January 30th, 2019

- Париж, ночной суперклуб "Нужники"

23.00
– Чем бы вы занялись, если бы не стали писателем?
– Я бы слушал музыку.
Самуэль Беккет «Беседа с Андре Бернольдом»

...теперь все хорошо. Марк Марронье икает, слюна капает на галстук в горошек. Жосс Дюмулен (- диджей, который его пригласил на открытие «Нужников». - germiones_muzh.) ставит вступление к «Whole lotta love» Led Zeppelin. Вечеринка набирает ход.
Над столом витает запах подмышек. Званый ужин, как и было предусмотрено, плавно перетекает в оргию. Душ из шампанского, ведерки для льда, надетые на головы вместо шляп, бронхопневмония в перспективе… Танцуют на столах. В этом году нимфомания – коллективна. Голые торсы, приоткрытые губы, дразнящие языки, лица, блестящие от пота.
Девушки – пресс-атташе – пьют «Алиготе» из Бургундии. Невоспитанные юнцы уткнулись носами в липкие стаканы. Хардиссоны продают своего младенца с торгов, Хельмут Бергер трясет головой, от Тунетты дела Пальмира воняет дерьмом, Гийом Кастель влюблен. Никто пока не вскрыл себе вены. Еще не допиты все ликеры, но метрдотели уже сдвигают столы, чтобы освободить танцпол. Скоро Жосс надолго выйдет на арену: Марк решает побеспокоить приятеля.
– Ты знаешь, ик, в чем разница, ик, между девушкой из XVI округа, ик, и проституткой из Сарсель?
– Послушай, у меня совсем нет времени, – вздыхает Жосс, сидящий на корточках перед проигрывателями, – он ищет, что бы поставить.
– Ну, ик, это же так просто: у той, что из XVI округа, – подлинные бриллианты и фальшивые оргазмы, у другой – наоборот.
– Очень смешно, Марронье. Извини, но сейчас я не могу с тобой потрепаться.
Тут внезапно встревает ничего себе девица, прислонившаяся к кабинке диджея:
– Марронье? Я не ослышалась? Вы хотите сказать, что вы – ТОТ САМЫЙ Марк Марронье?
– Собственной персоной. С кем имею честь?
– Мое имя вам ничего не скажет…
Жосс выпихивает обоих из кабинки. Они этого даже не замечают и приземляются на двух табуретах в углу бара. Девушка не красавица. Она продолжает:
– Я читаю все ваши статьи. Вы – мой идол. Внезапно – удивительное дело – Марк понимает, что она вовсе не дурнушка. На ней костюм деловой женщины, какие обычно носят пресс-атташе. Она широколицая, черты почти мужские, словно нарисованы Жан-Жаком Семпе. Ноги остались стройными, несмотря на годы занятий верховой ездой в «Поло де Багатель».
– Неужели? – спрашивает Марк (искатель комплиментов!). – Вам нравятся мои глупости?
– Я их обожаю! Они меня смешат просто до смерти!
– В какой газете вы их прочли?
– Ну… И здесь, и там.
– Но которая понравилась вам больше других?
– Знаете… все просто великолепны!
Совершенно ясно, что она не читала ни строчки из написанного Марком, но какая, к черту, разница? Она вылечила его от икоты, а это уже кое-что.
– Мадемуазель, позвольте угостить вас лимонадом!
– Что вы, что вы! – Она в ужасе. – Это я вам поставлю! Я же пресс-атташе и спишу все на представительские расходы.
Марк угадал очень точно. Он встретил замечательный образчик того, что этнологи позднее окрестят «женщиной девяностых»: современная, невозмутимая, обутая в замшевые мокасины на низком каблуке. Он и не догадывался, что такие бывают, и уж точно не рассчитывал на столь близкое знакомство.
Перед тем как трахнуть ее на стойке бара, он решает провести последнюю проверку.
– Зачем вы работаете пресс-секретарем?
– О, это моя первая работа, но пока я довольна.
– Конечно, но зачем вы выбрали именно эту работу?
– Потому что она дает возможность живого общения. Ты знакомишься с множеством людей. Вы понимаете?
– Зачем?
– Если коротко… Это же ключевой сектор на рынке информации. В трудные времена нужно уметь ориентироваться в потенциально динамичных отраслях. Целым сегментам нашей экономики в скором будущем грозит гибель. Уф! У Марка камень с души свалился. Его теорема действует, хотя последняя морская свинка не сразу добралась до правильного ответа. Надо будет учесть этот момент в расчетах: третье «зачем?» в том случае, если подопытный экземпляр относится к подвиду пресс-секретарей, дает некропозитивную реакцию со временем задержки, равным t.
Марк обнимает девушку за талию. Она явно не против. Он ласкает ей спину (лифчик на трех крючках – это добрый знак). Марк медленно тянется к ее лицу… и тут внезапно гаснет свет. Она поворачивает голову.
– Что происходит? – спрашивает она, вставая и делая шаг в сторону танцпола. Толпа, собравшаяся под будкой диджея, начинает реветь. Из темноты выплывает голова Жосса Дюмулена в ореоле луча апельсинового света. Она напоминает тыкву в Хеллоуин, водруженную поверх двубортного смокинга.
– Настала ночь! – кричит он в свой радиомикрофон.
– ЖОСС! ЖО-О-О-С! – ревут в ответ поклонники. Лицо диджея вновь скрывается во тьме. «Нужники» погружаются во тьму. Вспыхивают огоньки нескольких зажигалок и тут же гаснут: это вам не концерт Патрика Брюэля, да и пальцы можно обжечь. После долгой минуты, заполненной свистом и визгом, Жосс ставит первый диск. Замогильный голос в квадрофоническом исполнении: «JEFFREY DAHMER IS A PUNK ROCKER». Крики в зале. Невероятно быстрый техноритм штопором вгрызается в барабанные перепонки Марка, а танцпол превращается в месиво человеческих тел, вибрирующих в такт с этим ритмом. Жосс приступает к сути дела. Он включает белый стробоскоп и генераторы ароматизированного дыма с запахом банана. Филипп Корти заводит противотуманный ревун у самого уха Марка, и тот глохнет на следующие четверть часа.
«Лучшим мировым диджеем года в мире» случайно не становятся. Жосс знает, что у него нет права на ошибку. Как только вечеринка раскочегарится, он сможет перейти к более оригинальным композициям, но в это мгновение у него одна забота – добиться, чтобы толпа танцующих не поредела. В момент, когда все радуются, один диджей напряжен.
Пресс-атташе рисует в воздухе руками воображаемые круги. Серж Ленц подмигивает Марку и поднимает в воздух большой палец в знак одобрения. Тот в ответ пожимает плечами. Он находит, что девушка танцует ужасно, а он где-то слышал, что девушка, которая плохо танцует, и в постели неумеха. Интересно, в отношении мужчин это правило тоже справедливо?» – думает он, стараясь быть грациозным.
Кто все эти люди? Кошмар диджея. Дикари в галстуках. Грязные денди. Психоделические аристократы. Печальные весельчаки. Одинокие бабники. Ядовитые танцоры. Трудолюбивые болтуны. Высокомерные нищие. Беспечные марионетки. Сумеречные скваттеры. Воинственные дезертиры. Оптимистичные циники. Одним словом: банда ходячих оксюморонов. Это сборище оттопыренных ушей, прославленных предков и престижных часов. Они постоянно на пределе от тоски. Жосс Дюмулен? Этого им тоже ненадолго хватит.
Диджей знает, на что полагаться. Он никогда не рискует. Впрочем, судите сами.
«НУЖНИКИ» OPENING NIGHT DJ: ЖОСС Д.
ПЛЕЙ-ЛИСТ Lords of Acid. «I sit on acid'. The double acid mix. Electric Shock. „I'm in charge“. 220 volts remix. The Fabulous Trobadors. „Cachou Lajaunie“ (Roker Promocion). Major Problem. „Do the schizo“. The unijambist mix. WXYZ. „Born to be a larve“ (Madafaka Records). Марк предпочел бы другую программу:
«НУЖНИКИ» OPENING NIGHT
DJ: МАРК М. ПЛЕЙ-ЛИСТ
Nancy Sinatra. «Sugar Town». The Carpenters. «Close to you».
Sergio Mendes and BrasiL '66. «Day tripper». Антонио Карлос Жобим. «Insensatez».
Людвиг ван Бетховен. «Багатели», оп. 33 и 126. Но его никто не спрашивает.
Марк пытается попасть в ритм стробоскопа, танцевать так, чтобы это выглядело, как покадровый режим на видеомагнитофоне. Техно восхищает его по одной-единственной причине: где еще вы видели музыку, которой при помощи нескольких нот удается заставить двигаться столько людей? Жосс опускает на дорожку целую стену мониторов и сканеров. Дайте нам нашу дневную дозу фрактальных образов и пляшущих спиралей! Диджей смешивает не только звуки – он стремится соединить все: клипы, друзей, врагов, огни, выкрики и эндорфины, чтобы изготовить Большой Ночной Рататуй. У Марка кружится голова. Он осознает, что эта ночь станет для него ключевой. Что, возможно, эта вечеринка – последняя в его жизни: Ночь Последнего Праздника.
И начинается апофеоз, Париж пускается в пляс. Тела легко парят над полом, словно в невесомости, подчиняясь четкому, как метроном, ритму ударных. Вернее, это головы одного и того же тела, одной и той же чудовищной гидры, рты, заходящиеся в едином крике, звенящем нотой небывалой чистоты. Маниакально-депрессивные дервиши ритмично совокупляются под звуки acid-house, пропитанные потом сомнамбул. Недаром все лунатики боятся темноты. Мы приглашаем вас в новый языческий храм, украшенный трехмерными лазерными голограммами: спешите к нам все, уверовавшие в неодиско. Завтра ты потеряешь уверенность во всем, ты потеряешь решимость, но сегодня, здесь и сейчас, ты существуешь, ты хохочешь во все горло, и слезы счастья смывают косметику с твоих век, ибо ПРОБИЛ ТВОЙ ЧАС. Руки плавно вздымаются к потолку, ноги бьют в пол, серьги качаются в такт музыке, бедра переливаются всеми цветами радуги, лучи ультрафиолета заставляют светиться белки твоих глаз и – вот, блин, незадача! – твою перхоть! Верти головой направо и налево, мотай шевелюрой, виляй ягодицами – это карнавал ряженых, ярмарка гермафродитов! Увы, единственное, что волнует Марка, – на кого он прольет следующий стакан. Он испытывает головокружение. Турникотис, Терракота. Его вновь охватывает желание самоуничтожения. «Накладывать на себя руки следует публично. Я допускаю, что при необходимости убийство может быть совершено в укромном месте, но самоубийство всегда должно быть актом эксгибиционизма. Родись сегодня Мисима, он потребовал бы, чтобы его харакири транслировали в прямом эфире, причем желательно – в прайм-тайм. Не забудьте подключить видеомагнитофон: отныне в роли прощального письма будет выступать кассета VHS.
Какой танец выбрать? Исполнить ли «Черепаший твист» (лежа на полу болтать в воздухе четырьмя конечностями)? Или же изобразить «Вопросительное мамбо» (вращаться вокруг собственной оси, рисуя в воздухе знак вопроса указательным пальцем)? Продемонстрировать рискованную «Метеорологическую фетву» (поставив ногу на горло вашей партнерши, в ритме музыки начать поворачивать носок на сорок пять градусов туда-сюда, выкрикивая слово «АЯТОЛЛА!» семь раз подряд с нарастающей громкостью, после чего извергнуть содержимое вашего желудка на всех тех в зале, кто обладает физическим сходством с Аленом Жийо-Петре, – затем найти настоящего, буде возможно, – затем несколько раз повторить те же па в этой последовательности)? В конце концов Марк выбирает свой любимый танец, который называется 'Тахикардия».
Он знает, что ему нужно на этой земле. Он хочет уютной ирреальности. Он хочет пестрой музыки и высокоградусных спиртных напитков. Он хочет, чтобы люди резали пальцы краями страниц, читая эту книгу. Он хочет подскакивать, как индикатор его стереосистемы. Он хочет научиться путешествовать факсом.
Он хочет, чтобы дела шли неплохо, но и не слишком хорошо. Он хочет спать с открытыми глазами, чтобы не упустить свой шанс. Он хочет, чтобы у него вместо глаз были видеокамеры, а вместо мозга – монтажная студия.
Он хочет, чтобы его жизнь была фильмом Роже Вадима-Племянникова 1965-го года выпуска. (- в 1964 Роже Вадим выпустил "Карусель", в 1966 - "Добычу". Какой именно фильм так обожает Марк, неясно. Можетбыть, он его выдумал. А Роже Вадим прославился талантом раскручивать актрис, пропуская их через свою постель: Бардо, Денёв, Фонда... Правда, он обычно на них женился. - germiones_muzh.)
Он хочет, чтобы ему говорили комплименты в лицо и гадости – за спиной. Он не хочет быть предметом разговоров: он хочет стать предметом споров. Кроме того, он хочет пирожное с абрикосовым конфитюром, очень липкое, чтобы съесть его, сидя на песке и глядя на волны, – неважно где. Конфитюр будет течь у него по пальцам, и его нужно будет слизывать, все это море сахара, пока оно не превратилось в карамельку под лучами солнца. В небе глупо пролетит самолет, волоча за собой рекламу крема для загара, и в ответ он размажет абрикосовый конфитюр по своему лицу, и отразившиеся от него ультрафиолетовые лучи срикошетят обратно в мировой эфир.
Дуэнья в Севилье.
За блюдом паэльи
Поет сегедильи
Мануэля де Фальи.

(- таксебе. - germiones_muzh.)
А бугенвиллеи там будут? Почему бы и нет? Пусть будут бугенвиллеи. И тропический ливень, больше похожий на потоп? Ладно, согласен и на это, но только ближе к концу дня, в те самые пять минут, после вспышки зеленого луча. Но все же самое главное – пирожное с абрикосовым конфитюром. Черт, пирожное с абрикосовым конфитюром – это так несложно! Марк же не луну с неба просит!
– Вы что, устали, Марк? – догадывается пресс-атташе, беря его за руку, чтобы привести в чувство.
Он отряхивается и вновь принимается танцевать. Он опускает глаза. No eye contact. Столкнуться с чужим взглядом очень опасно, особенно когда звучит номер в стиле speed-core и лучи лазеров режут лес поднятых рук. Плечи танцующих сверкают, отражая лазерный свет, словно множество миниатюрных катафотов. В ожидании удара гонга он рассматривает носки своих ботинок, хотя прекрасно знает, что гонг не прозвучит, пока противник не отправится в нокаут. Не за этим ли он пришел сюда: нечто, на что можно смотреть посреди этой толпы умалишенных, которые всегда правы? Не являют ли эти два модельных ботинка всего лишь символ того, что его ноги прочно стоят на земле?
Каждый борется за себя, как может. Некоторые пытаются вести беседы, несмотря на шум. Им приходится часто повторять слова и постоянно напрягать притупившийся слух. Но на дискотеке кричать бесполезно. Чаще всего дело кончается тем, что собеседники невпопад обмениваются номерами телефонов, нацарапанными на тыльной стороне ладони, и откладывают беседу до лучших времен. Другие танцуют, держа в руках стаканы и вперив в них взгляд. Время от времени они сильно рискуют, поднося их к губам: при этом любое неловкое движение локтя соседа ведет к тому, что они обливают себя. Поскольку на дорожке невозможно ни пить, ни разговаривать, созерцание собственных ботинок представляется Марку вполне этически допустимым занятием. Не стоит думать, что вся абсурдность ситуации ускользнула от него. Напротив, никогда он столь ясно не осознавал свою принадлежность к классу юных идиотов из хороших семей, как в этом одиночестве посреди толпы охваченных энтузиазмом безумцев, на этом беломраморном полу, воображая себя бунтарем, при том, что принадлежит он к весьма привилегированной касте, в то время как миллионы людей спят на улице при температуре ниже 15С, подложив под себя лист гофрированного картона. Он все это знает и именно поэтому уставился в пол.
Временами Марк смотрит на свою жизнь со стороны – как люди, пережившие клиническую смерть. В эти мгновения Марк беспощаден: он ненавидит этого мудозвона, он ничего ему не прощает. И все-таки, скрежеща зубами от злости, всегда возвращается в свою телесную оболочку. Его стыд, его беспомощность, его капитуляция перед действительностью как раз и объясняются тем фактом, что он не хочет себя простить. Что тут поделаешь? Ты не изменишь мир. Так что тебе только и остается, что рассматривать свои ботинки и пытаться склеить дамочку-атташе. По этому поводу ему вспоминается знаменитая история про мисочку с водой, в которой полощут пальцы. История случилась не то с генералом де Голлем, не то с королевой Викторией. Один африканский царек, которого с помпой принимали во дворце, выпил воду из своей мисочки в конце банкета. Глава государства, принимавший царька, в ответ дипломатично поднес свою к губам и осушил ее до дна, и глазом не моргнув. Всем присутствующим не оставалось ничего другого, как последовать его примеру.
По мнению Марка, этот анекдот – притча о нашей эпохе. Мы ведем себя абсурдно, гротескно и смехотворно, но, поскольку все вокруг ведут себя точно так же, это поведение постепенно начинает казаться нам нормальным. Ты должен посещать школу, вместо того чтобы заниматься спортом, ходить в университет, путешествовать по свету, пытаться устроиться на службу, делать то, что тебе хочется… Поскольку все поступают так, на первый взгляд все идет как надо. Наша материалистическая эпоха стремится к тому, чтобы приложиться ко всем мисочкам для полоскания пальцев без исключения.
– Моя следующая книга будет называться «Мисочки для полоскания пальцев», – говорит Марк типичной пресс-атташе 90-х. – Это будет сборник эссе о постлиповецкианском обществе.
Они возвращаются в бар. Барышня улыбается, демонстрируя прекрасные белые зубы, но Марк быстро встает, бормочет какие-то извинения и исчезает. Дело в том, что у мадемуазель между резцами застрял листик латука, и эта маленькая деталь портит впечатление от ее улыбки раз и навсегда...

ФРЕДЕРИК БЕГБЕДЕР «КАНИКУЛЫ В КОМЕ»

узник Чингульского кургана

на островке целинной запорожской степи, у реки Чингул в древнем - еще до нашей эры - кургане был погребен в XIII веке знатный половец. Предположительно - хан Тигак, сват князя Галицкого Даниила Романовича, женатого на Анне Мстиславне матерью которой была половчанка. Половец был могуч, рост 182 для тех времен вообще супер-пупер. Погребение богатейшее - пять жеребцов со сбруей в злате-серебре заколоты над местом последнего упокоения хана; кафтаны-халаты его - из китайского шелка, из византийской парчи шитой жемчугом, три пояса златотканых немецкой работы с Рейна - он верно ходил с Роман Данилычем за австрийским приданым; драгоценная утварь меня прямо восхищает (чего стоит одна чаша с инжировым древом, на которое вползает пантера, на дне! Рахат-лукум, халва, райское наслаждение)... Но хан убит ударом клевца в темя - и очевидно, своими. Акела промахнулся, так бывает. И чтобы не мстил с того света, ему связали ноги золотой цепью и заперли в дубовый гроб на трубчатые замки хорошей древнерусской работы. А доспехи - кольчугу, золоченый шлем, круглый щит, саблю, саадак с луком-стрелами, кинжалы-ножи - положили снаружи. Проснется хан Тигак, запертый в тумбочке - а ключики-то у меня! Шалишь, брат, не вылезешь.

АЛКАМЕН - ТЕАТРАЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК (Афины, V век до н.э.). - XVII серия

МЯТЕЖНИКИ
и вот мы заперты в каморке на корме корабля. Каморка медленно поднимается и опускается; пустой кувшин перекатывается из угла в угол. Скрипит, двигается, стонет деревянное чрево корабля. В зарешеченное окошко видно, как взлетает зеленая волна и плескается к нам в окошко, а у каждого из нас тошнота притаилась в горле и голова мутится.
Куда плывет корабль Артемисии, мы не знаем, чувствуем только, что идет полным ходом и что весь персидский флот к середине дня пришел в движение.
Слышны мерные постукивания молотка, которым отбивают такт гребцам, чтобы они равномерно двигали веслами; скрипят уключины, и рабы поют негромко и протяжно, не заглушая шорох волн о деревянные борта.
- Эй, лягушонок! - Мнесилох так и впился в зарешеченное окошечко. - У тебя глаза прыткие. Разгляди-ка - мне против солнца не видать, - куда движутся вон те громоздкие корабли?
- Эти, с раскрашенными башенками и медными таранами?
- Да, да, эти.
- Налево. Они плывут налево.
- А что там налево? Смотри, Алкамен, смотри зорче, что там?
- Что там? А там пролив Саламина. Ясно вижу этот пролив. О Мнесилох, Мнесилох! Весь царский флот движется туда. Боги милостивые, как их много!
Мнесилох, услышав это, возвеселился:
- Слава тебе, Посейдон - повелитель волны! Как только все встанет на свои места, я принесу тебе хорошую жертву.
И, так как страх за афинян заставил меня горевать, Мнесилох ухватил мою голову, сунул себе под мышку и принялся гладить меня по плечам, - это означало у него ласку.
- Радуйся, Алкамен! Теперь, если даже и умрем, мы умрем недаром! А впрочем, зачем нам умирать? Море блистает, солнышко горячо. Стоит ли умирать? Раз уж нас не убили сразу, значит, мы еще нужны. Не кажется ли тебе подозрительным, что нас слишком поспешно увели от палача? И не кажется ли тебе подозрительным, что корабль Артемисии, на котором мы с тобой сидим, так быстро уходит, даже, вернее, удирает от царского флота? Не похоже ли все это на то, что у царя украли его пленников? А, Алкамен? Недаром эта чуть было не сказал: размалеванная старуха, нет, нет, достойнейшая правительница, - недаром она так выспрашивала, любит ли меня Фемистокл. Не хочет ли она сберечь нас как выкуп для себя: а вдруг да победят афиняне? Уж эти азиатские греки - знаю я их - хитры, как бестии. - И старик окинул взглядом каморку, ища, где бы приютиться всхрапнуть. - Если так, беззаботно рассуждал он, - остается положиться на волю бессмертных. Ох уж эти галикарнасские скупердяи! Хоть бы тюфячок бросили, старые кости покоить. Ну что поделаешь: кто играет с кошкой, должен сносить царапины!
Мнесилох часть одежд подстелил, другими одеждами укрылся и сделался похож на нахохлившуюся наседку. Вздохнул, укутывая ноги.
- Залетел воробей в кувшин винца испить, там его и закупорили!
Лежит, смирился с тем, что везут неизвестно куда, может быть, в новое рабство, утешается пословицами! А у меня во всем теле зудит нетерпение хоть как-нибудь выбраться из этой тюрьмы! Вот окошко. Конечно, взрослый не пролезет, но такой худенький мальчик, как я... К тому же и решетка качается. Э, да тут совсем ржавые гвозди!
- Мнесилох, давай я выпрыгну в это окошко! Поплыву к Фемистоклу, расскажу, что ты на корабле галикарнассцев, - он тебя освободит. Я плаваю, как головастик.
- Ложись и молчи. У Фемистокла много других забот. Да ты и не доплывешь - гляди, какая волна расходилась, а до берега далеко. Пристукнут тебя веслом по голове - и конец.
- Но, Мнесилох...
- Молчи! Я твой командир. Я приказываю: ложись и спи. Кто знает, что еще предстоит, а мы не спали ночь.
И правда, глаза набрякли сном, отяжелели, но нетерпение стало сильнее. Я всматривался за окно и вдруг увидел близкие корабли, услышал крики, хриплые и отчаянные. Там шло сражение! Прямо перед моими глазами афинский корабль проткнул тараном борт финикийского и оба накренились, черпая бортами воду. Затем вся картина скрылась от меня зеленой стеной волны.
А Мнесилох спит себе преспокойно, свист издает и храпы испускает. Ну как он может спать, когда кругом идет сражение?
Я стал дергать и крутить гвозди, державшие решетку окна. Два гвоздя вывалились легко из трухлявого дерева, с третьим пришлось повозиться, - я даже раскровенил себе палец. Зато четвертый не давался никак. Пришлось отгибать решетку, наваливаться на нее всем телом. Нет, никак! Вдруг корабль провалился, будто в какую яму. Меня ударило теменем о балку, так что в глазах у меня померкло.
Но эта же волна сослужила мне службу - она сорвала решетку, висевшую на гвозде. Путь наружу свободен!
Донеслись хриплые вопли трубы, шум волны, влетели соленые брызги. Надо было торопиться, пока вода не натечет и не разбудит старика. Я пролез в окно, раздирая хитон, - и вот уже я за бортом.
С корабля не заметили, что я упал в воду. Я сначала погрузился, потом выплыл и еле-еле шевелил руками и ногами, экономя силы, стараясь только держаться. Корабль Артемисии, подставив паруса попутному ветру, ударяя веслами, удалялся, а на некотором расстоянии от него косым строем шли еще четыре галикарнасских корабля. Артемисия бежит с поля сражения!
Я повернулся в другую сторону. Прямо передо мной накренился, погрузив корму, подбитый афинский корабль. Команда покинула его, добралась на лодке до саламинского берега. Корабль медленно вращался в волнах и постепенно погружался. Слышались рев и проклятия: прикованные гребцы не могли покинуть трюм, вода их заливала.
Я напряг усилия, чтобы отплыть как можно дальше, - при погружении корабля может затянуть и меня.
Но тут я услышал свое имя. Кто-то настойчиво звал меня:
- Алкамен, Алкамен!
Что это? Наваждение? Кто может звать меня в проливе?
- Алкамен! Да взгляни сюда, здесь мы, в этом разбитом корабле!
Да, да! Знакомый голос рыжего скифа Медведя доносился из черной пасти отверстия для весла.
- Здесь все наши, храмовые, - и Псой-садовник, и Зубило, и Жернов... Полезай на палубу, голубчик, может быть, они обронили ключи от замков, или подай нам топор, меч, кувалду - все, что угодно, только чтобы разбить цепи. Алкамен, неужели ты нас покинешь?
Ну конечно, я не покину! С борта свешивалась веревочная лестница, по которой спасся экипаж. Мгновение - и я уже наверху. Правда, палуба накренилась так, что по ней трудно взбегать. Но вот валяется и топор, а вот и мечей целых три. Я кидаю все это в люк трюма. Оттуда доносится восторженный вопль и лязг разбиваемых цепей. Вскоре рядом со мной на палубе и Медведь, и Зубило, и Псой, и все остальные.
Медведь показал громадный кулачище холмистому зеленому берегу Саламина.
- Галера, к нам идет галера! - закричали рабы. Действительно, от Саламина приближалась небольшая галера, наверное, затем, чтобы взять накренившийся корабль на буксир.
- Все вниз! - заорал Медведь. - Всем спрятаться! Хватайте мечи, ножи, топоры, молотки - кто что найдет.
- Как? - спросил я с ужасом. - Ты хочешь напасть на своих, на афинян?
- Это тебе они свои, - захохотал великан, заставляя меня спрятаться за палубную надстройку, - а мне они вот где "свои". - Он показал мне руки, на которых были кровавые язвы от сбитых цепей.
Что мог я возразить?
Галера стукнулась о борт нашего корабля. На палубу вскарабкались двое корабельщиков, стали накручивать канат, закреплять буксир.
- А-ррр! - страшно закричал Медведь.
Наверное, так кричит в его родных лесах какое-нибудь чудовище.
Рабы выскочили из люков, выпрыгнули из отверстий для весел, посыпались в галеру, били и сталкивали в воду ошеломленных моряков. Вскоре галера была в руках мятежников. Они кричали, целовались от радости, и полуденное солнце жарко обнимало их голые плечи и торсы.
- На весла! Уж если мы напрягались в цепях, так приналяжем ради свободы!
Что делать? И я был с ними - не погибать же мне вместе с тонущим кораблем. Однако, когда мы огибали Саламин, чтобы выйти в открытое море, я твердо заявил, что покину их галеру и поплыву на остров.
Там, на Саламине, раненая Мика ждала, что я приведу к ней отца, оттуда нужно послать погоню, чтобы освободить Мнесилоха, там Фемистокл надеялся на мою верность и отвагу.
- Вы поглядите на этого афинянина! - издевался Медведь. - Там его ждут поместья, гражданский венок и красавица невеста! Ты бывал когда-нибудь на кладбище возле Академии? На этом кладбище есть надгробная плита в честь рабов, которые в юности оказали услугу на войне, а в старости по постановлению народного собрания они получили надгробный памятник. Ты слышишь? На свободу их не отпустили - только памятник воздвигли!
- Оставь его, Медведь, - вмешался Псой. - Кому дорога своя свобода, должен уважать свободу других.
- Прощай, внук ящерицы. - Медведь обнял меня и так прижал к рыжей груди, что у меня дыхание остановилось. - Прощай, да пошлют тебе счастье боги!
Рабы ласково мне улыбались, а многие утирали слезы.
Я выпрыгнул и поплыл к берегу. Видя, что плыть мне осталось недалеко, я обернулся. Галера быстро уходила, разрезая прозрачные волны и пенистые гребешки. Никто из афинян, занятых боем, не помчался за ней в погоню. Быть может, им и удастся добраться до острова Крит, где беглых рабов не выдают греческим городам.
В последний раз я оглянулся на дружеские лица, кивавшие мне из неразличимого далека.

ОСТРОВ ПСИТТАЛИЯ
Как Фемистокл рассчитывал, так и случилось, - персы, опасаясь, что афиняне уклонятся от боя и ускользнут, с двух сторон двинулись в пролив, сжимая в тиски их корабли. Но биться широким фронтом персы не могли из-за узости пролива.
Расчет Фемистокла был верен: солнце слепило глаза нападающему врагу, лобовой ветер расстраивал ряды его кораблей.
Афиняне разбивали, брали на абордаж, жгли ряд за рядом, затем налетали новые ряды, и начиналось все сначала.
В воздухе стоял стон от ругательств, проклятий, слов команды, предсмертных криков. Море клокотало, в волнах болтались обломки, весла, бочки.
Мидяне высадили десант на песчаном островке Пситталии, энергично подвозили подкрепления, хотели оттуда рвануться дальше - на Саламин.
Аристид взошел на корабль, где на мостике сидел худосочный спартанец Эврибиад, надувшись, как жаба. Еще бы, ему против воли пришлось разрешить сражение!
- Дозволь, я высажусь на островке и выбью оттуда мидян. - Лицо Аристида было бледным, как никогда, а тонкие губы побелели от напряжения.
Эврибиад для вида помедлил, потом украдкой взглянул на Фемистокла, который стоял рядом, скрестив руки. Фемистокл еле заметно наклонил голову, и Эврибиад милостиво позволил Аристиду вступить в бой.
Аристид и триста гоплитов по мелководью перебежали на Пситталию и напали на ошеломленных мидян. Те яростно защищались. Развевающийся плащ Аристида со знаменитыми заплатками мелькал тут и там. Одно время всем показалось, что атака отбита, что шлем Аристида уже не виден в гуще сражающихся. Однако вот он появился на самом берегу. В руке его было древко с вражеским знаменем - позолоченный человекоорел с широко распахнутыми крыльями.
Радостно закричали афиняне, смотревшие на битву со скал Саламина; стали прыгать, кидать в воздух шапки.
Казалось, с неба донесся мощный глас богов, напоминающий звучную речь Эсхила:
Вперед, сыны Эллады! Спасайте родину, спасайте жен,
Детей своих, богов отцовских храмы,
Гробницы предков: бой теперь за всё!

Между тем к Пситталии со стороны персов мчался тяжелый корабль с десантом. Ярко блестели на солнце золотые латы - это шли в бой "бессмертные" - личная гвардия царя. Афинская триера преградила кораблю персов путь - "Беллерофонт", флагманский корабль Ксантиппа. Персы не смогли остановить разогнавшийся тяжелый корабль, и он ударился бортом о борт "Беллерофонта". Гигантские весла ломались, как лучинки, с палуб от удара посыпались в воду люди.
На крутом носу "Беллерофонта" появился маленький, страшный, с растрепанной бородой Ксантипп. Глотка его была разверста - он не то командовал, не то изрыгал проклятия. Он метнул железный крюк и зацепил им борт вражеского судна. В тот же момент еще несколько крюков впилось в деревянное тело корабля. Персы рубили мечами железо крюков, надеясь освободиться от этих страшных когтей, - не тут-то было!
Видя, что Ксантипп около Пситталии, зная, что Фемистокл тоже направляется туда, я кинулся вброд вслед за гоплитами, бежавшими в подкрепление. Вода мне здесь доходила до горла. Раза два, поскользнувшись на камнях, я принимался плыть. Навстречу толкали плоты с ранеными; на одном плоту сидел горбоносый врач с серебряным обручем на седоватых волосах, тот самый, что взялся лечить Мику. Я было кинулся к нему, как меня оттолкнули:
- Позволь, позволь!
Отряд гоплитов с напряженными лицами, буруня воду, бежал на Пситталию.
- Что, парень? - ехидно крикнул мне замыкающий строй гоплит. - Хвостом виляешь, бежишь обратно?
И я побежал на Пситталию.
Там Аристид и Ксантипп улыбались, пожимали друг другу руки; оруженосцы подали им полотенца, и стратеги утирали пот и грязь.
Воины собирали трофеи, стаскивали вражеские знамена, раскладывали походный алтарь Зевса - Носителя Побед, которому нужно было на скорую руку принести благодарственную жертву.
Ксантипп узнал меня издали, кивнул, шагнул ко мне, протягивая руки. Я остановился, удивленный этой приветливостью.
"Господин, - хотел я сказать, - твоя дочь Аристомаха... Мика..." Волнение сжало мне горло. Ксантипп меня опередил:
- Мне рассказали все. - На лицо его набежала тень, как будто свет солнца для него померк. - А Мика умерла. Мне только что сообщили...
Теперь и для меня полуденное небо показалось черным, как тирский бархат.
Ксантипп наклонился, прижался к моему лицу всеми своими родинками и бородавками, и мы горевали вдвоем, на глазах у скорбных воинов.
Подвели пленных. Впереди шли, не смея поднять глаз, как нашкодившие ребята, двое молодых бородатых мидян в серебряных одеждах, затканных золотыми и красными цветами.
- Племянники самого царя! - шепнул грек-переводчик из числа пленных, который юлил возле Аристида и Ксантиппа, желая выслужиться перед новыми господами.
Аристид махнул рукой, приказывая, чтобы пленных увели, но Ксантипп удержал его руку. Глаза Ксантиппа горели, ноздри раздувались от гнева.
- Прости, Аристид, эти пленные принадлежат мне. Я взял их корабль в честном бою.
Аристид пожал плечами, как будто отвечая: мне-то что за дело! Все ждали от Ксантиппа необыкновенных действий.
Обернувшись, он простер руки к походному алтарю Зевса, где жрецы разжигали священное пламя.
- Эй, подайте мне жертвенный топор!
Старый жрец подал требуемое и разинул рот от изумления, угадав намерение Ксантиппа. Даже самые суровые воины застыли в ужасе: ведь человеческие жертвоприношения в Элладе не повторялись с баснословных времен!
Но уже столько крови пролилось в тот день, что никто не стал перечить победителю. Только некоторые отошли в сторону или отвернулись.
Ксантипп, как того требовал обычай, замотал голову плащом, подбросил топор, как бы пробуя его вес, и схватил за курчавые волосы стоявшего впереди мидянина. Лицо Ксантиппа стало ужасным, как лик змееволосой Медузы, изображаемый на стенах храмов.
Тот, кого он схватил за волосы, выхватил из-за пазухи детскую погремушку на золотой цепочке, самую обыкновенную костяную погремушку, которая стоит два обола и которой забавляют своих детей и нищий и вельможа. Мидянин поцеловал эту погремушку, лопотал какие-то смешные слова, а другие, несмотря на свою солидность, закрыли глаза ладонями и заплакали тонкими голосами.
Ветер переменился. Хлопали паруса, слышалась громкая команда. Море стало с грохотом накатывать пенистые валы и выбрасывать на берег обломки и утопленников. Там, на афинском берегу, высоко на скале сияла нестерпимым светом золотая точка: это царь Ахеменид, восседая на троне, наблюдал за ходом морского сражения.
Если вы развернете свиток Эсхила, вы прочтете там волнующие строки, которые он написал спустя много лет после этого памятного дня.
Погибло много: камнями побитые
С пращей ременных, стрелами пронзенные,
Летящими со свистом с тетивы тугой.
Но, наконец, одним отважным приступом
Ворвались. Рубят... истребляют, бьют,
Пока у всех дыханья не похитили.
И застонал, увидев дно страданий, Ксеркс,
На крутояре, над заливом, трон царя
Стоял. Оттуда он глядел на войско все.
Порвав одежды, Ксеркс вопил пронзительно,
Отдал приказ поспешный войску пешему
И в гиблом бегстве потерялся.

Солнце приближалось к закату и припекало ужасающе. Это был час, когда афиняне, привыкшие к лени, вкушают обеденный сон.
Воины угостили меня лепешками, рыбой, мочеными яблоками, дали глоток воды, как настоящему воину, и меня разморило. Бессилие парализовало мои руки и ноги. Еще бы - ведь я почти не спал последние три ночи, держался одним возбуждением.
И я лег среди поверженных .знамен, среди разбросанного оружия, среди неубранных убитых, но заснуть не мог от душевного напряжения.
Гремели трубы, народ с радостными кликами бежал навстречу победителям. С корабля сошел Фемистокл, с ним вожди демократии. Медленно шли, разговаривая со встречными воинами, ободряя раненых беженцев. Надо бы встать, идти им навстречу, но сил нет встать. Вот они остановились надо мной, и из свиты стратега выдвинулся Мнесилох.
Как? И он жив и невредим? Да, да, вот он улыбается и единственной рукой расправляет бороду, словно говоря:
"Вертелся, крутился и к вам прикатился".
- Что это? - спрашивает Фемистокл. - Этот мальчик тоже убит?
- Нет, - отвечают воины. - Он не спал три ночи. Это очень храбрый мальчик.
Фемистокл, прищурившись, бросает на меня свой обычный иронический взгляд: "Да, да, мол, знаем, как он бежал с корабля, оставив товарища, нарушив воинскую дисциплину".
- Но он же не знал, - говорит мне в оправдание добрый Мнесилох, - что Артемисия решила перейти на сторону афинян.
А вот и сама Артемисия - шагает слегка враскачку, как ходят моряки; звенят ее многочисленные подвески, и дума прорезала морщиной ее крупное, мужское лицо.
Бронзовый рев труб становится все нестерпимей; колышется пурпурный дракон на мачте "Беллерофонта", слышится дружный крик афинян, которые преследуют разбегающийся флот царя царей...

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ

ВАРВАРА АНДРЕЕВСКАЯ (1848 - 1915)

МАНИНА КУКЛА
-- мамочка, милая, дорогая, знаешь какое у меня несчастье случилось!-- вскричала однажды маленькая Маня, вбежав в комнату матери.
-- Что такое?-- испуганно спросила последняя.
-- Моя любимая кукла Мери пропала!
-- Ну это еще не такое большое несчастье,-- отозвалась мама, вздохнувъ свободнее.
-- Как, мамочка, не большое? Чего еще больше! Я так люблю Мери, и вдобавок сегодня, по случаю ее рожденья, я пригласила всех кукол кузины Наташи, купила конфект, орехов, пастилы, чтобы угостить их, и вдруг Мери пропала, о, это ужасно! ужасно!
И, закрыв лицо руками, девочка даже расплакалась.
-- Перестань, дружок, успокойся -- Мери найдется; просто или ты сама ее куда-нибудь засунула или няня убрала.
-- Да нет же, мама, я везде-везде перешарила!
-- Пойдем искать вместе,-- предложила мама и, взяв девочку за руку, пошла с нею обходить всю квартиру.
Куклы однако действительно нигде не оказалось; позвали няню, позвали горничную Дуняшу, чтобы допросить хорошенько, не убрала ли которая из них, но ни та, ни другая не могли дать никакихъ сведений.
Маня расплакалась еще больше и, грустно склонив головку, присела в столовой на диване, задавая себе, в сотый раз вопросъ: куда бы могла деваться ее любимица?
Вдруг в соседней комнате скрипнула дверь, послышался шорох... Маня оглянулась, и ей показалось, что кто-то побежал в детскую.
-- Кто там?-- окликнула девочка.
Ответа не последовало; но Маня была не изъ трусливых. Поспешно соскочив с дивана, она направилась въ детскую, и не успела переступить порог, как ей прямо в глаза бросилась сидящая на игрушечном кресле Мери.
Но Боже мой! Что же это такое? Мери одета в дорогое розовое атласное платье, обшитое кружевами; на голове у нее модная шляпка с пером, в руках щегольской зонтик... Девочка заметила, что губки куклы вымазаны кровью; Мери приложила к ним пальчик и протягивала другою рукой Мане кольцо с брильянтомъ. Маня остановилась въ недоумении и начала громко звать мать, отца, няню, которые, испугавшись ее крику, немедленно сбежались с разных сторон.
-- Что случилось?
-- Что такое?
-- Что с тобою?
В голос спросили они Маню. Маня молча указала пальчиком на куклу.
-- Я ничего не вижу особенного, и положительно не понимаю причины твоего крика?-- сказал папа, взглянув на девочку с удивлением.
-- Да, папочка, потому что ты не знаешь в чем дело?-- отвечала Маня.-- Ведь моя Мери с утра пропала, несмотря на то, что сегодня день ее рожденья, что я для нее созвала гостей и приготовила большой праздник; теперь же вдруг вернулась сама, одна, разодетая, в новой шляпке и с зонтиком, прежде у нее ничего этого не было; согласись, что есть чему не только удивляться, но даже испугаться.
-- Ты полагаешь, что она уходила куда-нибудь?-- с улыбкой спросила мама.
-- Я знаю, что куклы одне ходить не могут, а между тем Мери уходила, это ясно.
-- Но, дружок мой, ведь куклы не живые существа, оне ни двигаться, ни говорить, ни думать не могут.
-- Это правда.
-- Вероятно кто-нибудь взял ее и, желая доставить тебе удовольствие, разодел так нарядно, иначе быть не может.
-- Вопрос в том, кто это сделал, верно ты, мамочка?
Мама отрицательно покачала головой.
-- Няня, ты?-- обратилась девочка к старушке-няни.
-- Нет, голубка, не я. Где мне старой, со слепыми глазами, смастерить такой модный наряд, я и нитку-то вдеть въ иголку не вижу.
-- Тогда верно ты, папочка?-- решила Маня, подбежав к отцу, чтобы обнять его.
-- Разве ты видала меня когда-нибудь за шитьем?-- смеясь, возразил отец, стараясь высвободиться из объятий дочери.-- Вообрази, как было бы красиво смотреть со стороны, еслибы я занялся кройкою кукольных платьев!..
Все присутствующие невольно засмеялись этому замечанию, зловеще рассмеялся и еще кто-то за дверью.
Как уже сказано выше, Маня была не из трусливых, а потому крайне заинтересованная тем, кто бы это мог быть, поспешила заглянуть за дверь.
-- Наташа!-- радостно вскрикнула она, поцеловав кузину.-- Теперь мне нечего больше допрашивать, кто нарядил Мери, спасибо тебе, дорогая, спасибо!.. спасибо!..
Наташа созналась, что действительно сегодня рано утром, пока Маня еще спала, пришла за куклой и попросила свою маму сшить для нее платье, шляпка же и зонтик были куплены накануне.
Маня еще разъ крепко поцеловала подругу, которая затем отправилась домой, чтобы привести своих кукол.
-- Я подожгла фитиль: тотчасъ рванёт, -- сказала Наташа своей матери-анархистке. -- Здорово ты придумала, начинить куклу этой противной Мани динамитомъ! Ха-ха-ха-ха!
Началось угощенье; вдобавок же к пастиле, орехам и конфектам папа, желая ознаменовать день рожденья любимой Маниной куклы, прислал немного белого вина, налитого во флакончик от духов, напоминающий своею формою форму графина.
Маня и Наташа очень обрадовались и, налив вино в маленькие, игрушечные стаканчики, пили за здоровье новорожденной Мери.

"МОРСКОЙ ЧОРТ" (мемуар капитана последнего боевого парусника в мире: рейдера Seeadler). - XVII серия

Захват шхуны «Моа».
на третий день мы увидели в море две шхуны. Решено было захватить их обоих. Но когда мы пошли на приступ, поднялся свежий ветер и одной из шхун удалось ускользнуть. Это сыграло для нас, как мы узнали впоследствии, роковую роль. Пришлось ограничиться захватом второй шхуны.
Мы подошли полным ходом к борту шхуны, и взяли ее на абордаж. С немецким флагом и оружием в руках мы вскочили на палубу «Моа» (так называлась шхуна) с громкими криками:
― Судно захвачено, вы под немецкой властью!
Команда судна была поражена, как громом.
― Не убивайте нас!
.Мы быстро успокоили людей. На палубу выбежал кок и стал на ломанном английском языке объяснять нам:
― Я кок, я рус-рус, мир с Германией. (- это в честь чего это? - А-а! Уже 1917 год. В России революция. - germiones_muzh.)
Оружие, провиант и радиоприёмная станция были перенесены на шхуну. «Жемчужина» взята на буксир. «Моа» было прекрасное судно, но очень плоскодонное, всего три фута осадки, и при этом с большой парусностью. Под свежим ветром мы пошли к островам Кермадек, где предполагали воспользоваться запасами продовольствия, заготовленными для потерпевших кораблекрушение. В следующую ночь разыгрался шторм. Мы стали штормовать по ветру. Капитан был в большой тревоге. Его судно не было приспособлено для плавания в открытом море, так как не имело киля. По мнению капитана, мы подвергали опасности жизнь всей команды. Пришлось объяснить, что мы должны идти вперед ― на берегу нас ожидала еще большая опасность, чем в море.
Капитан всю ночь не спускался вниз и, чтобы сбить силу волн, выливал в море масло. Буря всё время свирепела, волны с треском разбивались о корму, судно бросало то вверх, то вниз. Пришлось убрать еще часть парусов и сбросить за борт груз леса, принайтовленный на палубе. Он становился слишком опасным. Сорвавшись от качки, доски могли перебить нам ноги и руки и разрушить все на палубе. Провианта у нас запасено было на шесть недель, и мы охотно делились нм с командой «Моа», у которой запасов хватило всего на три дня. Нашу «Жемчужину» оторвало с буксира и разбило волной. Это сильно нарушило наши первоначальные планы. Только через 36 часов буря улеглась.
21-го декабря показался в виду остров Кёртис. Из него подымались большие столбы дыма, которые вблизи оказались гейзерами[24]. Остров, представлявший собой кратер вулкана, был весь покрыт остывшей лавой и не имел никакой растительности. Теплая вода около острова кишела акулами, которые сотнями окружили судно. Была спущена шлюпка, и Кирхгейс с четырьмя нашими людьми отправился к острову. За ними потянулась целая процессия акул ― жуткое зрелище для сидевших в шлюпке. Чем ближе приближались к острову, тем тяжелее давили газы на легкие. На острове оказался сарай, обитый жестью, и в нём значительное число ящиков с продовольствием и бутылей с пресной водой. Часть запасов была погружена на шлюпку и переправлена на судно. Тяжело загруженная шлюпка целый час выгребала к судну, получила в конце концов течь и в полузатонувшем состоянии подошла к борту. Стаи акул окружили её, с нетерпением ожидая добычи. В ящиках оказалось много мяса, масла, сала, затем ― одеяла, одежда, сапоги, лекарства и даже целый запасной парус. Нужно отдать справедливость, что английское правительство на этот раз блестяще позаботилось о беглых военнопленных.
Нам не хотелось высаживать наших пленных на острове, отравленном серными испарениями, и мы решили это сделать на следующем острове Маколей. Предполагалось оставить им провиант и, при проходе мимо ближайшей сигнальной станции, сообщить об их местонахождении новозеландским властям.
В то время, как мы обсуждали этот вопрос, с наблюдательного поста передали, что к северу за островом Маколей виднеется дым.
Срочно была отправлена шлюпка за двумя людьми, оставшимися на острове. На «Моа» были подняты все паруса, и мы понеслись на запад. Пароход стал яснее обозначаться на горизонте и определённо стал нас преследовать. Мы опознали в нем кабельный пароход «Ирис», служивший вспомогательным крейсером. Наш барометр пошел книзу!
Приблизившись на расстояние видимости сигналов, пароход поднял английский военный флаг и какой-то сигнал. Мы, тем не менее, шли прежним курсом со скоростью 10 узлов. Начиналось своего рода состязание в скорости. Вдруг заблестела вдали огневая вспышка, воздух огласился свистом, и граната ударилась в воду в непосредственной близости от борта. Безнадежный бой с противником, вооруженным пушками, был бы равносилен безрассудному самоубийству. Мы подняли в последний раз в этой половине земного шара немецкий военный флаг, и вскоре затем наступила горькая минута сдачи врагу.
На пароходе меня встретили люди, одетые в штатское платье, со штыками наперевес. Несмотря на то, что я был в форме, меня подвергли самому тщательному и унизительному обыску. Протестовать было бесполезно. Новозеландцы были, по-видимому, вне себя от радости, что им удалось одержать собственную «морскую победу». Пленение «Моа» было впоследствии торжественно расписано во всех газетах.
Пароход доставил нас в Окленд. На мачте «Моа» поверх немецкого флага развевался английский. «Морская битва у Кермаденских островов» была восторженно отпразднована местными жителями.

Опять в тюрьме.
В Окленде нас сначала препроводили в городскую тюрьму Маунт Эден. Здесь пришлось просидеть в отдельных камерах около трёх недель...

ФЕЛИКС ФОН ЛЮКНЕР