March 14th, 2019

интересная жизнь василевса византийского Константа II (630 - 668)

византийский император Констант II, взошедший на престол в возрасте 11 лет в результате переворота, потерял Египет и был разбит арабами в морском сражении у брегов Ликии (спасся переодевшись, его спаситель был убит вместо него); приказал убить своего родного брата Феодосия (вобщем, низачто; тот регулярно потом являлся ему во сне) и лишить языка с правой рукой старика Святого Максима Исповедника (за принципиальность); ограбил Рим и проиграл войну за него лангобардам; потом взял антракт и уехал на Сицилию, куда к нему не отпустили из столицы даже жену и детей (мало ли что? Надо ж кого-то и в запасе иметь). - На этом он бы не остановился: характер имел бурный, энергичный... Намылив голову в бане, Констант потерял обзор, был ударен по шее тазом неким Андреем, сыном Троила, упал в бассейн и утонул.

(no subject)

лондонский госпиталь Northwick Park, перепутав анализы биопсии пациентов, полностью удалил грудь хозяйке салона красоты. - А потом гуманно нанес добивающий удар - сообщив о своей ошибке и о том, что никакого рака молочных желез у нее не было. Я считаю последнее злостным нарушением клятвы Гиппократа! Ну как, скажите, женщине жить с сознанием такого? Изуродовали, так хоть не убивайте психически, идиоты. Компенсацию можно и под другим предлогом выплатить.

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XVII серия

— …и ей не стыдно. У мадемуазель Буниной такое горе, а она точно бесчувственная, точно не понимает!
— Она радовалась, когда меня секли?! — сказала вдруг особенно громко Варя, подняв голову и глядя на подруг большими, блестящими, злыми глазами. — Она говорила тогда: «Жаль только, что мало!» Ну и я радуюсь теперь и буду радоваться, если она себе ногу сломает, да! — неожиданно закончила она.
Девочки молча и испуганно посмотрели на нее, потом перевели глаза на Бунину, которая продолжала неутешно плакать, и на Елену Антоновну, которая стояла в двух шагах от Солнцевой, и ждали, что они на это скажут, но ни та, ни другая не обернулись.
В дортуарах потом только и разговору было, что о «чудном» платке и его таинственном исчезновении.
Классные дамы, пепиньерки, взрослые воспитанницы, дети — все собирались в кучки, судили, рядили, высказывали свои предположения, расходились и опять собирались. Но все разговоры ни к чему не приводили, ничего не разъясняли, кроме того что платок был так чудно хорош, так дорого стоил, так много было потрачено на него времени, и вдруг в то время, когда он был готов, когда мечты, которые Бунина лелеяла чуть не с первого года поступления своего в заведение, могли наконец осуществиться и прекрасная работа могла быть поднесена через две недели, в праздник Рождества Христова графине П-й, благодетельнице, воспитавшей Глашеньку… он исчез.
Вера Сергеевна, принявшая особенно близко это дело к сердцу, и Елена Антоновна долго совещались и остановились на одном: если это воспитанницы, то не иначе как те, с которыми Бунина имеет дело, то есть ее класс, и потому надо искать только в ее классе и среди детей, которые затаили злобу на Бунину за что-нибудь.
— Знаете, — сказала наконец Вера Сергеевна, — я думаю, есть только одно верное средство: попросить Марину Федоровну (- Милькееву, классную даму Кати – Вариной сестры. – germiones_muzh.) взяться за это дело. Она сумеет и доискаться, и дознаться, и догадаться, если нужно, — и до сознания довести…
— Да, но ведь я с ней уже давно в холодных отношениях, мне обращаться к ней с просьбой неудобно.
— О, душечка, могу вас уверить, она давно обо всем забыла.
— Ей и помнить было нечего, — сказала, нахмурясь, Елена Антоновна. — Меня тогда чуть не на коленях заставили у нее прощения просить. Помните, тогда, как она задумала в отставку выходить.
— Ну зачем вспоминать, право! Все это так давно было. И опять нельзя же оставить бедную Глашеньку так… Она в таком отчаянии, да и есть из-за чего. Столько труда! Столько траты, и вдруг все в трубу вылетело.
— Вы бы меня очень обязали, дорогая Вера Сергеевна, — сказала заискивающим голосом Елена Антоновна, — если бы взяли это на себя. Вам ведь гораздо легче просить ее, вы тут сторона, а мне, понимаете…
Вера Сергеевна поморщилась, но сказала решительно:
— Идемте по крайней мере вместе!
И, не давая Елене Антоновне времени отказаться, она обняла ее рукой за талию и повела через дортуары.
Подойдя к двери Марины Федоровны, Вера Сергеевна постучала и, получив приглашение войти, отворила дверь.
Марина Федоровна приподняла голову от стола, на котором что-то кроила, и посмотрела на вошедших. Узнав посетительниц, она выпрямилась, сняла с пальцев большие ножницы, расправила руку и, поглаживая натертые ножницами пальцы, пошла навстречу гостям.
— Всегда за работой! — сказала певучим голосом и очень любезно Вера Сергеевна.
Дамы поздоровались и тотчас же приступили к рассказу о необъяснимой пропаже, потом изложили свои затруднения, подозрения и кончили тем, что усердно просили Марину Федоровну принять участие в деле, над которым с четырех часов все ломают себе головы.
— Хорошо, — сказала Марина Федоровна, — я бы хотела только прежде всего знать, какое основание имеете вы, Елена Антоновна, предполагать, что сделали это именно ваши.
— Да ведь сделать этого больше некому, — сказала Вера Сергеевна.
— Положим, что это еще не основание. Вы думаете, весь класс принимал участие в этой шалости? — спросила Марина Федоровна.
— О, нет, только некоторые, конечно!
— Вы можете указать, кто именно, то есть кого вы можете подозревать?
— Я лично? Признаюсь, по совести, я не верю даже в участие детей в этой истории. Но все говорят, вот и Вера Сергеевна…
— А сама Бунина что говорит? Что думает она?
— Она… думает, кажется, то же, что и Вера Сергеевна, и многие другие, — ответила нерешительно Елена Антоновна.
— Не позвать ли нам Бунину? — поспешила предложить Вера Сергеевна, вставая.
— И прекрасно! — сказала Марина Федоровна, заинтересованная делом.
— Скажите, Елена Антоновна, кто же из ваших настолько сорвиголова, что ее можно подозревать в такой скверной проделке. Ведь просто шалостью это назвать нельзя.
— Да кто, право?… Самые дурные девочки в классе, самые дерзкие… Маленькая Солнцева, Илич, Далимова… Гронева, порядочный сорванец. Да вот и все, кажется.
— Кроме Солнцевой я никого из них не знаю, — сказала Марина Федоровна.
— Ка-а-ак? Илич это такая высокая блондинка, голубоглазая, такая скромница на вид и самая негодная девчонка. Ей десять лет, а все дают ей по меньшей мере двенадцать, — пояснила Елена Антоновна. — А Гронева — черноглазый бесенок, вы не могли ее не заметить. Далимова, маленькая калмычка, отличается невозможной вспыльчивостью и чистым, звонким, как колокольчик, голосом.
Марина Федоровна слушала, не перебивая, и когда Елена Антоновна кончила свое объяснение, продолжала молчать.
Вера Сергеевна вернулась с Буниной, которую она ввела под руку:
— Садитесь, ma chère, — сказала Марина Федоровна, кивнув слегка головой на реверанс Буниной. — Я слышала о вашем горе…
При последних словах Марины Федоровны по лицу Буниной градом полились слезы.
— Не надо плакать, — продолжала Марина Федоровна, покачав головой. — Ведь слезами делу нисколько не поможешь. Надо быть благоразумной, хладнокровно все обсудить, поискать… Если ваша работа найдется, незачем глаза слезами портить, а не найдется, чего, я думаю, не может быть, опять-таки незачем ослаблять глаза и прибавлять головную боль. Работу вашу очень жаль, слов нет. Она действительно превосходная, рисунок придуман мастерски и с большим вкусом; ничего лучшего я никогда не встречала. Но еще более жаль, что подобный случай мог произойти здесь, у нас… Постарайтесь теперь хорошенько припомнить, как вы принесли вашу работу, кому, в какое время показывали, кто был близко, когда вы клали работу в корзинку, как вы хватились, как заметили, что работы нет на месте. Только не волнуйтесь и не увлекайтесь…
Бунина ответила с мельчайшими подробностями на все вопросы Марины Федоровны, которая слушала ее, положив локоть правой руки на ладонь левой, приложив палец к губам и глядя ей в лицо.
— Вы хорошо помните, что никого из ваших не было близко, когда вы ставили корзиночку на скамейку?
— Никого, я отлично помню.
— А потом, где вы были все остальное время?
— Я до самого звонка стояла у портрета (- видимо, императора Павла I, основателя института. – germiones_muzh.), у решетки то есть, — поправилась Бунина.
— Следовательно, все время корзинка была у вас на глазах?
— Да, но я не смотрела на нее все время. Я не знала. Я не могла ожидать, — голос Буниной опять задрожал.
— Ну, понятно, — перебила ее мадемуазель Милькеева. — А вы не заметили, чтобы у скамейки собрались гурьбой дети или подбегали и отбегали от нее?
— Нет, не могу припомнить.
— Почему же вы думаете, что вашу работу спрятали воспитанницы именно вашего класса, а не других, и не кто-нибудь другой помимо детей?
— Потому что больше некому, — ответила Бунина так же, как ответили до нее обе классные дамы. — У меня в доме нет ни одного врага.
— Как же вы думаете, то есть как вам кажется, в какое время и как они могли это сделать?
— Этого я тоже не могу сказать. Ума не приложу, — сказала Бунина, подняв плечи и изумленно глядя в глаза Марины Федоровны.
— Если допустить, что это дети, кого из них вы можете подозревать?
Бунина смешалась и молчала.
— Ведь не весь же класс замешан в этом?
— О, нет! За многих я ручаюсь.
— Назовите тех, за которых вы не поручитесь.
— Илич меня терпеть не может, — сказала, запинаясь, Бунина. — Солнцева… Гронева, которая в последнее время особенно сдружилась с Солнцевой…
— Так заводилой, насколько я понимаю, по-вашему, выступает Солнцева? — продолжала мадемуазель Милькеева, глядя в глаза Буниной.
Та потупилась на секунду, но вдруг решительно подняла голову.
— Да, — сказала она с раздражением, — потому что она все время радовалась, прыгала, а после молитвы громко, перед целым классом объявила, что она радуется и будет еще более радоваться, когда я себе ногу сломаю.
Бунина раскраснелась и опустила глаза, наполнившиеся слезами.
— Искренне желаю, чтобы маленькая Солнцева не была причастна этому делу, — сказала серьезно Марина Федоровна. — Желаю этого для вас, душа моя… Какой страшный грех взяли бы вы на душу, если бы своим нетерпением, или лучше сказать неумением обращаться с детьми, сумели до такой степени развить дурные инстинкты маленького и такого прекрасного по натуре существа, и за какое короткое время!
— Так вы тоже думаете, что это дело ее рук? — спросила Елена Антоновна.
— Помилуй Бог! — сказала живо Марина Федоровна. — Было бы слишком жаль. Девочка с такими хорошими задатками, — продолжала она, как бы в раздумье. — Какой у нее открытый, прямой взгляд! Какая, казалось, теплая душа!.. Она через меру впечатлительна, правда, а эти натуры всегда опасны. Из них выходят прекрасные люди при счастливых условиях, при неблагоприятных же… Ну, не дай Бог. Посмотрим… Вы теперь идите в дортуар, не оставляйте их одних, — сказала она. — Мой совет, — обратилась она к Елене Антоновне, — оставить все пока так…
— Что вы, Марина Федоровна! Оставить так? — вступилась горячо Вера Сергеевна. — Напротив, надо теперь же, пока следы не остыли. А то спрячут концы в воду и искать нечего будет, а ведь это не шутка! Если бы вы, дорогая Марина Федоровна, только захотели взять это на себя!.. Дети так верят, что вы все видите, все знаете. Стоит вам только пройти в дортуар, вызвать их, приструнить хорошенько и сказать, что вы сами видели, как одна из них несла что-то, крадучись. Поверьте, они сами друг друга выдадут…
— То есть как? По-вашему, я должна пойти к детям и солгать им?
— Знаете, иногда ложь бывает и во спасение, а в таком деле церемониться, право, нечего. Всякое средство хорошо, когда надо узнать истину!
— Нет, Вера Сергеевна, извините. Чтобы пользоваться доверием детей, не надо никогда, ни в каком случае лгать (- да. – germiones_muzh.). Если они хоть раз не только поймают вас на лжи, но лишь усомнятся в истине ваших слов, все потеряно. Не рассчитывайте тогда ни на ваше влияние, ни на их правдивость. Такой пример особенно заразителен, верьте мне, а потому позвольте уж мне добиться истины так, как я это найду удобным. Я прошу только, оставьте все пока так, как есть.
— Когда же вы думаете добиться признания? — спросила недовольным тоном Вера Сергеевна.
— Признания еще не от кого добиваться, — сказала Марина Федоровна, взглянув на Веру Сергеевну. — Прежде надо еще убедиться, есть ли основания подозревать. Если как-то обнаружится чья-нибудь виновность или только участие, тогда мы и возьмемся за дело.
— Убеди-и-ться! — протянула Вера Сергеевна. — Долга песня! Пока мы будем убеждаться, они успеют все припрятать.
— Если есть что прятать, то теперь, когда за ними в десять глаз смотрят, поверьте, они ничего не спрячут. Оставьте их только в покое. Пусть они даже и не подозревают, что вы следите за ними. Что если им и в голову подобная гадость не приходила? Подумайте, за что их оскорблять!..
— Кому-то да пришла! — сказала с досадой Вера Сергеевна. — Ведь не сам же платок ушел.
Вера Сергеевна посмотрела на Елену Антоновну и нетерпеливо пожала плечами.
— Право, Марина Федоровна, лучше покончить теперь же. Вернее будет дело, — попыталась она еще раз сказать.
— Как знаете, — развела руками Марина Федоровна. — Я только свое мнение высказываю.
— Незачем было и ходить к ней. Я заранее знала, что этим кончится, — сказала Елена Антоновна, выходя из комнаты Марины Федоровны. — Она всегдашняя заступница всякой дряни. А тут еще, где дело касается Глашеньки, которую она ненавидит, нечего было и ожидать другого.
— Да, странные воззрения! — заметила Вера Сергеевна с пренебрежением. — Они будут делать гадости, а вы с ними церемоньтесь, не смейте их подозрением оскорбить!
Так, высказывая друг другу неудовольствие на Марину Федоровну, Елена Антоновна и Вера Сергеевна пришли в младший дортуар. Дети были уже раздеты.
Некоторые успели умыться и ложились спать, другие умывались, третьи с полотенцами, зубными щетками, порошком и мылом в руках ожидали очереди, столпившись у двери в умывальную. Варя и Таня Гронева, стоя рядом возле умывальника, плескали друг в друга водой и смеялись.
— Солнцева! — сказала Елена Антоновна, входя в умывальную. — Поди сюда.
— Сейчас, я умываюсь! — и Варя и стала торопливо ополаскивать лицо.
Таня нагнулась к ней и шепнула ей что-то на ухо.
Варя, набравши в рот воды, закивала утвердительно головой и, отходя от умывальника, обернулась к Тане и сказала:
— Знаю, сделай милость, не беспокойся.
— О чем не беспокойся? — подхватила Вера Сергеевна, стоявшая у двери рядом с Еленой Антоновной. — Солнцева, отвечай!
Варя замялась и, утирая полотенцем лицо, оглянулась на свою подругу.
— Я ей говорю, что у нее все волосы на лбу мокры, чтобы она вытерла, а она говорит, сама знаю, не беспокойся, — ответила бойко Таня за Варю.
— Наш пострел везде поспел, — сказала Елена Антоновна, строго посмотрев на Таню. — Тебя спрашивали? Солнцева, подойди сюда, скорее.
Варя подошла и остановилась перед мадам Якуниной.
Елена Антоновна опустила глаза на стоявшую перед ней девочку со свежим, еще влажным лицом и с прилипшими ко лбу и вискам темными волосами и подумала: «Нет, не она».
— Не знаешь ли ты, кто взял работу мадемуазель Буниной? — спросила она прямо.
— Не знаю! — ответила Варя, тряхнув головой и глядя ей в лицо.
— Ce n’est pas celle là. J’en suis sûre (- Это не та. Я уверена. – germiones_muzh.), — сказала Елена Антоновна в сторону Веры Сергеевны, стараясь говорить очень тихо.
Варя скорее поняла, нежели услышала ее слова. Глаза ее сверкнули весельем.
— Послушай, Солнцева, — наклонилась к девочке Вера Сергеевна, — что несла ты под платком сегодня после гуляния?
— Когда я несла? Где? — спросила Варя, нахмурив брови.
— Где? Ты сама знаешь. Я тебя видела. Не запирайся! — сказала Вера Сергеевна, пристально глядя на Варю. — Лучше теперь сознайся, хуже ведь будет.
— Это неправда! Вы меня не могли видеть! Я никуда не ходила.
— Я тебя видела вот с этой девочкой, — сказала Вера Сергеевна, показав рукой на Таню. — Какая-то из вас несла что-то под платком.
— Неправда! — повторила Варя, обернувшись к Тане.
Таня, побледневшая как полотно, стояла, не поднимая глаз.
Вера Сергеевна переглянулась с Еленой Антоновной. Все дети замерли на своих местах.
— Что же ты молчишь? Куда вы шли?
— Это неправда! Я никуда не ходила! — повторила Варя. — Вы нигде не могли меня видеть.
— Я тебя видела вместе с ней, — повторила Вера Сергеевна. — Вы несли…
— Где несли? — спросила вдруг Таня, подняв свои черные, как угли, глаза на Веру Сергеевну. В лице и губах ее не было ни кровинки.
— В коридоре, наверху, после гуляния.
— Стыдно вам лгать! А еще классная дама! — сказала девочка, вдруг сверкнув глазами, но тотчас же сделала презрительную мину и спокойно продолжила: — Спросите всех, после гуляния мы бегали по зале все время, до звонка. Я два раза чуть с ног не сбила Марью Григорьевну. Она может это подтвердить!
— Как смеешь ты так дерзко отвечать старшим? — Елена Антоновна положила руку на плечо девочки.
— Нехорошо, когда старшие врут, — вдруг вступилась Варя.
— Потише! — сказала Вера Сергеевна, нагнувшись к Варе. — Что, тебе хочется, чтобы я maman пожаловалась? Тебе, верно, мало досталось, еще хочется? Дерзкая!
— Я сама maman пожалуюсь, вы не смеете на меня выдумывать. Вы, может быть, сами несли! — заговорила Варя, выходя из себя. — Несла-а-а! — повторила она, передразнив Веру Сергеевну. — Ничего я не несла…
И Варя вдруг заплакала. Таня тоже стала всхлипывать, закрыв лицо руками.
(- это как ни странно искренние слезы. От тоски осознания, что взрослые именно такие гады, как показалось, и что пути назад, в доброе детство, нет... - germiones_muzh.)
Елена Антоновна хмуро посмотрела на Веру Сергеевну. И лицо, и вся фигура ее выражали упрек: «Что я вам говорила? Конечно, не они. Напрасно затеяли все это!»
Она нагнулась и, отнимая руки Тани от лица, стала говорить успокаивающим голосом:
— Ну чего… Чего плакать? Перестаньте. Никто и не говорит, что это вы, никто и не думает, вас только спрашивают, обидного тут ничего нет. Всех спрашивали, даже больших…
Марина Федоровна, узнав о дознании, произведенном Верой Сергеевной, только пожала плечами и махнула рукой.
Так все и кончилось, и об участи платка так никто ничего и не узнал.
Только недели через две Варя как-то сидела в классе сестры. День был воскресный, и потому классы и коридоры были оживлены более обычного. То и дело слышались за дверьми чьи-то пробегавшие или проходившие шаги, веселые или серьезные голоса; вдруг послышался отдаленный шум. Одна из девочек, которой не сиделось на месте, подбежала к двери, высунула голову, но, не удовольствовавшись этим, вышла. Через минуту она вернулась бегом и впопыхах сказала:
— Кажется, платок Буниной нашелся!
Варя подняла голову. Все лицо ее смеялось.
— Нет, он уж давно тю-тю! — сказала она. — Не найдется.
— А ты откуда знаешь? — сердито одернула сестру Катя.
— Знаю!
И, вдруг переменив тон, Варя сказала:
— Тогда не нашли, так где уж теперь-то…

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 – 1887)