением своих детей.
— Когда мы в Новый Год будем поздравлять maman, — решили старшие, — надо непременно просить, чтобы она простила и забыла все.
И воспитанницы стали ждать Нового Года (- по старому стилю Новый год был через неделю после Рождества. – germiones_muzh.). Рождественская неделя тянулась без конца.
— Уж, право, хоть бы классы скорее, — говорили воспитанницы, не зная, чем бы занять себя, как бы развлечься.
Накануне Нового Года, однако, все приободрились и с утра ждали чего-то, какой-то перемены. Во всех классах много рассуждали о том, что надо будет сказать и как ответить на такой-то вопрос maman или на такое-то замечание мадам Адлер.
Наступил вечер, раздался звонок к ужину, но мадам Адлер не показывалась. Все повесили головы.
В Новый Год раздали, как всегда, и новые платья, и тонкие праздничные передники. Воспитанницы оделись, поздравили своих дам, пошли на молитву, оттуда по классам.
— В котором же часу мы будем поздравлять maman? — спрашивали дам воспитанницы.
Дамы пожимали плечами и выражали лицами недоумение.
Обед был праздничный, давали и соленые огурцы к говядине, и пирожки с вареньем, но не было легкости сердца, и обед прошел в такой тишине, как редко проходили будничные трапезы.
В два часа, после приема родителей, воспитанницы стали в беспокойстве громко рассуждать о том, что «нельзя же так оставаться, надо что-нибудь сделать, чтобы увидеть maman». Начались слезы, сначала чуть слышное посмаркивание, потом все громче, громче, наконец всхлипывания.
В четвертом часу в старший класс вошла мадам Адлер. Ее встретили рыданиями и горячими просьбами заступиться за них перед maman.
Мадам Адлер поздравила воспитанниц с Новым Годом и пожелала, чтобы все неприятное прошло навсегда и никогда более не повторялось, а на просьбы их отвечала:
— Старайтесь вести себя так, чтобы я имела право просить за вас, теперь же это невозможно. Если целый месяц не будет наказанных, я вам обещаю, что начальница сама объявит вам свое прощение.
Потом мадам Адлер обошла все классы, объяснила каждому его провинности, говорила, что начальница огорчена не менее самих воспитанниц, и обещала просить maman о прощении, если воспитанницы обещают, что впредь они будут вести себя так, как подобает.
— Смотрите за шалуньями сами, — говорила она в маленьких классах.
Пожелание мадам Адлер исполнилось: после бурного, полного неожиданностей времени настало полнейшее затишье, и к первому февраля все единицы в поведении обратились в двойки. Некоторые воспитанницы даже надеялись, что у них к первому марта будут красоваться тройки, и начинали мечтать о голубой кокарде. К таким счастливицам принадлежала и Зоя Горошанина. Варя и Таня пока и не мечтали о таком счастье. Штрафованных не было. Варю Бунина оставила в покое, и Варя, со своей стороны, стала смотреть на пепиньерку безо всякой злобы.
Дружба Вари с ее новыми подругами, несмотря на различие характеров и подсмеивание подруг, продолжалась и крепла. Девочки были неразлучны. Таня и Зоя смотрели на Варю с подобострастием и в то же время с некоторым покровительством. Они не раз принимали ее легкие провинности на себя. (- они были уже партизанки со стажем. – germiones_muzh.)
Время между тем шло. Наступила Масленица… Воспитанницы получили прощение, и потому ликованию не было конца. Все языки развязались. Опять везде слышался веселый смех, шутки, беготня, точно тяжелый больной выздоровел и нет уже надобности ходить на цыпочках и говорить шепотом.
— Mesdemoiselles, кто ожидает родственников сегодня? Кто идет в залу? Пора, собирайтесь, собирайтесь! Мы сейчас идем, — говорила Марина Федоровна, проходя по шумным классным в воскресенье на Масляной неделе.
В своем классе она остановилась и громко сказала:
— Дети, надеюсь, что мы, по примеру прошлых лет, и в этом году займемся немного работой.
По классу пронесся веселый утвердительный ответ.
— Отлично, только мы не богаты материалом. У кого из вас будут сегодня родители, попросите, чтобы они прислали нам стареньких, негодных дома детских вещей, старого белья, каких-нибудь шерстяных остатков или стареньких, теплых, совсем не нужных им вещей. В первые дни у нас еще будет много дел. Тех из вас, кто пожелает работать, милости просим ко мне в комнату, каждый вечер, после уроков, конечно, после того, как вы приготовите все, что вам нужно к следующему дню. Ну, скорее, скорее, идем. Вы ведь знаете, для чего нам нужны эти вещи? — спросила она, обернувшись к классу.
Единодушное «да-а-а-а» было ей ответом.
На следующий день, вечером, в комнате Марины Федоровны шла жаркая работа. Несколько молоденьких головок, нагнувшись над столом, внимательно накладывали вырезанные из бумаги выкройки на чисто вымытые куски холста, канифаса и бумазеи и осторожно вырезали разные маленькие вещи. Другие девочки, сидя у другого стола, поспешно что-то распарывали. Третьи, низко наклонив головы, усердно сметывали какие-то маленькие клочки.
Сама Марина Федоровна тоже работала. Она переходила от одних к другим. У стола она брала сложенные стопками скроенные вещи, осматривала каждую вещь, обрезала неровности, подбирала отдельные части вместе и, сложив каждую собранную вещь, передавала на другой стол, объясняя, что куда надо приметать.
Все были заняты, и праздных разговоров не было. То и дело раздавалось только: «Марина Федоровна, что делать? Рукав не выходит, тут дыра». «Здесь одна сторона длиннее, Марина Федоровна, можно пустить немножко короче?» «Марина Федоровна, тут по выкройке никак не выходит!»
Марина Федоровна подходила, поворачивала выкройку, прилаживала, и рукав выходил без дыры, и стороны делались ровные, и длина находилась должная.
— Подумать, подумать надо, сообразить, — говорила она весело, похлопывая недогадливую работницу по плечу.
(- дополнительная инициатива классной дамы Милькеевой может показаться неестественной. – Но в институт брали девочек из не слишком благополучных семей – сироток и без наследства. И хотя среди них случались и очень знатные сударыньки, большинству нужнобыло готовиться к нелегкой жизни. Выпускницы институтов получали диплом, позволяющий устроиться гувернанткой в богатую семью. Работая смолоду, легко ожесточиться… Милькеева учит их видеть в простолюдинах не чернь – а людей. – germiones_muzh.)
За четверть часа до звонка к ужину Марина Федоровна заторопила детей складывать работу.
— Мне только два стежка, — умоляла одна барышня, не отрываясь от работы.
— Одну минуту. Я сейчас, — убеждала другая, торопливо что-то дометывая.
— Вот-вот эту сторонку только, — говорила третья, дорезая поспешно.
— Марш, марш, чтобы за вами остановки не было! Надо, чтобы к хорошему делу не примешивалось ни малейшей досады или неприятности кому-нибудь. Вернетесь с ужина и уберете. Я ничего не трону, слышите, бросайте теперь так, — говорила Марина Федоровна, помогая то одной, то другой складывать работу.
Так первые дни Великого Поста торопливо шла кройка, прилаживание, наметка, и только к концу второй недели принялись за шитье. В первый же вечер, когда все работницы тихо, чинно и усердно занялись тачанием и сшиванием, Марина Федоровна, тоже работавшая наравне с воспитанницами, стала рассказывать им грустные истории тех детей, для которых все они теперь так охотно трудились.
— Это мы дадим деткам Егора, нашего столяра, — говорила она. — Он очень хороший человек, работящий, усердный; только бьется, бедняк, со своими ребятами. Жена его умерла в прошлом году и оставила ему пятерых детей. Старшей девочке всего шесть лет, а младшему теперь около года. При матери ребятишки были такие чистенькие, сытые, а теперь все в лохмотьях, бледные, голодные на вид, хотя он каждую заработанную копейку тратит на них. «И понять не могу, сударыня, — говорит он мне как-то на днях, — при покойнице моей денег куда меньше выходило, а любо было на все посмотреть. Придешь домой с работы и поешь вкусно, и отдохнешь, чистота везде; на ребят взглянешь — сердце радуется, а теперь, голова кругом идет. Все, кажется, им делаешь не хуже, как у других людей, а они точно нищие, а дома… и не смотрел бы». — Говорит он это таким дрожащим голосом, чуть не плачет, а трое старших жмутся к нему, ласкают его; даже трехлетняя, худая, встрепанная девочка, рожицы от грязи не видать, и та точно понимает, тоже обнимает колено отца, прикладывает к нему свое личико, гладит его испачканными ручонками. «Что за жизнь! — говорит Егор. — Руки бы на себя наложил с тоски, а как обступят вот так-то и ласкаются, так, кажется, и в невесть какую кабалу для них пошел бы».
А вот это как раз придется одному моему новому знакомцу, маленькому мальчику. На днях ходила я в Гостиный Двор. Недалеко от Невского мне пришлось проходить каким-то переулком. Только я завернула туда, вижу перед собой маленького человечка, лет четырех, очень легко, очень грязно одетого, без шапки, со свалявшимися светлыми волосами. Мальчик шел, скоро-скоро перебирая своими ножонками в стоптанных рваных башмаках, надетых на босые ноги. Вдруг из ворот дома с противоположной стороны улицы выбежали три больших мальчика. Один с разбегу ударил маленького в лицо, другой свалил его с ног, и все трое принялись его тормошить, крича что-то. На счастье мальчика, какая-то женщина, сидевшая у ворот дома, громко крикнула: «Вот я вас, озорники! Опять на маленьких нападать! К будочнику (- будочники были до городовых, которые появились в 1862. Они охраняли территорию из будок. – germiones_muzh.) отведу!» Мальчики мигом разбежались, а маленький остался на тротуаре и отчаянно кричал. Его подняли. По лицу его текла кровь, но нельзя было разобрать, что он расшиб себе. Кроме больших серых глаз и длинных ресниц ничего нельзя было различить. Он кричал и размазывал грязными ручонками слезы и кровь по старой грязи. «Кто ты? Кто? Откуда? — спрашиваю. — Где твоя мама?» Молчит. Завела я его в аптеку, недалеко было, попросила там воды, умыла беднягу. Несмотря на его сопротивление, вытерли ему рожицу и руки, примочили разбитый нос, залепили английским пластырем ссадину на подбородке, дали кусок ячменного сахару и отпустили. Побежал мальчуган, оглядывается испуганно по сторонам, нет ли где его врагов — больших мальчиков, и, дойдя до одного дома, пропал. Я пошла дальше. Часа через три, возвращаясь домой и проходя мимо дома, в который скрылся мальчик, я случайно взглянула в открытое окно подвального этажа и увидела почти пустую комнату с потемневшими стенами, у окна почерневший от времени и грязи стол, на нем обрезки кожи, дратва, молоток, шило, какие-то банки. В некотором отдалении от стола скамейка, на ней сидит небритый человек лет тридцати, чистенько одетый, но такой худобы, что нельзя смотреть на него без жалости. Человек этот сидел, опустив голову, одной рукой он обнимал стоявшего в коленях его маленького мальчика, другой гладил его голову. Мальчик был мой новый знакомец. Я заслонила им свет, и они оба одновременно подняли на меня глаза. На худом, желтом лице рабочего остановились две слезы, а по бледненькому, еще чистому после мытья в аптеке личику мальчика слезы текли одна за другой, и он подбирал их кончиком языка. Я спросила рабочего, не башмачник ли он. Он приподнял глаза, утер рукой слезу, посмотрел на меня, бережно отставил от себя маленького мальчика и подошел к столу. Я спросила, может ли он взяться сшить мне несколько пар детских башмаков к празднику. Он просил меня войти в комнату, или «мастерскую», как он ее громко назвал, я вошла; он показал мне свою работу и сказал цену. Пока я с ним говорила, мальчуган все время прятался за отца, выглядывал испуганно из-за него и дергал его за фартук. Тот делал вид, что не замечает этого. Наконец мальчик шепнул: «Тятя!» Отец нагнулся и чуть слышно произнес: «Что тебе?» — «Тятя, она». Когда я увидела, что мальчик меня узнал, я заговорила с ним, но он опять спрятался за отца и молчал. Я спросила башмачника, за что большие мальчики избили его сына. По лицу его пробежала тень. Он нахмурился, как бы от физической боли, и, не глядя на меня, сказал: «Такой уж он Богом обиженный. Мать его умерла, скоро год будет. При ней ему было хорошо. Любила она его, и как любила! Наряжала его; выведет, бывало, на улицу в будни, точно в праздник Господень; ни пятнышка на нем, чистенький, радостный, а теперь…» Он махнул рукой. «Озорники и потешаются над ним, проходу не дают. Он от них хоронится, а они бьют его…»
— А вот это вашей прошлогодней знакомке, маленькой Ниське (- Анисья. – germiones_muzh.), — продолжала Марина Федоровна, держа в руке кофточку. — Кто хочет шить ее? — спросила она, улыбаясь. — Ниська уж ходит. Я ее видела недавно, такая хорошенькая, чистенькая. Мать ее оправилась, отец вышел из больницы и поступает на старое место. Скоро, Бог даст, и сама мать будет в состоянии обшивать свою девочку, а теперь еще мы к Светлому празднику (- к Пасхе. – germiones_muzh.) приоденем ее. Мать этой девочки говорит мне: «Каждый день, сударыня, как одеваю свою Ниську, прошу Господа, чтобы Он благословил те ручки, которые одели ее».
Девочки слушали Марину Федоровну, и каждая из них выбирала своего protégé…

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 - 1887)