February 2nd, 2019

активный отдых пятидесятилетней актрисы Сары Бернар (остров Бель-Иль в Атлантике, 1895)

я встаю рано, между пятью и шестью часами. И сразу — охота. (- на кого можно охотиться на острове? На птиц. Преж всего морских. - germiones_muzh.) В восемь часов я возвращаюсь, ставлю свое ружье и иду ловить креветок (- креветок ловят поставленной заранее сеткой, или сачком - но сачком ночью. Сара проверяла улов за ночь. - germiones_muzh.). С рыбалки я возвращаюсь в одиннадцать часов. Тут ванна, туалет и в половине первого обед. После обеда — обязательный отдых. Это полезно для здоровья. С момента пробуждения — это первые минуты моего физического отдыха, неподвижности, тишины. Мы ложимся в шезлонги, эти ивовые кресла, напротив форта, на защищенном от ветра с моря участке. Все должны молчать; каждый размышляет, читает или спит, по собственному усмотрению. Затем работа. В мастерской, которую я велела построить окнами к форту, у каждого есть свой угол; я читаю рукописи, повторяю или учу роли, занимаюсь скульптурой. В пять часов мы идем на теннисный корт. Затем мы ужинаем. Потом слушаем музыку. Потом ложимся спать. А дальше все начинается сначала…

САРА БЕРНАР (в интервью парижскому журналу Femina)

революция в Мексике. 1914. отряды Натеры и Панчо Вильи после битвы за Сакатекас входят в город

пенистому шампанскому, сверкающему в свете люстр, Деметрио Масиас предпочитает чистую текилу из Халиско.
За ресторанными столиками сгрудились измазанные землею, пропахшие дымом и потом мужчины в засаленных лохмотьях. Бороды у них всклокоченные, волосы нечесаные.
– Я прикончил двух полковников, – грубым гортанным голосом восклицает низенький толстяк в шляпе с галунами, замшевой куртке и с бордовым платком на шее. – Им, толстобрюхим, пузо бежать мешало: что ни шаг – о камень спотыкаются, а уж как пришлось на холм взбираться, покраснели, словно помидоры, языки высунули. «Куда же вы так быстро, холуйчики? – кричу я им. – Погодили бы, а то я страсть не люблю пугливых куриц. Передохните, бедняги, я вам особого вреда не сделаю!» Ага, готовы! Ха-ха-ха! Отбегались, мать вашу… Трах! Трах! Каждому по пуле… Отдыхайте теперь сколько влезет.
– А я вот упустил важную птицу, – вставляет чумазый солдат, который, вытянув ноги и зажав между ними винтовку, сидит в углу зала между стеной и стойкой. – Ух, и золота же было на проклятом! Галуны на эполетах да на плаще так и сверкали. А я, как последний осел, дал ему улизнуть! Он вытащил кошелек и показывает, а я рот и разинь. Не успел дойти до угла, раз пуля, потом другая. (- конечно, из револьвера. Для этого стрелкУ нужнобыло сблизиться. Вот и показывал сперва кошелек. – germiones_muzh.) Я жду – пусть всю обойму расстреляет. Наконец вижу – мой черед. Пресвятая дева Халпская, не дай уйти этому ублюдку… мать… Прости, господи, чуть не выругался! Я за ним, но пустое дело – как рванет вскачь! Славный у него был коняга. Как молния, промелькнул у меня под самым носом. Пришлось отыграться на каком-то бедняге, бежавшем по той же улице. Эх, и задал я ему перцу!
Поток слов не иссякает, и пока мужчины с жаром рассказывают о своих приключениях, белозубые женщины с оливковыми лицами и яркими белками глаз, прицепив к поясам револьверы, перекрестив на груди пулеметные ленты и напялив на себя широкополые пальмовые шляпы, снуют, словно бездомные собаки, среди рассевшихся группами бойцов.
Девица вызывающего вида с густо нарумяненным лицом и очень смуглыми руками и шеей, подпрыгнув, садится на стойку рядом со столиком Деметрио.
Он оборачивается и встречает похотливый взгляд, устремленный на него из-под низкого лба, на который спадают две растрепанные пряди волос.
Дверь распахивается настежь, и один за другим входят, разинув от изумления рты и полуослепнув от света, Анастасио Монтаньес, Панкрасио, Перепел и Паленый.
Анастасио вскрикивает от удивления и бросается к коротышке-толстяку в украшенной галунами шляпе и с бордовым платком на шее. Старые друзья обнимаются так крепко, что у них багровеют лица.
– Кум Деметрио, рад познакомить вас с белобрысым Маргарито. Это настоящий друг! Ох, и люблю я этого белобрысика! Вы еще узнаете его поближе, кум. Стоящий парень! А помнишь, белобрысый, Эскобедскую тюрьму в Халиско? Шутка ли, целый год вместе!
Среди всеобщего какого-то сатанинского веселья Деметрио оставался по-прежнему молчаливым и мрачным. Не выпуская сигары изо рта, он протянул Маргарито руку и буркнул:
– Ваш покорный слуга.
– Так это вас зовут Деметрио Масиас? – осведомилась девица, которая сидела на стойке. Она болтала ногами, касаясь ботинком спины Деметрио.
– К вашим услугам, – нехотя оборачиваясь, отозвался он.
Девица все так же невозмутимо продолжала болтать ногами, показывая новые голубые чулки, еле прикрытые задравшейся юбкой.
– Э, Оторва, и ты здесь? Слезай и иди сюда. Пропустим по рюмочке, – предложил белобрысый Маргарито.
Девица, не заставив себя упрашивать, бесцеремонно раздвинула собутыльников и уселась напротив Деметрио.
– Значит, вы и есть знаменитый Деметрио Масиас, который так отличился в Сакатекасе? – переспросила она.
Деметрио утвердительно кивнул, а белобрысый Маргарито, весело рассмеявшись, съязвил:
– Ишь, чертовка, нигде маху не даст! Генерала ей захотелось попробовать!
Ничего не понявший Деметрио поднял глаза на Оторву. Они уставились друг на друга, словно две незнакомые собаки, которые недоверчиво обнюхиваются. Однако Масиас не выдержал слишком вызывающего взгляда девицы и потупился.
Офицеры Натеры, сидевшие за соседними столиками, принялись отпускать непристойные шуточки по адресу девицы. Она же, ничуть не смутившись, сказала Масиасу:
– Генерал Натера еще нацепит вам орленка (- генеральский знак у повстанцев. – germiones_muzh.)… Не упустите его!
Оторва протянула Деметрио руку, и ее пожатие было по-мужски крепким.
На Масиаса со всех сторон посыпались поздравления. Польщенный, он распорядился подать шампанского.
– Нет, мне вина не надо – я нездоров, – сказал официанту белобрысый Маргарито. – Принеси просто воды со льдом.
– А я хочу поужинать. Подай-ка чего-нибудь, только не фасоль и, смотри, без перца, – потребовал Панкрасио.
В ресторан входили все новые офицеры, и вскоре зал был полон до отказа. Повсюду сверкали звездочки и бляхи на разноцветных шляпах всевозможных форм, большие шелковые платки на шеях, кольца с крупными бриллиантами и тяжелые золотые цепочки от часов.
– Эй, парень, – крикнул белобрысый Маргарито. – Я же заказал воду со льдом. Чуешь? Я ведь не милостыню прошу. Видишь эту пачку денег? За них я и тебя самого куплю, и любую старушенцию в вашем заведении, понял? Кончилась вода? А мне-то какое дело! Ты хоть из-под земли достань, а подай. Смотри, я человек вспыльчивый. Кому я сказал: мне нужна вода со льдом, а не объяснения! Принесешь или нет? Ах, нет? Ну, так получай.
Маргарито отвесил официанту звонкую затрещину, тот упал.
– Такой уж я человек, генерал Масиас. Видите, у меня бороды почти не осталось. А знаете отчего? Оттого, что я больно вспыльчивый. Когда мне не на ком отыграться, я рву себе бороду, пока не успокоюсь. Честное слово, генерал; не делай я этого, давно бы со злости лопнул.
– Это очень плохо, когда злость не находит себе выхода, – серьезным тоном заметил один из посетителей в плетеной шляпе, похожей на крышу хижины. – В Торреоне я пришиб старуху, которая не захотела продать мне пирожков с перцем. Попал под суд, так и не поев, чего хотелось; зато в тюрьме отдохнул.
– А я прикончил одного лавочника в Эль Паррале за то, что он подсунул мне сдачу деньгами Уэрты (- правительственные ассигнации. Серебряные доллары онбы взял:). – germiones_muzh.), – сказал другой посетитель со звездочкой, выставляя напоказ драгоценные перстни, ослепительно сверкавшие на его грязных мозолистых пальцах.
– Я в Чиуауа тоже убил одного субчика. Всякий раз, когда я шел обедать, он обязательно оказывался за одним столом со мной. Это выводило меня из себя. Что оставалось делать?
– Ха! А вот я…
Тема оказалась неисчерпаемой.
Под утро, когда в насквозь заплеванном ресторане веселье достигло предела, а женская часть общества, состоявшая сначала из северянок с землистыми посеревшими лицами, пополнилась молоденькими, накрашенными девицами с городских окраин, Деметрио достал золотые, инкрустированные драгоценными камнями часы с репетицией и попросил Анастасио Монтаньеса сказать, который час. Тот взглянул на циферблат, потом высунулся в окно и, посмотрев на звездное небо, изрек: – Стожары уже высоко, кум. Значит, скоро рассвет.
За стенами ресторана не стихали крики, смех, песни пьяных. Опустив поводья, не разбирая дороги, солдаты гнали коней прямо по тротуарам. Во всех концах города гремели пистолетные и ружейные выстрелы.
А посреди мостовой, спотыкаясь на каждом шагу, в обнимку брели к гостинице Деметрио и Оторва.
II
– Эх, дурни! – захохотала Оторва. – С луны свалились, что ли? Кончились времена, когда солдаты останавливались на постоялых дворах. И где вас таких откопали? Теперь, если заявился куда, выбирай себе дом, какой приглянулся, и устраивайся, не спрашивая никаких разрешений. Для кого же революция делалась? Для господ? Нет, нынче мы сами господа. Ну-ка, Панкрасио, дай тесак. Ишь, богачи сволочные! Все-то у них за семью замками.
Вставив конец ножа в щель над верхним ящиком, она нажала на рукоятку, как на рычаг, сломала планку и подняла расколовшуюся крышку письменного стола.
Анастасио Монтаньес, Панкрасио и Оторва принялись ворошить груды писем, открыток, фотографий и бумаг, вываливая их на ковер. Не найдя ничего ценного, Панкрасио сорвал досаду на каком-то портрете в застекленной раме, так поддав его носком своего гуараче (- сандаль. – germiones_muzh.), что стекло разлетелось вдребезги, ударившись о канделябр, стоявший посреди комнаты.
Отчаянно бранясь, мужчины отошли прочь с пустыми руками. Только неутомимая Оторва продолжала взламывать ящик за ящиком, пока не обшарила все уголки стола.
Никто не заметил, как маленькая коробочка, обтянутая серым бархатом, упала на пол и откатилась к ногам Луиса Сервантеса. Деметрио, раскинувшись на ковре, казалось, спал. Молодой человек (- студент. – germiones_muzh.), с видом глубокого равнодушия наблюдая за происходящим, носком башмака придвинул к себе футляр, нагнулся, почесал щиколотку и незаметно поднял его.
Содержимое коробочки ослепило Луиса: два бриллианта чистейшей воды сверкали в филигранной оправе. Он быстро сунул находку в карман.
Когда Деметрио проснулся, Сервантес сказал ему:
– Поглядите, генерал, какой кавардак устроили здесь ребята. Не лучше ли без этого?
– Нет, барчук. Это же их единственное удовольствие. Зря, что ли, бедняги голову под пули подставляли?
– Верно, генерал, только все равно не надо бы. Понимаете, это принижает нас, хуже того, принижает наше общее дело.
Деметрио окинул Луиса своим орлиным взглядом, пощелкал ногтями по зубам и сказал:
– А краснеть зачем? И зубы мне заговаривать тоже не следует. Мы все знаем: твое – тебе, мое – мне. У вас коробочка, у меня часы с боем. Вот и хорошо.
И уже нисколько не таясь, они похвастались друг перед другом своими «трофеями».
Тем временем Оторва со своими приятелями обшаривали весь дом.
В гостиную вошли Перепел и девчонка лет двенадцати, лоб и руки которой были уже изукрашены синяками, и в изумлении остановились. Перед ними на ковре, столах и стульях валялись груды книг, сорванные со стен разбитые зеркала, огромные рамы с изодранными гравюрами и портретами, куски переломанной мебели, расколотые безделушки. Перепел, затаив дыхание, жадными глазами выискивал себе добычу.
Снаружи, в углу двора, Сало, окутанный клубами едкого дыма, варил кукурузные початки, подбрасывая в огонь книги и бумагу, весело пылавшие ярким пламенем.
– Ух ты! – заорал вдруг Перепел. – Погляди-ка, что я нашел! Какие подседельники для моей кобылы!
И он сильно рванул плюшевый занавес, который вместе с карнизом свалился па спинку кресла, украшенную тонкой резьбой.
– Смотри-ка сколько баб голых! – воскликнула подружка Перепела, с восторгом разглядывая эстампы в роскошном издании «Божественной Комедии», – Картинки, ей-ей, по мне. Я их с собой заберу.
И она принялась вырывать особенно понравившиеся ей гравюры.
Деметрио поднялся, сел рядом с Луисом Сервантесом и попросил пива. Одну бутылку он отдал своему секретарю, другую, не отрываясь от горлышка, осушил сам. Потом его потянуло ко сну, он закрыл глаза и задремал.
– Послушайте, – обратился какой-то человек к Панкрасио, стоявшему в передней. – Когда я могу поговорить с генералом?
– Никогда. Его весь день с перепою ломает, – ответил Панкрасио. – А вам что?
– Хочу, чтобы он продал мне одну из книг, которые тут сжигают.
– Да я и сам могу их продать.
– Почем?
Панкрасио растерянно нахмурился.
– С картинками – по пять сентаво, а другие отдам в придачу, если только разом все заберете.
Покупатель вернулся за книгами с корзиной, в которую собирают кукурузные початки.
– Деметрио, эй, Деметрио, проспись же! – крикнула Оторва. – Хватит тебе валяться, боров раскормленный! Посмотри, кто пришел? Белобрысый Маргарито. Ты еще не знаешь, чего этот белобрысик стоит.
– Я очень вас уважаю, генерал Масиас. И пришел сказать, что искренне к вам расположен – очень вы мне по душе. Поэтому, если не имеете ничего против, я перехожу в вашу бригаду.
– А чин у вас какой? – поинтересовался Деметрио.
– Я – капитан.
– Ну, что ж, переходите. У меня станете майором.
Белобрысый Маргарито был круглый человечек с закрученными кверху усами и очень злыми голубыми глазками, которые, когда он смеялся, терялись где-то между щеками и лбом. Бывший официант из ресторана «Дельмонико» в Чиуауа, он горделиво носил теперь медные планки – знаки различия капитана Северной дивизии (- ей командовал Вилья. – germiones_muzh.).
Белобрысый, не скупясь, расточал похвалы Деметрио и его людям, и по этой причине компания быстро опорожнила целый ящик пива.
Внезапно в гостиную, шурша великолепным шелковым платьем с пышной кружевной отделкой, впорхнула Оторва.
– А чулки надеть забыла! – чуть не лопаясь от смеха, заорал Маргарито.
Девчонка, приведенная Перепелом, тоже расхохоталась.
Однако Оторва не удостоила их вниманием. С напускным безразличием она разлеглась на ковре, сбросила с ног белые атласные туфли, облегченно пошевелила пальцами, затекшими от тесной обуви, и скомандовала:
– А ну, Панкрасио, сбегай принеси мне голубые чулки из моих «трофеев».
Новые и старые друзья постепенно заполняли комнату. Деметрио повеселел и пустился в подробное описание своих наиболее громких бранных дел.
– Что там за шум? – прервав рассказ на полуслове, удивленно спросил он.
Со двора доносились звуки настраиваемых инструментов.
– Генерал, – торжественно объявил Луис Сервантес. – Это мы, ваши старые друзья и соратники, готовим в вашу честь банкет, чтобы отметить героическое сражение под Сакатекасом и ваше заслуженное производство в генералы.
III
– Генерал Масиас, позвольте представить вам мою невесту, – напыщенно произнес Луис Сервантес, вводя в столовую девушку редкой красоты.
Все головы повернулись к незнакомке, которая растерянно поглядывала вокруг своими большими голубыми глазами.
На вид ей было лет четырнадцать, личико гладкое и нежное, словно лепесток розы, волосы белокурые, а в глазах порочное любопытство и безотчетный детский страх.
Луис Сервантес с удовлетворением заметил, что Деметрио так и впился в девушку жадным, словно у хищной птицы, взглядом.
Ее усадили между белобрысым Маргарито и Луисом Сервантесом, напротив Масиаса.
Среди хрусталя, фарфора и цветочных ваз стояли батареи бутылок с текилой. Обливаясь потом и отчаянно бранясь, Паленый втащил на плечах ящик пива.
– Вы еще не знаете нашего белобрысика, – сказала Оторва, увидев, что Маргарито не сводит глаз с невесты Луиса Сервантеса. – Он у нас кавалер что надо, по всем статьям мужчина. Нигде еще такого не встречала.
И, бросив на него похотливый взгляд, добавила:
– Потому-то я его и видеть спокойно не могу.
Оркестр, словно на корриде, грянул бравурный марш. Солдаты взвыли от восторга.
– Какие потроха, генерал! Клянусь, в жизни ничего вкуснее не пробовал, – заявил белобрысый Маргарито и предался воспоминаниям о ресторане «Дельмонико» в Чиуауа.
– Вам в самом деле нравится? – спросил Деметрио. – Так пусть подадут еще. Наедайтесь до отвала, Маргарито.
– Вот это по-нашему, – одобрил Анастасио Монтаньес. – Это хорошо. Если кушанье мне по душе, я ем в охотку, покуда обратно не полезет.
Пирующие громко чавкали и причмокивали, вино лилось рекой.
Наконец Луис Сервантес взял бокал с шампанским и поднялся.
– Господин генерал…
– К черту! – перебила Оторва. – Сейчас пойдут речи, а меня с них воротит. Подамся я лучше во двор, все равно жратва кончилась.
Луис Сервантес преподнес генералу эмблему из черного сукна с желтым латунным орленком и произнес тост. Тоста никто не понял, но все дружно захлопали.
Деметрио с пылающими щеками и горящим взглядом взял в руки свой новый знак отличия и, сверкнув зубами, простодушно осведомился:
– А что мне с этой птахой делать?
– Кум, – неуверенным голосом отозвался Анастасио Монтаньес. уже вставший из-за стола. – Что я могу вам сказать?…
Прошло несколько минут, а проклятые слова все никак не шли Анастасио на язык. Лицо его раскраснелось, на грязном с болячками лбу заблестели бисеринки пота. Наконец он собрался с духом и закончил свой тост:
– Нечего мне вам сказать. Разве что одно: я довожусь вам кумом, и вы это знаете.
А так как перед этим все рукоплескали Луису Сервантесу, то Анастасио Монтаньес, закончив речь, сам подал пример остальным и с невозмутимо серьезным видом захлопал в ладоши.
Все шло отлично, и даже замешательство Монтаньеса лишь подхлестнуло собутыльников. Подражая ему, Сало и Перепел тоже произнесли тосты.
Настал черед Паленого, но тут в дверях с ликующим воплем появилась Оторва. Щелкая языком, она пыталась втащить в столовую великолепную вороную кобылу.
– Мой трофей! Мой! – приговаривала она, поглаживая прекрасное животное по гордо изогнутой шее.
Кобыла упиралась и не шла через порог, но ее дернули за недоуздок, огрели хлыстом по крупу, и она с грохотом влетела в комнату.
Одуревшие от вина солдаты с плохо скрытой завистью смотрели на богатую добычу.
– Просто не понимаю, как эта чертова Оторва ухитряется прибирать к рукам самые лучшие трофеи! – взорвался белобрысый Маргарито. – Как пристала к нам в Тьерра Бланка, так ни разу маху не дала.
– Эй, Панкрасио, притащи-ка моей кобылке охапку клевера, – приказала Оторва.
И сунула недоуздок одному из солдат.
Бокалы и стаканы снова наполнились. У иных гуляк уже начали клониться головы и слипаться глаза, но большинство еще продолжало свой веселый галдеж.
Среди них сидела и невеста Луиса Сервантеса, которая украдкой выливала вино в платок и тревожно озиралась по сторонам.
– Ребята, – вскочив на ноги и перекрывая пьяный гул своим пронзительным гортанным голосом, завопил белобрысый Маргарито, – жизнь мне наскучила, и я хочу покончить с собой. Оторва мне надоела, а этот ангелок небесный на меня даже глядеть не желает.
Луис Сервантес понял, что последние слова относились к его невесте, и к своему великому удивлению догадался, что нога, касавшаяся икр его избранницы, принадлежала вовсе не Деметрио, как ему казалось, а белобрысому Маргарито.
В груди Луиса закипело негодование.
– Глядите, ребята, – продолжал белобрысый, поднимая револьвер, – сейчас я всажу себе пулю в лоб.
И он прицелился в большое зеркало, висевшее в глубине столовой, в котором он был виден во весь рост.
– Замри, Оторва!
Зеркало раскололось на длинные остроконечные куски. Пуля просвистела над ухом Оторвы, чуть не коснувшись ее волос, но женщина даже бровью не повела.
IV
Под вечер Луис Сервантес проснулся, протер глаза и сел. Он лежал на голом полу среди цветочных горшков. Рядом с ним, громко храпя, спали крепким сном Анастасио Монтаньес, Панкрасио и Перепел.
Он почувствовал, что нос и губы у него распухли, в горле пересохло; затем увидел кровь на руках и рубашке и разом вспомнил все, что произошло. Он вскочил, бросился в комнату, смежную с гардеробной, несколько раз толкнул дверь, но она не открывалась. С минуту Сервантес стоял в нерешительности.
Да, все это было. Он уверен, что ему не приснилось. Он встал из-за стола со своей невестой, отвел ее в эту комнату. Но не успел запереть дверь, как вслед за ним, шатаясь, вошел пьяный Деметрио. Оторва нагнала генерала, и между ними началась перебранка. Деметрио, на толстых губах которого белела застывшая пена, горящими, словно угли, глазами жадно искал невесту Луиса. Оторва изо всех сил выталкивала его за порог.
– Ты что? Чего тебе? – вопил взбешенный Деметрио. Оторва дала ему подножку, толкнула, и он, вылетев в коридор, во весь рост растянулся на полу.
Поднялся он вне себя от ярости.
– На помощь! На помощь! Он убьет меня!…
Оторва, стиснув запястье Деметрио, отводила в сторону дуло пистолета.
Пуля впилась в кирпичную стену. Оторва завопила еще истошней. Анастасио Монтаньес зашел Деметрио за спину и обезоружил его. Генерал, словно бык на арене, лишь ворочал выпученными глазами. Луис Сервантес, Анастасио, Сало и другие солдаты окружили его.
– Мерзавцы! Подумаешь, пистолет отняли! Будто без оружия с вами не справлюсь!
Масиас развернулся и вмиг уложил на каменный пол первого подвернувшегося под руку.
Что было потом? Вот этого Луис Сервантес уже не помнил. Видимо, как следует исколошматив друг друга, они там же и заснули. А его невеста, напуганная такой дикостью, предусмотрительно заперлась.
«Пройду-ка я в гостиную, – может, там есть дверь в ее комнату», – решил Луис.
От шума его шагов проснулась Оторва. Она спала рядом с Деметрио на ковре у заваленного клевером и кукурузой дивана, где накануне соизволила отужинать вороная кобыла.
– Вам чего? – осведомилась девица. – А, понимаю… Ишь. охальник! Так вот, я заперла вашу невесту, потому что не могла больше удерживать этого треклятого Деметрио. Возьмите ключ, он на столе.
Луис Сервантес тщетно искал ключ, – его нигде не было.
– Эй, барчук, вы бы похвастались, как у вас делишки с девчонкой.
Сервантес, явно встревоженный, продолжал разыскивать ключ.
– Да вы не волнуйтесь понапрасну, приятель, сейчас я его верну. Только сперва расскажите чуток, – страсть люблю слушать про такие штучки. Эта барышня как раз вам под пару, не то что мы, заезженные.
– Мне нечего рассказывать. Она моя невеста, и все.
– Ха-ха-ха! Его невеста, и все! А может, и не только ваша? Бросьте, барчук, меня не проведешь. Ее, бедняжку, вытащили из дому Сало и Паленый, это уж точно. А вы, должно быть, дали им за нее отступного – блестящие запонки или чудотворный образок с ликом святого. Разве не так, барчук? Полно отпираться – что было, то было. Нелегко, наверно, с такими сладить, а?
Оторва встала, собираясь дать Сервантесу ключ, но не нашла его и очень удивилась.
Она постояла в раздумье, потом вдруг со всех ног кинулась к комнате, смежной с гардеробной, приникла глазом к замочной скважине и не отрывалась до тех пор, пока не пригляделась к темноте, царившей за дверью. Не поворачиваясь, она шепотом бросила:
– Ах, белобрысик! Ну и сукин сын! Да вы только взгляните, барчук!
И, громко расхохотавшись, отошла от двери.
– Я же вам говорила, что в жизни не встречала такого завлекательного мужчины!
На следующее утро Оторва улучила минуту, когда Маргарито вышел из комнаты, чтобы задать корма своему коню.
– Бедняжка! Живо уходи и беги домой! Эти паршивцы до смерти тебя замучат… А ну, живо!
Она закутала синеглазую девочку с лицом мадонны, стоявшую в одной сорочке и чулках, во вшивое шерстяное одеяло, взяла ее за руку и вывела на улицу.
– Вот и слава богу! – воскликнула Оторва. – Теперь все в порядке. До чего же я люблю этого белобрысика!..

МАРИАНО АСУЭЛА (1873 - 1952). «ТЕ, КТО ВНИЗУ»

деньги в древней (новгородско-киевской) Руси

- написано об этом в интернете много. И, как водится, бестолково и непопулярно. Давайте попробуем понятнее.
Во-первых, надо исходить из того, что собственных разработок серебра и золота в древней Руси не велось. И монеты, а также слитки драгметаллов, использовались импортные. Собственная монета князьями древней Руси чеканилась в очмалом количестве - в основном для понта, и тоже из импортного металла. Медные монеты не имели хождения совсем. Основная масса монет на древней Руси - это серебряные дирхемы: арабские, саманидские; позже булгарские подражания. - За них арабы-иранцы покупали меха и рабов на Волге. Это VIII - IX века. Потом с серебром у арабов возникают проблемы - и его заменяют византийские монеты, а еще чуть позже и западноевропейские денарии (в конце X столетия начинается разработка серебряных рудников Германии и Богемии). Они менее качественные. К этому надо добавить обыкновение торговых скандинавов (ониже и викинги) делать слитки из золота и серебра, и использовать в качестве платежного средства всякие перстеньки и гривны на вес. - Что стало и древнерусской традицией...
Итак, давайте грубо, округленно.
Само собой разумеется, что все вышепоименованное имело высокую ценность, и фастфуд на улице за монеты не покупали. В быту меновыми единицами были преж всего меха - их брали без вопросов и арабы, и ромеи-византийцы, и гости с Запада. Так что хочешь пирожок - вынимай из кошеля белку! Или заячью шкурку. Вот бобровая в Новегороде стоила 20 серебряных дирхемов (в XIII веке - значит раньше была дешевле; и всеравно дорогой). А соболья и того дороже. Но главную роль в обмене играли куньи шкурки - они стоили где-то по дирхему, отчего дирхем и стали называть "куна". Восемнадцать беличьих шкурок стоили одну кунью и соответственно один дирхем. Составная "гривна кун" в XI веке равнялась 25 кунам, а в XII - уже 50 кунам (монеты делались хуже). Ногата - 1/20 гривны кун. Резана - 1/2 или 1/3 куны. И твердый эталон - "гривна серебра" (204 грамма); в XII в. стоила аж 4 гривны кун.
Сколько стоил раб? Ну, если распродажа свежевзятых пленных по демпингу - то очень дешево (в XII веке согласно "Слову о полку Игореве": рабыня ногату, раб резану). Но если госцена (по "Русской правде") в Киеве - 5-6 гривен кун. То есть 125-150 кун-дирхемов, в районе трех коров. А при перепродаже в Багдаде - мог уже и 500 дирхемов, а если девушка-спортсменка-комсомолка-красавица - то и 10-15-20 тысяч. Правда, мне кажется, что за такие страшные деньги ей надобы и по-арабски уже говорить... Но по дороге научить можно, если плеткой. Как думаете?
Да! И дебилы напрасно оперируют как стандартными, ценами на рабов в византийско-русских договорах 911 и 944 годов: 20 золотых, 10 золотых (золотые номисмы василевсов всегда были тяжелее халифских динаров, а динар стоил 20 дирхемов)... Эти договора заключались по итогам русских походов на Царьград-Константинополь. Дебилам невдомек, что выкупали своих соотечественников, в первую очередь родичей. - Поэтому запрашивали и платили так дорого.
- Ну, вот. Помог я вам?