March 1st, 2019

КАРЛ ГАНС ШТРОБЛЬ (1877 - 1946. австриец, матерый нацист, любил Рильке)

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ
сидят на перекрестке три серые великанши.
Одна поставила левую ногу на жилище лесничего и давай иссохшими костлявыми ручищами грязищу между пальцами отковыривать. Темный бор гудит и трясется. Внутри домишки оцепенели от ужасов, навеянных кошмарными снами, лесничий с женой. В люльке тихонько плачет ребенок.
Вторая согнулась в три погибели и огромным острым ножом что-то вырезает на деревянном изображении Христа, стоящем на пересечении дорог. Поначалу режет она сверху вниз, а затем добирается до перекладины распятия. Великанша негромко напевает: «Хорум, пичорум… Рекс Юдеорум…» Слой за слоем соскабливает она мягкую древесину Христова носа, пока тот не исчезает совсем и лишь пятно остается белеть на побуревшем от ветров и дождей лице. Но она не убирает нож, и острие вонзается в пупок Спасителя. Буравчиком вращается он в желтых руках, быстрее, еще быстрее, и вот уже в теле зияет большая, глубокая дыра. Великанша выдувает из нее опилки и пыль… В темноте ее глаза мерцают, как у волка.
Третья сидит прямо. Голова ее выше черных еловых макушек. В руках кто-то барахтается. Это крупный, разжиревший крестьянин. Хряп! — откусывает она его правую ступню. Потом довольно, с хрустом, пережевывает ее.
— Ох! — жалобно стонет крестьянин. — От… отпусти!
С дружелюбной ухмылкой взирает она на зажатый в кулаке лакомый кусок.
— У ме… у меня жена… дома ждут дети.
— Ы-ы-ы, — великанша щерится.
— …моя жена… мне нельзя умирать…
— Ы-ы-ы, — скалится великанша. — Да будет тебе жена. — И опускает его во двор, прямо перед окном его дома. Внутри горит свет. Крестьянин пытается устоять на одной ноге, но напрасно. Великанша лезет к себе в рот. — И будет тебе нога. — Она опять ставит крестьянина прямо.
В комнате на столе горит лампа. Стол накрыт: два кувшина пива, два полупустых стакана, две тарелки с костями. Посреди стола блюдо с кусками гуся, рядом еще одно — с копченым мясом.
На стуле у двери дорожный плащ и широкополая шляпа, украшенная двумя кистями. На стуле у стола стеганка и кожаные штаны. Синий полог широкого супружеского ложа задернут, перед кроватью пара кавалерийских сапог и женские тапки. Мертвенно-бледный крестьянин отворачивается от окна. «Мои детки», — заикаясь, бормочет он. Великанша переносит его к свинарнику. Крестьянин дрожит. Рывком великанша поднимает деревянную крышу. Вонь невыносимая. В углу съежился мальчик, он не двигается… землистое лицо, застывший взгляд. В другом углу свиноматка нависла над девчушкой, уткнувшись рылом в белую плоть; она отрывает куски от нежного тельца. Оно, такое маленькое, сотрясается, а поросята, напившиеся теплой крови, повизгивают и пританцовывают.
Двое в кровати слышат крик, пронзительный крик…
Великанша с жуткой улыбкой поднимает тучную добычу высоко над черными макушками елей и отправляет в зловонную глотку. Хрусть! Ломаются твердые кости, и жир с кровью стекают по подбородку.
На перекрестке вторая великанша сложила кучу хвороста и коровьих лепешек у ног Христа и подожгла ее. Жаркое пламя пожирает ветки и навоз и лижет обнаженные ступни. Все тело содрогается и корчится от боли. Великанша набила дыру в его животе листами, вырванными из старого молитвенника, и пожелтевшая от времени бумага трещит и тлеет от огненных вспышек! Великанша поднимается и трижды перепрыгивает через костер. Весело! Торжественно и серьезно она снимает с шеи четки и бусину за бусиной скармливает огню. «Хо-рум, пи-чо-рум — Рекс Ю-де-орум», — мурлычет она. Из отрезанного носа медленно сочатся тяжелые, крупные, черные капли крови и катятся по бледному лицу; истерзанное тело с тихим стоном гибнет в языках пламени.
Другая великанша давит дымоход в доме лесничего большим пальцем ноги. Грохочут печные кирпичи. Жена лесничего с криком пробуждается от кошмарного сна. Вокруг тихо. Часы встали. Бор снаружи гудит и дрожит.
— Батюшка, — она пытается разбудить мужа. — Батюшка, что…
В порыве отчаяния она трясет его.
— Да что ж это… — хватает его за руку. — Иисус-Мария-Иосиф, да ты холодный… Зажги свет.
Внезапный порыв ветра разрывает тучи. Ослепительно чистый лунный свет озаряет черный бор и перекресток. У еловых макушек парят клочки тумана, истончаясь и тая под сияющей луной. Далеко в деревне надрывно брешет пес.
В окошке дома лесничего зажглась лампа…
Орум — орум… доносится карканье с болот…

1900

(no subject)

учит нас Феофан Затворник, что если на добром пути - употребите труд устоять.

ЧАЙ В МОСКВЕ (середина XIX века)

начнем издалека, ab ovo (- «с яица», по-латыне: с начала. – germiones_muzh.), как начинаются все важные предметы. Более тысячи лет тому, в Китае (- ну, несовсем – но рядом, в Индии. – germiones_muzh.) жил мудрец Будда-Дарма, человек, каких немного бывает на белом свете. Умерщвляя плоть свою всевозможными средствами, он отрезал от глаз своих веки; Верховное существо наградило его за это пожертвование бессмертием, а из отрезанных век произвело чудодейственную траву ча-э (китайское название чая), которой дало силу излечивать многие болезни, душевные и телесные. Ученики святого мудреца усердно стали пить отвар листьев нового растения, и вскоре употребление его сделалось всеобщим в Поднебесной империи. Но род человеческий, вместо стремления к совершенству, с течением времени развратился до того, что чай вовсе потерял силу врачевать душевные недуги и остался лекарством лишь для тела: так еще до сих пор он укрепляет глаза, желудок, возбуждает бодрость, предохраняет от подагры и от каменной болезни. Я передал, что говорят китайские летописи; а верить или не верить их словам и диковинным свойствам чая -- предоставляется на волю каждого. Неоспоримо только то, что чаю природа назначила играть первостепенную роль. Вместе с завоеваниями Чингис-Хана он перешел за пределы родины, потом из Азии перебрался в Европу, где для почину, не зная, что делать с невиданным дотоле зельем, голландцы запрятали его в музеум редкостей, а англичане сварили из него соус (- англичане не заваривают, а именно варят чай. – germiones_muzh.); отсюда шагнул он в Америку, где из-за него вспыхнула война, имевшая последствием отторжение американских колоний от Великобритании; из Америки не трудно было ему пройти в остальные части света, -- и теперь чай всюду в таком же употреблении, как... как романы французской фабрикации (- пикантные францусские романы, которыми зачитывалась и Европа – и Россия. – germiones_muzh.).
Соседи с китайцами, мы прежде других европейцев познакомились с благородным напитком, и тогда как другой чужеземец, табак, подвергался у нас страшным гонениям, чай с каждым годом приобретал большее и большее число почитателей, употребляясь сперва как "пользительная трава", а потом просто в удовольствие желудка. Во второй половине XVII столетия чай продавался уже по тридцати копеек за фунт, и хотя при Петре Великом мы переняли от голландцев употребление кофе, но этому новому гостю не под силу было выжить старого, который сделался нашим закадычным собеседником.
Как средство возбудительное (наркотическое), чай действует более на сердце, чем на голову: вот почему особенно полюбили его жители Белокаменной. Другие города, строго преданные дедовским обычаям, не скоро знакомились с роскошью, довольствовались сбитнем, отваром мяты, липового цвета, или другой какой скромной, доморощенной травы с медом; Петербург пробавлялся кофеем, а Москва деятельно пристращалась к чаю. Аустерии (то есть ресторации), заведенные Петром Великим для развития у нас общественности, не замедлили сделаться приютом чая; когда прошло то золотое время, как посетителей угощали в них даже даром, лишь бы приохотить их к чтению газет, гости охотно стали заменять горячительные напитки безвредною горячею водою. Для домашнего обихода изобретен был самовар (наши войска в 1813 г. [в походе противу Наполеона на Париж. - germiones_muzh.] выучили Европу употреблению этого умно придуманного снаряда), это предзнаменование могущества паров, и быстро вытеснил медные чайники, в которых деды наши, подражая китайцам, грели воду для чая. К сожалению, я не имею достаточных показаний о количестве чая, какое выпивалось у нас в прошлом столетии. А сколько и как пьем его мы, люди девятнадцатого века, конечно, не безызвестно всем и каждому, и благосклонный читатель, надеюсь, не потребует от меня статистических данных. Теперь, слава Будде-Дарме! вся Русь, "от Финских хладных скал до пламенной Колхиды", все от мала до велика, миллионер и поденщик, великорусс и сын юга, белорус и калмык, пьют чай, кто ординарный, кто кирпичный (- прессованный из северного Китая. Самый дешевый. – germiones_muzh.) с солью, маслом и молоком (- это и есть калмыцкий. Он и тибетский тоже. У нас в Ростове-на-Дону на рынке продают горячим. – germiones_muzh.), кто душистый ма-ю-кон, кто букетный лян-син, иные даже диковинный жемчужный или златовидный ханский. И если Англия с своими огромными колониями выпивает чаю гораздо больше нашего, а Северная Америка мало чем уступит нам в отношении к количеству употребления его, зато мы получаем самые лучшие сорта драгоценной травы, и несравненно разборчивее иностранцев на счет ее достоинств, даром, что нет у нас записных, специальных чаеведов, какие водятся у англичан в Кантоне (- Гуанчжоу. Долго был единственным открытым портом Китая. - germiones_muzh.).
Кто знает Москву не понаслышке, не по беглой наглядке, тот согласится, что чай -- пятая стихия ее жителей и что, не будь этой земной амврозии, в быте москвичей произошел бы коренной переворот; хлебосольное гостеприимство, эта прадедовская добродетель, неизменно хранимая нами, рушилась бы вконец. Бывали ли вы в доме чисто русском, где хозяин не прячется от посетителей, где пред вашими глазами не сядут за стол, не пригласив вас разделить хлеба-соли, "чем бог послал"? Тут никакое потчевание не обойдется без чаю, им оно начнется, как следует по порядку, и им же нередко кончится, на дорогу. Хозяева только что отпили, вы пришли, когда самовар уже сняли со стола, но это не помешает ему закипеть снова и явиться для услаждения беседы, и вы будете пить не одни: любезность хозяев посоответствует вам. Никакие отговорки не избавят вас от обязанности присесть к самовару. Погода холодная, сырая -- вы, конечно, прозябли следовательно, вот законная причина согреться; будь тепло в 20 градусов -- все-таки есть повод пить чай для прохлаждения. Словом, во всякий час, во всякое время года у истого москвича чай предлагается каждому гостю, так что во многих домах, кроме обычных двух раз, утром и вечером, его пьют столько, что и счет потеряешь. Если бы китайцы знали это, я уверен, они почтили бы нас именем преждерожденных, старших братьев (китайские комплименты).
Из москвичей редко найдете бедняка, у которого не было бы самовара. Иной бьется как рыба об лед, в тесной каморке его нет ни одного неизломанного стула (хотя их всех-то пара): а ярко вычищенный самовар красуется на самом видном месте, составляя, может быть, единственную ценную вещь, какою владеет хозяин. Москвич скорее согласится отказать себе в другом каком удобстве жизни, даже не испечь пирогов в праздник, чем не напиться чаю хоть раз в день. Удовольствие это стоит не дорого (разумеется, речь идет о людях, у которых, по их собственному выражению, в одном кармане Иван Тощой, а в другом Марья Леготишна): положим, семья состоит из трех или четырех человек; значит, золотник чаю десять копеек, пол-осьмушки сахару семь копеек, воды на копейку, уголья (которыми разжигают самовар. – germiones_muzh.) нередко свои: и так за осемнадцать копеек покупается все наслаждение. Человек не семейный редко держит самовар; но для него постоянное и не дорогое прибежище в заведениях, которых у нас не меньше, чем в Японии чайных домов, -- и об них да позволено будет сказать тоже несколько слов.
Трактирных заведений в 1847 году считалось в Москве более трехсот. Употреблено в них, в продолжение года, чаю сто девяносто одна тысяча фунтов (на сумму более 500 тысяч рублей серебром), а сахару с лишком тридцать четыре тысячи пудов (на сумму более 334 тысяч рублей серебром): цифры, не поражающие своею значительностью, когда знаешь, что главный товар заведений -- чай. Немец, вспрыскивая покупку, калякает с товарищем за бутылкою пива; француз в таком случае требует вина, а москвич -- чаю. Поэтому в тех частях города, где более движения, торговой жизни, там более и пьют чаю, и наоборот: в 1847 году Городская часть (я говорю про одни заведения) выпила более 20 тысяч фунтов чаю, а Рогожская до 30; тогда как Пречистенская потребила около 7 тысяч фунтов, а Мещанская ограничилась с небольшим 3 тысячами (цифры эти заимствованы из верных источников. Заметим еще, что в 1847 г. почему-то не посчастливилось московской трактирной торговле и в иные годы цифры ее оборотов бывают значительнее).
Торговому человеку не приходится за делом думать о русском напитке, веселящем душу; зато он усердно накачивает себя китайским, решая за тремя пАрами его дела не на одну сотню тысяч и вовсе не заботясь о вредных последствиях, какие сулят доктора неумеренным любителям чаю: напротив, он полнеет так, что сердце радуется, как взглянешь на него, и готов бы отвечать врагам чаепития словами Вольтера... Вероятно, читателям известен анекдот о фернейском философе, но не мешает повторить его здесь. Однажды доктор красноречиво убеждал Вольтера перестать пить кофе, говоря, что это медленный яд. "Но я уже шестьдесят лет пью этот яд, и, право, никогда не чувствовал себя хуже!" -- отвечал пациент. Замечу, кстати, что, тому недавно, наука избавила чай от несправедливых нареканий, доказав, что он питателен как нельзя лучше.
Заведения, с своей стороны, стараются не ударить себя в грязь лицом пред неизменными гостями. Начиная от трактиров, где прислуга щеголяет в шелковых рубашках, где двадцатитысячные машины (- музыкальные: оркестрионы. – germiones_muzh.) услаждают слух меломанов, где можно найти кипу журналов, до тех заведений, по краям Москвы, в которых деревянные лавки заменяют красные диваны, а половые ходят в опорках, -- везде, если найдете какой недостаток, то уж наверно не в чае, и если возмутит что вашу душу или аппетит, то, конечно, не он.
Не имею права заключать решительно,- что вы были когда-нибудь в заведении; но если вы любопытны, смею попросить вас туда на четверть часа. Войдемте в знаменитый Троицкий или в не менее славный Московский. Ловкая прислуга, все чистые ярославцы (- ярославские мужики славились как «половые» - официанты в трактирах по всей России. Это было их главное «отхожее ремесло» на зиму. – germiones_muzh.), мигом снимет с нас шубы, учтиво укажет, где удобнее сесть, если мы, среди множества гостей, затруднимся выбором места, расстелет салфетку на красной ярославской скатерти, покрывающей стол, и произнесет обычное: "что прикажете?" -- Разумеется, чаю. Полюбуемся ловкостью, с какой половой несет в одной руке поднос, установленный посудою, а в другой два чайника, и займемся делом. Что это? Вы кладете сахар в стакан, щедрою рукою льете сливок, не думая, что портите этим аромат чая, ждете, пока он простынет, требуете огня, чтобы закурить сигару: с горем вижу, что вы не настоящий чаепиец. Осмотритесь кругом, кто делает так? Вот хоть бы, примерно, наши соседи -- истинные любители чаю, и пьют его с толком, даже с чувством, то есть совершенно горячий, когда он проникает во все поры тела и понемногу погружает нервы в сладостное онемение, которое кто-то удачно назвал китаизмом. Они знают, что всякая примесь портит чай, что он, как шампанское, должен быть цельный, -- и пьют его чистый, убежденные, что лишь одним иностранцам простительно делать из него завтрак, и пьют вприкуску, понимая, что сахар употребляется для подслащивания, а не для рассиропливания чаю. Смотрите дальше -- у всех такой же вкус, такая же разборчивость, точно мы в Китае, где мудрецы-императоры сочинили законы и о том, как пить чай. Везде слышите почти исключительное требование чаю, звон чашек; видите, как взад и вперед снует народ, как одни посетители сменяются другими, жаждущими, подобно им, чаепития, и как половые едва успевают удовлетворять их требованиям: словом, здесь без чаю "нет спасенья". Правда, на ином столе явится порой графин с подозрительной жидкостью (- водяра, конечно. – germiones_muzh.), иногда раздастся возмутительное хлопанье пробки (- а это шампанское или цымлянское. – germiones_muzh.), но это не уничтожает общности приятного впечатления, производимого чаепитием. Зайдем куда-нибудь в другое, не столь благообразное заведение: представится то же самое зрелище -- все кушают благоуханный нектар. Пьет его подмосковный крестьянин, с радости, что выгодно сбыл два воза дров, и пьет "до седьмого яруса пота"; пьет в складчину артель мастеровых, которых узнаете по немилосердному истреблению табаку; чаем запивает магарычи компания ямщиков; чаем подкрепляет свои силы усталый пешеход.
Мало этого: в Москве есть водогрельни, в которых продают одну горячую воду для чая. Главная из них, находящаяся под Спасскими воротами, продает воды в год не менее как на две тысячи рублей серебром: припомните, что обок с нею Гостиный двор, что сидельцам не сподручно бегать в трактир, и не дивитесь. Чайных магазинов и лавок в Москве считается более сотни, и обороты их простираются до 7 миллионов рублей серебром ежегодно. Не говорю уже о том, что чай продается в каждой мелочной лавочке, составляя один из главнейших товаров их.
Есть у нас несколько домов, где по утрам пьют кофе: это предпочтение обидно чаю, но зато чайные вечера в этих домах -- истинное очарование, и всякий, кто хотя раз бывал на них, поймет, почему чайные вечера за границею вошли в такую моду...
Следовало бы кончить статью одою в честь чая или, по крайней мере, рассуждениями о поэзии самовара: но нет у меня таланта стихотворства. Не могу, однако, не заключить чем-нибудь свою речь о чае, тем более, что, пожалуй, иной читатель спросит: "а что же доказано этим?" -- спросит, как спрашивал один французский математик после представления какой-то драмы, в которой он не нашел ни уравнений, ни дифференциалов. Итак, заключу я вот чем:
Нас, русских, частенько колют в глаза словами Нестора: "Руси веселие пити". Особенно солоно достается москвичам, как будто в укор их гордости, что они сохранили многие обычаи древней Руси. Надеюсь, что каждый благомыслящий человек, прочитав эту статью, скажет: "Руси веселие пити чай" (я вспомнил при этом о любопытном сближении. Вы знаете, что в Англии, в Ирландии, в С. Американских Штатах [- США: раньше звались Североамериканскими штатами. – germiones_muzh.] существуют общества воздержания, члены которых называются teetotallors, т. е. чаепийцами, чаевниками; следовательно, незаметно для нас самих, общества эти есть и у нас, так что патеру Мэтью, право, нечего бы делать в Белокаменной.), -- и слова его повторит не один усердный любитель китайского напитка, каким имеет удовольствие быть сам автор.

ИВАН КОКОРЕВ (1825 - 1853. московский бытописатель)

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - IX серия

…Варя забыла о своих недавних горестях и наказаниях, тем более что столкновений с пепиньеркой почти не было, так как в рабочие часы она – что всегда позволялось младшим, имевшим сестер на хорошем счету у начальства в старших классах, – работала в классе сестры, сидя рядом с ней и под ее руководством.
Лето стояло чудесное, теплое. Дожди перепадали изредка и, как на заказ, короткие, только освежавшие воздух и не мешавшие гулять. Зато и пролетело оно как сон.
С первого августа началось поступление новеньких, разговоры, суды и пересуды о них – новый предлог к оживлению! Шестого числа выбеленные, вычищенные, приведенные в строгий порядок классные комнаты, опустевшие на полтора месяца, наполнились опять шумным молодым людом, с гордостью и радостным волнением занимавшим новые места в новых классах. Девочки с любопытством оглядывали конторки, за которыми теперь приходилось весь год сидеть, и старались отыскать в этих конторках какие-нибудь заметки, оставленные прошлогодними их владелицами.
Накануне, перед началом классов (классы начинались 7 августа), Катя попросила мадам Якунину отпустить к ней сестру на весь вечер, и Варя, с радостью проводившая время у старших, шаля и резвясь, перебегала от одной скамейки к другой, вешалась на шею наиболее ласковым девочкам и мешала им заниматься.
– Отстань! – послышался чей-то довольно громкий голос, но Варя, звонко и весело смеясь, продолжала обнимать и тормошить потерявшую терпение воспитанницу.
– Катя, да усмири ты ее! – сказала раскрасневшаяся девочка с растрепанными волосами, подводя к Кате сестру, которой она прикрутила назад руки. – Посмотри, что она со мной сделала! – девочка старалась говорить серьезно и строго смотреть на расшалившуюся Варю.
– Полно, Варя! Полно, посиди смирно. Мне еще надо с тобой поговорить, – начала серьезно Катя, но Варя, высвободив одну руку, обхватила шею сестры и стала ее целовать.
– Говорят тебе – перестань! Не к добру расшалилась! – продолжала Катя, насупив брови. – Сядь тут. Ты знаешь, завтра классы, ты сидишь первой, тебе, весьма вероятно, читать молитву, а ты «Премудрости Наставниче» не повторила, опять спутаешь. (- старинная молитва пред учением: Прему́дрости наста́вниче, и смы́слу да́вче, нему́дрым наказа́телю, и ни́щим защи́тителю, утверди́ и вразуми́ се́рдце мое́, Влады́ко. Ты даждь ми сло́во, еже Отчее единоро́дное сло́во; се бо устна́ма мои́ма не возбраню́, е́же зва́ти Тебе́: Ми́лостиве, поми́луй мя па́дшаго. Аминь! - germiones_muzh.)
– Не повторила, – произнесла смущенно Варя и присмирела. – Да, завтра, – вот скука-то! Только я за молитвенником не пойду теперь, – проговорила она скороговоркой. – Ни за что не пойду. Якунина наверняка ушла к себе, а Бунина, уж конечно, не пустит меня опять сюда. Нет, слуга покорный!
И она, живо вскочив на скамейку, затянула нараспев, кланяясь и протягивая руку:
– Люди добрые, подайте на минуточку молитвенник…
– Огонь! – сказала, улыбнувшись, дежурная дама.
Она встала со своего места, подошла к скамейке, сняла с нее Варю и шепнула ей на ухо:
– Тише, так нельзя, так порядочные девочки не делают, я тебя отправлю в твой класс.
– Не позволяй ей шуметь! – прибавила она серьезно, обратившись к Кате.
Через несколько минут вокруг сестер собралась небольшая группа девочек. Варю сначала заставили повторить и ответить несколько раз молитву, потом стали уговаривать ее вести себя как следует.
Одна из воспитанниц посадила девочку к себе на колени и, как взрослая, переглядываясь с Катей, стала убеждать ее:
– Подумай, разве тебе не будет стыдно, когда тебя станут называть рядом с Илич, этой противной лентяйкой и дерзкой девчонкой, с которой дома все потеряли терпение, отдали сюда на исправление, а она здесь успела уже всем так надоесть, что ее наверняка и отсюда скоро выгонят.
Варя сидела молча, опустив голову и болтая ногами, усердно переплетала пальцы на руках и, по-видимому, равнодушно слушала.
Катя раза два поднимала голову от книги и пристально смотрела на сестру, но Варя не обращала на нее никакого внимания.
– Ты пальцами не играй, а слушай, когда с тобой говорят! – сказала Катя серьезно.
Варя подняла голову и удивленно посмотрела на сестру.
– Ты за что же сердишься? – спросила она.
– Я не сержусь, а говорю тебе дело. И еще вот что я хотела тебе сказать: пожалуйста, не вздумай опять затевать прежние истории. Завтра классы, Варя, смотри, будь умницей, – вдруг заговорила Катя ласково и убедительно. – Постарайся вести себя как должно. Ведь это ужасно, если ты попадешь в mouvais sujets (- негодницы. – germiones_muzh.), а ты непременно попадешь, если будешь по-прежнему затевать разные штуки. Ты думаешь, что хорошо служить на потеху классу? Все смеются… весело… А тебе в голову не приходит, что они над тобой, как над дурой, смеются.
– Вот уж это неправда! – Варя соскочила с колен державшей ее девушки, подошла к сестре и весело начала: – Когда я тогда…
– Хорошо, хорошо! Слышала! И еще тогда говорила тебе, что это гадко, а теперь… Варя, подумай, что бедная мама… Каково ей будет, когда она узнает обо всем?
– О чем «обо всем»? – спросила Варя, задорно подняв голову.
– О том, что ты беспрестанно наказана, что тебя считают mouvais sujet, о том, что ты из доброй, всегда веселой маминой Вари сделалась какой-то чужой плаксой, дерзкой выдумщицей, которую не могут терпеть.
– Неправда! – вспылила Варя и заговорила с сердцем. – Кто меня терпеть не может? Скажи, кто? Кто меня наказывает? Из-за кого я всегда плАчу? Кому я делаю дерзости? Ей только, ей одной, потому что я ненавижу ее, презираю и всегда буду презирать за то, что она злая! – Варя топнула ногой. – За то…
– Злая? Варя, отчего же она не зла с другими, а всегда только с тобой? – перебила ее Катя ласково.
– Отчего? Ты у них спроси, у всех в классе. Оттого, во-первых, что она страшная кусочница, это все знают, а я ей ничего не даю. Во-вторых, еще оттого, что я обожаю не ее и ей не кричу: «Ange, cèleste, beauté! (- Ангел, небесная, прекрасная! – germiones_muzh.)» Не из любви к ней я проглотила тогда целую ложку горчицы с верхом, без хлеба!
Варя вдруг залилась громким смехом.
– Знаешь, – сказала она весело, – я думала тогда, как проглотила, что умру. Из глаз у меня покатились слезы; здесь и здесь, – она показала на горло и провела рукой по груди, – сделалось горячо-горячо, и точно меня задушили… Я вскочила и, не знаю зачем, толкаю Нюту, лезу куда-то с своего места… Они даже перепугались. Да, – сказала она, опять наморщив брови, – если б я только стала ее обожать, отдавать ей свои гостинцы, я бы сейчас, – Варя подняла голову и протянула с ударением, – сразу же сделалась бы не mouvais sujet.
– Что ты городишь? – остановила ее с досадой Катя. – Обожать! Этого еще недоставало! Послушай, Варя, не слушай ты тех девочек, которые учат тебя таким глупостям. Обожать! Не обожать надо, а вести себя так, как ведет себя большинство класса, а не так, как две-три отпетые шалуньи.
– Отпетые шалуньи! – протянула Варя, с неудовольствием мотнув головой. – Отпетые! – повторила она. – Может быть, эти отпетые ку-у-да лучше всех хваленых любимиц!
– Все это может быть, но об этом не тебе, мартышке, судить! – засмеялась девочка, которая держала ее прежде на коленях. – Постой, сядь тут.
Она насильно посадила ее опять к себе.
– Знаешь, – начала она внушительным тоном, – ты отвечай только за себя и не связывайся с шалуньями. Ну, дай слово, что ты в этом году будешь умницей, будешь вести себя, как хорошая девочка. Будешь слушаться. Не будешь дерзко отвечать. Не будешь выдумывать никаких штук… Бедная Катя! – сказала девочка тем жалобным тоном, которым обычно заставляют крошечных детей пожалеть кого-нибудь. – Сколько раз уже она из-за тебя плакала!
Варя серьезно и с жалостью посмотрела на Катю, потом, обняв одной рукой девочку, у которой сидела на коленях, и обхватив другой шею сестры, свела руки и, сжимая крепко обеих, прошептала:
– Ну, хорошо, буду слушаться.
– Даешь слово? – спросила Катя серьезно и, отклонившись, посмотрела на нее.
– Даю, пусть Лёля будет свидетелем! Лёля, слышите, я даю слово: как маму люблю и…
Варя понизила голос и хитро подмигнула, посмотрев в сторону Лёли:
– И как еще кого-то!
– Но помни, ты уже один раз давала слово и не сдержала его, – сказала Катя с укоризной.
– Даю, даю и сдержу теперь, увидишь! – говорила Варя, по-прежнему смеясь.
– Катя! Солнцева! Покажи этой умнице, где Яблоновый хребет. Она до сих пор не надумалась спросить об этом! – сказала громко классная дама, показывая рукой на стоявшую перед ней сконфуженную хорошенькую девочку с томными глазами.
Катя быстро встала, освободилась от объятий сестры, перелезла через скамейку, прошла через класс к карте, висевшей на стене, и, взяв длинную точеную палочку, стала охотно показывать смущенной подруге не только Яблоновый хребет, но и все, что той понадобилось.
Варя хотела было последовать за сестрой и схватила ее за платье.
– Постой, постой, шалунья! – сказала Лёля, поймав ее и насильно усаживая к себе на колени. – Говори, кто это: «еще кого-то»?
– Не скажу!
Варя засмеялась и, откинувшись назад, легла к ней на руки, как маленькое дитя.
– Скажешь, иначе я тебя не отпущу!
Лёля живо скрутила ей руки за спину и стала связывать их носовым платком.
– Пустите, пожалуйста, душка, ангел! Я не могу сказать, ей-Богу, не могу, у нас клятва.
– Пустяки! Говори, а то не отпущу.
Варя стала отбиваться ногами и головой.
– Mesdames, помогите связать ее, – резко повысила голос Лёля.
Две девочки живо подошли, предлагая свои услуги.
– Не надо, не надо! Скажите им, чтобы не трогали! Я скажу, скажу вам одной, право, то есть покажу. Я не могу сказать. Развяжите руки.
– Нет, прежде говори. Я не развяжу.
– Ах, какая вы! – сказала с притворной досадой девочка, которой давно уже хотелось выдать свою тайну и похвастать, что и она, как большая, обожает кого-то. – Вытяните тесемочку от креста. Но вы никому не расскажете? Никому? Честное слово?
– Говорят тебе, никому, – ответила Лёля, исполняя ее желание.
– Теперь снимите ладанку с тесемки, откройте и посмотрите, что там, только чтобы никто-никто не видел.
Лёля сняла ладанку, развязала шнурочек, стягивавший ее, достала из нее аккуратно сложенную маленькую бумажку, развернула, посмотрела: нет ничего. Повернула на другую сторону: тоже чисто.
– Ну что же? – сказала она, слегка хлопнув по носу этой бумажкой. – Там нет ничего!
– Как ничего?! – вскрикнула Варя с неподдельным испугом, быстро вскочив на ноги и силясь развязать и вытянуть руки.
– Подожди, не тяни, больно будет! Я сама тебя развяжу, – сказала Лёля, видя беспокойство, выразившееся на лице Вари.
Она поспешно освободила девочку.
Варя схватила бумажку и стала всматриваться.
– Чуть-чуть видно! Что же это, а было совсем хорошо! – протянула она с сожалением. – Читайте сами, я не могу сказать.
Девочка стала водить пальцем, показывая, где читать.
– Оставь, я сама разберу, – сказала Лёля и, взяв бумажку, стала с трудом разбирать чуть заметные каракули: – «Клянусь вечно любить Л. В. и для нее»… Дальше ничего не видно…
– Вот видите, – Варя с гордостью показала незаживший на руке порез. – Это мы кровью своей писали, – прошептала она Лёле на ухо.
– Дурочки! И кто вас учит таким глупостям? – сказала громко Лёля, поднося к глазам бумажку.
– Тише! Вы дали слово никому не говорить. Это нечестно! – почти крикнула Варя, выхватив бумажку и зажимая Лёле рот своей ладошкой.
– Послушай, Варя, не говорить нельзя. Что за обожание и что значит «обожать»? Скажи, пожалуйста.
– Что это значит, вы лучше меня знаете. – Варя хитрыми, смеющимися глазами посмотрела на нее. – Вы здесь уж три года и не можете этого не знать. Вы тоже кого-нибудь обожаете, конечно, но…
– Что за вздор! – живо перебила ее Лёля. – Никогда, никого! Даю тебе честное слово, что в нашем классе теперь нет ни одной такой дуры. Правда, были у нас три неисправимые до этого года, но и они образумились, слава Богу. Когда мы были такими маленькими, как вы, мадемуазель Милькеева сказала нам, что это глупо, гадко, и показала, как смешно это забегание перед любимым предметом, это покашливание, подталкивание друг друга, чтобы обратить внимание «предмета» на кого следует, это выкрикивание разных глупостей «ему» вслед, и как неприличны эти подношения гостинцев. Фи! – поморщилась Лёля с гадливостью. – Постой, я тебе покажу это на ком-нибудь, и когда ты посмотришь со стороны, ты сама поймешь, как это глупо, и бросишь…
– Ни-ни-ни! – перебила ее Варя. – Не брошу ни за что! И не могу, даже если бы хотела. Я подписала клятву, и посмотрите, – сказала она, спуская лиф с плеча.
Лёля нагнулась и увидела на ее руке, пониже плеча, две отчетливо наколотые буквы: «Л. В.»
– Ай-яй-яй! – только и сказала она, покачав головой.
– Вы не скажете Кате? Нет? Вы дали слово, душка. Не забудьте.
В эту минуту раздался звонок. Все, как это повторялось из года в год каждый день, всполошились, засуетились и, не думая ни о чем другом, второпях стали убирать в конторки лежавшие перед ними книги и тетради. Лёля вызвалась проводить Варю до ее класса и, исполнив это, почти бегом возвратилась назад и едва успела занять свое место в стройном ряду подруг, уже двинувшихся в столовую…

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 – 1887)

огненный бой: утро стояния на Угре-реке (1480. Иван III и Русь vs хан Ахмат и Орда)

…едва стало светать, солнышко ещё не выглянуло из-за тёмного леса, на правом берегу — всадники. Не один, не дюжина. Число бессчётное разом. Ровно тараканы в избе худой хозяйки. Куда ни глянь — повсюду кишмя кишат. Шлемы-шапки острые. В блестящих или кожаных доспехах, в стёганой одежде. У иных кривая сабля или копьё. У большинства же приторочены к сёдлам луки и по два колчана со стрелами (- по тридцать штук в каждом. Обычный боекомплект. - germiones_muzh.).
— Началось… — перекрестился Никифор троекратно. (- обратите внимание: книгу написал советский писатель. Но крещеный – и очень хорошо помнивший это человек. Он знал, что надо было перед делом. Литературщик калибра Изюмского и Шильдкрета о таком бы не подумал... – germiones_muzh.) Приказал: — Заряжай, ребята!
Помощники его, Гришка с Порфишкой, без суеты и спешки подали пороховой заряд и остальное, что надобно. Собинку разбирает нетерпение (- он подросток, и собственно в боевой расчет не входит. - germiones_muzh.). Кажется ему, уж больно всё делается медленно. Поторопил невольно:
— Скорее!
— Поспешишь — людей насмешишь… — огрызнулся Гришка.
— А сам иной раз наплачешься вдосталь… — добавил Никифор.
Ордынские воины тем временем на всём скаку — в реку.
— Ала-ла! Ала-ла! — донёсся дикий, леденящий душу крик.
Зазвенели тетивы тугих луков. И тяжёлые, острые стрелы с протяжным свистом ударили по русским полкам.
Только ведь и там не дремали. Когда показались на правом берегу Угры всадники, запели громко на левом боевые трубы. Изготовились ратники к битве.
И во время единое с ордынскими полетели русские стрелы. Захрапели, шарахнулись татарские кони. Многие нападающие полетели в воду.
Первая волна словно натолкнулась на невидимую преграду.
— Так их! — возликовал Собинка. — Будут знать, как ходить разбоем на нашу землю!
Однако длилось замешательство короткое мгновение.
Воины, что скакали за первым, вырвались вперёд. Рой тяжёлых стрел стал гуще.
Молодой весёлый парень, по имени Глебка, — хорошо знал его Собинка — вдруг словно замер в изумлении. Толстая, оперённая стрела воткнулась ему в грудь. Не охнув даже, повалился Глебка навзничь. Кинулся к нему Собинка. Тот мёртвыми, невидящими глазами уставился в небо.
Самую малость мешкал Собинка.
— У, ироды! — процедил с ненавистью.
Высвободил из Глебкиной руки лук. Достал новую стрелу. Со тщанием прицелился во всадника, что убил Глебку. Приметен был — в блестящих, отливающих золотом доспехах и шлеме с алыми перьями. Натянувши прежде до отказа, спустил тетиву лука. Рванулась из рук стрела. Словно тоже торопилась отомстить за Глебку. И — отчётливо увидел Собинка — качнулся злодей в седле. Выпустил круто изогнутый лук.
— Получил?! — с торжеством воскликнул Собинка.
И поторопился.
Метким получился выстрел. Да бессильной оказалась Глебкина стрела против железных доспехов.
На лету подхватил всадник лук. Выпрямился в седле. Рванул стрелу из колчана. И ту стрелу нацелил, как показалось Собинке, точнёхонько ему промеж глаз. (- надо сказать, целить татарину наскаку было много трудней, чем Собинке стоя. Но нато он и татарин. – germiones_muzh.) Вот она, смерть неминучая! И куда от неё денешься?!
Однако нашёл спасение, а может, отсрочку Собинка.
Брякнулся животом оземь.
Свистнула над самой головой стрела. Волосы пошевелила. Впилась злобно в дерево, что стояло позади.
— Живой! — обрадовался Собинка.
И тоже прежде времени.
Поднял голову. Всадник в блестящих доспехах ещё ближе. Метит новой стрелой.
Оборвалось всё внутри у Собинки.
«Теперь конец», — подумал со страхом.
Распластался на песчаном берегу, словно лягушка. Только, не в пример ей, не может никуда прыгнуть. Для того прежде надо встать на ноги. А времени-сроку, даже самого малого, нету. Втянул голову в плечи. Сжался комочком. Крепко зажмурил глаза. Ждал: сейчас ударит, вонзится ордынская стрела, и закричит он от боли, встречая свой смертный час в бою на Угре-реке. Повалится на сырой песок, как Глебка.
А вышло по-другому.
Дрогнула земля. Раскололось небо. Покатился грохот вдоль берега.
Открыл глаза в изумлении Собинка. Понять не может: помер он, и всё видится ему на том свете. Или жив ещё? И всё на этом происходит?
Уразумел — живой, понятно. И спасением обязан Никифору, который в самую пору выстрелил из своей пушки.
И тотчас же — у-ух! — изрыгнула огонь и железо вторая пушка, что стояла по соседству, справа от Вепря.
И снова: у-ух! — словно только и ждала своей очереди, тяжело выговорила третья, от Вепря слева.
И пошло!
Грохотали пушки, выбрасывая свои смертоносные заряды: ядра железные или каменные и дробовое железо.
Бабах! Бабах! — вторили им пищали, орудия вроде пушек, только жерлами поменьше.
Бах! Бах! Бах! — старались не отставать ручницы, малое огненное оружие, из коего стреляли одиночные пешие али конные ратники.
Едким чёрным дымом заволокло вокруг. Но чуть разогнал-развеял его ветер, стало видно: ордынская конница, которая только что рвалась к русскому берегу, повернула вспять. Дико ржали обезумевшие от страха лошади. Сшибались, топтали друг друга. Летели в воду ханские воины.
А Никифор приказал громко:
— Заряжай ещё, ребята! Дремать опосля будем! Не время сейчас!
Это, вестимо, шутил старый пушкарь. Веселил своих помощников и Собинку. Храбрость их поддерживал.
И опять всё сначала. Заряд пороховой, споро поданный Гришкой и Порфишкой. За ним промасленный пыж-перегородка. Следом — дробовое железо и ещё один лёгкий пыж.
— Отходи!
Запалил Никифор фитиль пушки Вепря. И через некоторое время — у-ух! — новый выстрел, подобный земному грому.
Сколько длился огненный бой, затруднился бы сказать Собинка. Пролетел, кажись, единым мигом. Собинка в нём тоже потрудился. Таскал воду из реки для охлаждения горячего от стрельбы Вепря.
Тот огненный бой, коего никак не ждали в Орде, и решил исход первого сражения.
Отстояли русские пушкари, пищальники и иные огненные стрельцы, вместе с лучниками, броды на реке Угре. Не пустили на свой берег хищное воинство.
Воспрянули духом в русских полках.
— Истинно, не так страшен чёрт, как его малюют! — говорили молодые воины.
На что старые отвечали:
— Цыплят считают осенью…
Однако повеселели и они. Сказывают же: лиха беда начало!..

ГЕОМАР КУЛИКОВ (1924 – 1996. сын профа Тимирязевки Георгия и бибкарши Марии: Гео+Мар. Никакого Маркса. Во святом крещении Георгий). «ПУШКАРЬ СОБИНКА»