February 28th, 2019

визи-ирь!

почти наверняка вы помните этот инфантильный зов бездельника халифа, нюхающего всякие порошки, танцующего с аистами и крутящего любофф без моркови с феями-саламандрами из красивого советского мульта "Халиф-аист"... Действительно, без визиря не мог обойтись даже гораздо более способный владыка на Востоке. Какими же способностями должен обладать настоящий визирь - советник и министр халифа, султана, падишаха?
Начнем с того, что визирь (везир, вазир - пишется без гласных) слово арабское. Означает "несущий бремя", практически носильщик. То есть - тот, кто несет тяжесть власти для своего повелителя, решает его проблемы. - Ну, не с помощью ствола и взрывчатки - монарх это не крестный отец мафии. От визиря требуются более тонкие компетенции. А именно?
Великий и мудрый Низами Арузи Самарканди в трактате "Собрание редкостей, или Четыре беседы" называет четыре придворных специальности, необходимых при царском дворе: секретарь, врач, поэт и астролог. Визиря в этом перечне нет... Потомучто визирь долженбыл уметь это всё - и больше того.
Визирю необходимо обладать достоинством универсальной практической мудрости. Давать совет и устранять препятствие либо угрозу. Достигать возможной цели и пояснять невозможное. Знать всё что происходит, помнить всё что было в прошлом - и прогнозировать полезное будущее. Разгадывать любого человека с полуслова, по выражению лица. И так далее, и томуподобное: дальше и больше... Многие визири были выдающимися специалистами в каком-то деле (скажем, премьерминистр Имхотеп - великим строителем при фараоне Джосере в 2630 - 2611 до н.э.), но одного этого было недостаточно! Потому-то Ибн-Сина, суперврач и даже душевед, бывая периодически визирем разных эмиров, хорезмшахов и других средне- и ближневосточных владык, недолго удерживался на своих должностях. - Он, видимо, попросту был недостаточно коварен:)
Хотя, наверное, бывали и добрые настоящие визири. Просто им приходилось в десять раз труднее, чем злым.

кастильская барочная аллегория: лодка украшенная для участия в речном турнире (Толедо, XVII век)

... появилась (на речной глади Тахо, протекающей чрез Толедо. - germiones_muzh.) первая фигура - огромная, очень красивая утка, занимавшая собою всю ладью. Перьев (- страусовых, наверно. - germiones_muzh.) было на ней столько, что казалось, то плывет белая гора, когда бы не явственно видимые очертания утки, да и белизною она напоминала снежную гору, - однако жаркая погода делала эту догадку уж вовсе неуместной. Два весла шевелились, будто лапы размерами под стать туловищу, нос лодки изображал утиную голову, а корма - хвост, служивший рулем; все хохотали, глядя на это диво, и не находили слов для похвал. И чтобы пуще развеселить народ, из самой глубины прозрачных струй вдруг вынырнул красивый юноша: он обхватил руками шею утки, она же встретила его нежными кивками, как бы благодаря за ласку, и при звуках невидимых арф и виол (- оркестрик не тяжеловат для двухвесельной посуды? Может, механизм? - germiones_muzh.) спрятанных под ее крыльями, юноша вздумал пробраться к самому сердцу птицы. Разинув гигантский клюв, утка проглотила его, а через несколько минут на кудрявых перьях ее белоснежной спины появился дон Суэро (- хозяин лодки и автор аллегории. Каков дон-спортсмен! - germiones_muzh.), одетый моряком, в костюме белого златотканого атласа, с копьем (- интересно, чтоза копье нужно для речного турнира - с крюком как багор? А длина? - germiones_muzh.) на плече и круглым щитом: изящным жестом он протянул судьям свою табличку, и те прочли вслух:
Моя бездонная любовь, Анаде,
Плывет, не тонет - даром что без дна...
А вот без вас на дно пошла б она.

Остроумие стихов было с восторгом встречено всеми, знавшими, кому из дам служит их автор и насколько он пользуется взаимностью; знатоки оценили искусство, с каким в первый стих было вставлено имя дамы (- возлюбленная дона Суэро - Ана де Рио; anade - утка по-испански, а rio - река. - germiones_muzh.), некоторые же придирчивые критики сказали, что в подобных играх (душа коих - стихотворный девиз) неприлично и предосудительно вставлять имена и каламбурить с ними, но автора столь удачной остроты они, мол, согласны извинить...

ТИРСО ДЕ МОЛИНА (ГАБРИЭЛЬ ТЕЛЬЕС. 1579—1648. монах-мерседарий). «ТОЛЕДСКИЕ ВИЛЛЫ»

ДЕТИ СОЛНЦЕВЫХ (Санкт-Петербург, 1820-е). - XIII серия

Глава VIII
БЕЗОБЛАЧНЫЕ ДНИ
наступил май. Погода стояла теплая, ясная, и уже дня два-три не чувствовалось в воздухе той льдинки, которая обычно долгое время напоминает петербургским жителям о вскрытии Невы. Больных в лазарете было мало, да и остававшиеся готовились на выписку. Все, казалось, ожили, приободрились, повеселели, и доктор тоже как бы помолодел. Как-то, осмотрев детей, он сказал шутя:
– А как вы думаете, мадам Фрон, не худо бы им всем ins Grüne (- на природу, «в зелень». – germiones_muzh.)?
Мадам Фрон засмеялась, посмотрела ласково на детей и, подмигнув доктору, сказала:
– О нет, доктор! Они не любят гулять и не хотят. Не правда ли, дети?
– Хотим, хотим! – несмело крикнула одна маленькая.
Две взрослые девушки только улыбнулись, глядя в веселые, маленькие глазки лазаретной дамы, и их улыбка тоже выразила: хотим, хотим!
– И мне можно будет? – спросила Катя с таким сомнением, как будто ожидала отказа.
– Всем один рецепт на сегодня! – сказал доктор, добродушно посмеиваясь. – Один час прогулки: с двух до трех.
– С двух до трех! – сказала нараспев маленькая девочка лет восьми. – Как долго ждать! Десять, одиннадцать, двенадцать, час, два, – сосчитала она по пальцам. – Пять часов! Целых пять часов! Как долго.
Но несмотря на то, что приходилось ждать «целых пять часов», в лазарете было такое ликование и такой шум, что мадам Фрон пришлось дважды заходить в комнату, где собрались все больные, и унимать их.
В первом часу мадам Фрон послала к классным дамам за салопами (- женская верхняя одежда, накидка. – germiones_muzh.), и все дети, от мала до велика, с нетерпением стали ожидать возвращения горничной, отправленной за ними.
– Пошла да и пропала! – говорила с досадой одна из девочек, в нетерпении переходя с места на место. – Солнце сядет, тогда жди завтрашнего дня, а что завтра будет – неизвестно… И погода может испортиться, и заболеть можно.
– Идет, идет! – крикнула другая девочка, прыгая на одном месте и махая руками.
Отворилась дверь. Вошла горничная, да не та.
– Ну-у! – произнесла разочарованная прыгунья и, скорчив плаксивую мину, остановилась.
Прошла еще добрая четверть часа, показавшаяся всем целой вечностью. Наконец отворилась дверь и посланная вернулась с теплыми байковыми салопами, вязаными шапочками и теплыми ботинками.
– Наконец-то! Слава Богу! А мы уж думали, что ты в Москву ушла! – подбежала к горничной девочка, больше всех волновавшаяся.
– Вам, барышня, нет салопа, – сказала горничная, сбрасывая свою ношу на стол. – Ваша дама сегодня свободна и куда-то уехала, а ключ, говорят, у нее в комнате. Я ждала-ждала, его везде искали, нигде нет, так я и ушла.
– Что же мне теперь делать? – произнесла упавшим голосом девочка. – Вот ведь всегда так. Ни с кем этого не бывает, только со мной! – проговорила она со слезами в голосе и, завидев мадам Фрон, бросилась ей навстречу и стала объяснять ей свое горе.
– Ай-яй-яй! Какие непорядки! – сказала мадам Фрон, качая головой. – Ну что же делать? Пойдете завтра. Жаль, жаль! – повторила она и, отойдя от огорченной девочки, стала торопить прочих.
Девочка отошла к окну и долго стояла, не оборачиваясь. Она оставалась в том же положении еще минут десять после того, как ее счастливые подруги ушли, потом подошла к своей постели и легла. Часа через полтора, когда дети уже вернулись с прогулки, дортуарная девушка (- служанка. - germiones_muzh.) принесла салоп и объяснила, что пепиньерка (- выпускница, готовящаяся в наставницы - помощница классной дамы. - germiones_muzh.) совсем и забыла, что ключ у нее в кармане.
Когда вечером, по обыкновению последних дней, все собрались вместе пить чай, – что допускалось, если в лазарете было мало больных и все были на ногах, – и зашла речь о ключе и пепиньерке, по милости которой Лунина осталась без гуляния, Лунина только сказала:
– Да случись это у Милькеевой, она бы ей такую встрепку задала!
– И поделом, право! Но у нас ведь никогда ничего подобного и быть не может! – сказала с уверенностью одна из воспитанниц третьего класса. – Мадемуазель Милькеева всегда обо всем позаботится сама.
– Еще бы, но ведь наша – ангел. Она – ничего, только покачает головой и скажет Буниной: «Как можно, ma chèrе, быть такой рассеянной?» А Буниной что?
– Оттого-то у вас и порядки такие?
– Порядки? – сказала вдруг обиженным тоном Лунина. – Ну уж извини, мы своих порядков на ваши, конечно, не променяем.
– Напрасно! Лучше было бы для вас самих, если бы променяли…
– Сохрани нас Господь! – и девочка принялась отмахиваться руками, делая вид, что боится даже этой мысли.
«Как это они так по-разному понимают одно и то же?» – думала Катя, но на этот раз не решилась спорить, так как в разговор вмешались и другие воспитанницы, лучше ее знавшие дам, и спор готов был перейти в ссору…
Недели через две Катю выпустили из лазарета в класс, где она была принята с распростертыми объятиями. Некоторые из воспитанниц, побывав в лазарете, познакомились с ней и подружились. Другие по их рассказам составили о ней мнение, и Катя ни одной минуты не испытывала того стеснения, которое обычно чувствуют дети в новом месте, при новой, неизвестной им обстановке. Училась Катя отлично, была исполнительной, заботливой, аккуратной, всегда веселой и необыкновенно чуткой. Скоро она стала душой класса. Представление о долге и чести было развито в ней не по годам. Дети полюбили ее, а мадемуазель Милькеева, хорошо понимавшая детей, тотчас же оценила девочку по достоинству.
Старички Талызины часто навещали детей и баловали их по мере возможности. Анна Францевна, по-прежнему безучастная ко всему живому, оставалась на их попечении.
Положение Вари в классе улучшилось в том отношении, что у нее явилась поддержка в лице сестры, которая выпросила позволение быть с ней на рекреации, не оставляла ее, спрашивала у нее уроки, объясняла их ей, успокаивала, когда Варя жаловалась на несправедливое наказание, и убеждала вести себя так, чтобы до мамы не дошли как-нибудь плохие вести.
Катя в первые же дни убедилась в том, что мадемуазель Милькеева действительно успевает все видеть и, как говорили о ней, во все вмешаться.
– Что у тебя там в мешке? – спросила ее как-то раз Марина Федоровна, когда она на рекреации, гуляя, вязала чулок, что делали почти все воспитанницы, обязанные связать чулки своими руками, ведь другого времени для этой работы не полагалось.
– Моя работа и Варин чулок, – ответила Катя просто.
– Варин? Покажи!..
Катя достала свой начатый чулок с большим клубком ниток и другой такой же.
Мадемуазель Милькеева взяла работу, посмотрела на вязанье и спросила:
– Неужели это твоя маленькая сестра вязала?
– Нет, это я ей вяжу. Она не умеет.
– Как же, друг мой? Для чего ты это делаешь?
– Она не умеет, а Александре Семеновне (- Талызиной. Талызины опекают ее больную мать. – germiones_muzh.) я бы не хотела отдавать. Неловко, хотя она и велела Варе спросить мерку, чтобы заказать их кому-то.
– Напрасно, мой друг, – сказала Марина Федоровна, покачав головой. – Напрасно! Ты свою сестру любишь, кажется, а оказываешь ей такую плохую услугу.
Катя покраснела и еще раз повторила, что Варя не умеет сама вязать.
– Так ты учи ее вязать. Это дело немудрое. Первый чулок выйдет плохо, второй лучше, потом пойдет хорошо… А за нее исполнять работу не дело. Так старшая сестра не должна поступать. Ведь это значит обманывать, мой друг.
– О, нет, – заговорила Катя с живостью. – Я не стала бы ее учить обманывать. Но у них все так делают. Им дают нитки, и они должны только вовремя сдать чулки. А учить ее когда же? – закончила она нерешительно.
– Когда? Да в то время, что ты за нее вяжешь, – ответила мадемуазель Милькеева.
– Тогда она не успеет связать три пары к августу.
– Она свяжет, сколько сможет. Все же это будет лучше!
– Но она должна подать все три. Они говорят, что у них это всегда так делается.
– Кто бы так ни делал, ты, как девочка разумная, должна понимать, что этого делать не следует. Ты не всегда будешь в состоянии работать за сестру. А если она не научится сама работать, кто за нее сделает все необходимое? А если некому будет сделать? Как ты думаешь, поблагодарит она тебя тогда за твою услугу?
Катя молчала, опустив голову.
– То-то, друг мой, – мадемуазель Милькеева ласково потрепала ее по плечу. – А ты потрудись, поучи ее, добейся терпением, чтобы она сама сумела и связать, и сшить, благо всему здесь учат. Понадобится это ей в жизни – спасибо тебе скажет. Не понадобится ей самой, так она, может быть, научит кого-нибудь, кому это будет необходимо. А не случится и этого, знание не бремя, тяжести не прибавит, – закончила она, приветливо посмотрев на смущенную девочку.
Как только мадемуазель Милькеева отошла от Кати, к ней подскочила взрослая девушка, еще в лазарете рассказывавшая ей о придирчивости Марины Федоровны.
– Что? Правду я вам говорила? Она все пронюхает и отделает, ничем не стесняясь. Вы для сестры, для маленькой, старались, а она… Собака!
– Да ведь она ничего. Она только правду сказала. Она не бранила, – Катя с удивлением посмотрела в глаза говорившей.
– Правду? Она вам покажет правду. Теперь она спать не будет до тех пор, пока не поймает, как вы все-таки вяжете для сестры! И тогда задаст вам правду!..
«Да… – думала Катя, – но как научить Варю, чтобы она успела связать к августу три пары… Это немыслимо…» И вечером, придя в дортуар, она пошла в комнату мадемуазель Милькеевой и прямо объяснила ей свое затруднение.
Марина Федоровна выслушала девочку и согласилась с ее доводами.
– Во всяком случае, – сказала она, – заставляй сестру вязать непременно каждый день, сколько будет возможно, и чтобы она не надеялась на тебя. Теперь не помогай ей, а потом, если увидишь, что она не может успеть, а с нее действительно спросят все три пары, чего я не думаю, впрочем, тогда… Ну тогда делать нечего, свяжешь за нее, и тебе помогут… Хотя и это не дело, но вина будет не твоя. Во всяком случае прими, душа моя, мой совет: никогда не работай за сестру, если ты хочешь для нее пользы. Пусть лучше она выговор или дурной балл получит. Это не беда, зато научится. К сожалению, здесь многие не хотят понять этого и вредят младшим сестрам, за которых, будто бы по любви, делают задачки, переводы, пишут сочинения.
Возвращаясь к своей постели, Катя думала: «И отчего это они находят, что она несправедлива и придирчива?… И за что не любят ее?…»
Дня через три после разговора с Катей Марина Федоровна позвала ее к себе в комнату.
– Вот тебе, душа моя, мой первый подарок, – сказала она, подавая ей толстую переплетенную тетрадь. – Записывай в нее все, что особенно поразит тебя, все, что будет смущать, тревожить, радовать. Все свои мысли и чувства. Читать эту тетрадь должна только ты одна, и потому записывай в нее все без утайки. Она будет твоей совестью, так сказать, проверкой. Она научит тебя обдумывать поступки, а через много лет напомнит тебе то, о чем ты забыла бы очень скоро…
Так шли дни за днями, и наступило самое веселое время: экзамены, выпуск и, наконец, каникулы, о которых воспитанницы мечтали всю зиму. Очутившись после почти девятимесячного затворничества на сравнительной свободе и с утра до вечера резвясь в саду, воспитанницы ожили, посвежели. И сад оживился. Шум, говор и смех огласили все его аллеи. Сотни детей без умолку суетились и двигались. Одни сажали на грядках цветы, другие качались на качелях, играли в мячи, воланы и серсо (- обруч, который кидают другдругу, ловя на палочку. – germiones_muzh.). Некоторые, став в линию на широкой аллее, наперегонки прыгали через веревочки или устраивали шумные игры вроде разбойников, коршунов и прочего с неизбежным беганьем и взвизгиванием. Четвертые, наконец, степенно расхаживали парами и тройками, глубокомысленно поверяя друг другу свои задушевные тайны, надежды и мечты.
Везде царили жизнь и радость. Только часа на три в день детей усаживали за работу. Тогда они по классам размещались на разных аллеях вокруг длинных столов. Классные дамы или пепиньерки, или те и другие вместе раздавали и потом отбирали работу, скроенное белье, иголки и нитки. Но и в эти часы движение прекращалось не полностью, и во всем саду с утра до вечера раздавался неумолкающий гул веселых молодых голосов.
Варя, живая, веселая, хорошенькая хохотунья, скоро сделалась общей любимицей воспитанниц. Старшие баловали ее, кормили гостинцами, дарили картинки, писали и рисовали ей на память в альбом – необходимую принадлежность каждой воспитанницы и контрибуцию, которую в то время каждая из них непременно в первое же воскресенье брала со своих родителей. Варин альбом – прекрасный, в сто разноцветных листов, подарок Андрея Петровича Талызина в праздник Светлого Христова Воскресения – был уже почти полон и считался в классе диковинкой. Даже учитель рисования, что считалось необыкновенным случаем, нарисовал ей три детские фигурки по пояс. Одна хорошенькая, темноволосая, с массой коротких, вьющихся кольцами волос, откинувшись назад смеялась во весь рот, показывая прекрасные ровные зубы. Другая, такая же, нагнувшись над тетрадкой, глубокомысленно выводила что-то карандашом; лицо ее было серьезно, брови насуплены, и из полуоткрытых губ торчал кончик языка. Третья – печальная, с вытянутым лицом, исподлобья глядящими глазами и стиснутыми губами. Все три фигурки эти вышли, по уверению всех, замечательно похожи на Варю. Младшие воспитанницы наперебой звали ее с собой играть. Лучшей выдумщицы шумных игр, лучшей прыгуньи и более смелой, бесстрашной, ловкой во всех играх девочки не было в классе, и несмотря на то, что она была самой маленькой, ей всегда предоставлялся и выбор роли, и место предводителя.
Варя забыла о своих недавних горестях и наказаниях, тем более что столкновений с пепиньеркой почти не было, так как в рабочие часы она – что всегда позволялось младшим, имевшим сестер на хорошем счету у начальства в старших классах, – работала в классе сестры, сидя рядом с ней и под ее руководством.
Лето стояло чудесное, теплое...

ЕЛИЗАВЕТА КОНДРАШОВА (1836 - 1887)