January 25th, 2019

"МОРСКОЙ ЧОРТ" (мемуар капитана последнего боевого парусника в мире: рейдера Seeadler). - XIII серия

...резидент спустился в шлюпку, чтобы осмотреть все и проглядеть наш вахтенный журнал.
Вахтенный журнал, само собой разумеется, не удалось разыскать. Не упал ли он за борт? Вместо него Вильсону сунули в руки записную книгу ранее захваченной нами американской шхуны, которую мы взяли с собой из-за различных географических сведений, занесенных в неё. К сожалению, в ней оказалась также наша хронометрическая тетрадь. На первой странице жирным шрифтом было напечатано «Императорский флот» и изображен германский орел.
― На каком это языке?―спросил резидент.
― Не знаю, ― ответил Кирхгейс, ― мы получили эту тетрадь в Гонолулу.
Вильсон сделал вид, что поверил. Ясно было, что военное превосходство на нашей стороне. Проходя по шлюпке он приподнял край одного из одеял и увидел маузер (- в отличие от того, что был в кармане у мемуариста, этот - винтовка. - germiones_muzh.). Он быстро опустил покрывало и сказал Кирхгейсу:
― Только не показывайте это толпе.
Все было готово для вооруженного отпора: пулемёт и ружья были под руками, ручные гранаты висели в ряд, оставалось только сорвать их, как яблоки с дерева. Вильсон становился белее полотна. Он нервно закричал своим спутникам, оставшимся на пристани:
― Здесь все в полном порядке!
Я сошел к нему в шлюпку.
― Прикройте это хорошенько, ― сказал он, бледный от страха, указывая на ручные гранаты. Обратившись затем к толпе он снова прокричал:
― Я ничего не нашел, это мирные спортсмены!
Мы хотели отплыть только к вечеру, но Вильсон убедительно настаивал:
― Джентльмены, лучше, если вы отправитесь немедленно.
Пришлось согласиться. Я проводил его на пристань, поговорил с ним еще несколько времени, чтобы рассеять все подозрения толпы, и вслед затем мы отвалили от пристани и покинули этот злополучный остров.
Опять в открытом море! Тринадцать дней нам не пришлось видеть земли. Самые ужасные мучения ожидали нас в этом плавании. Беспрерывная борьба, со стихией, дни и ночи без сна. Постоянная забота управлять шлюпкой против волн и выкачивать ведрами воду. Нам уже не суждено было больше высохнуть. Три дня мы пересекали громадное пространство плавающей пемзы: она была выкинута на поверхность воды подводным вулканом. Отсюда началось землетрясение, которое послужило причиной гибели «Морского Чёрта» Эта пемза причинила нам много горя. Вместе с волной она попадала в шлюпку и покрывала все хрустящим песком. Все было насквозь пропитано водой, а дождь продолжал лить ручьями. Все тело испаряло пар от холода. Пищей служили только сухари и вода. Мы были в полном изнеможении. Матрацы давно были выкинуты за борт, так как они не просыхали больше. Днем нас иногда пригревало тропическое солнце, но ночью единственной защитой от холода были мокрые одеяла.
Запас воды подходил к концу, и мы не могли полностью утолять жажду. У нас оставался еще превосходный шпик, но никто не смел к нему прикоснуться из боязни вызвать еще большую жажду. Настоящие муки Тантала! Собирать дождевую воду в парус было бесцельно; вся парусина пропиталась морской солью, как и все остальные вещи в шлюпке.― вода получалась негодная для питья. Мы бессознательно приучили себя сосать пальцы и грызть руки, чтобы освежить слюной пересохшее горло. Цинга все острее давала себя чувствовать. Суставы сильно вспухли, в особенности на коленях. Стоять на ногах мы уже не могли. Язык распух, десны сделались белее снега, зубы шатались и мучительно болели. При этом приходилось все же жевать твердые сухари. Нестерпимую боль причиняла качка, от которой распухшие суставы на ногах ударялись постоянно о борта шлюпки. Дальнейших мучений, казалось, нельзя было уже вынести. Мы сами были себе в тягость. Полное равнодушие овладело нами, смерть становилась желанной. В голове чувствовалось какое-то затемнение; мысли путалась, мозги стали безжизненны, как клубки шерсти. Настоящего сна мы давно не испытывали, но весь день жили каком-то забытьи, как будто в другом мире. Одна только мысль связывала нас с жизнью ― вперед, вперед! Не пропустить ни одного порыва ветра неиспользованным, не потерять ни одного часа. Каждая минута приближала нас к спасительной земле. И мы продолжали бороться.
На утро тринадцатого дня показался в виду маленький остров Ниуэ. Нужно было, во что бы то ни стало, достать свежей пищи, от этого зависела наша жизнь. Большие толпы туземцев ожидали нас на берегу. .Мы не были в силах сойти на землю и знаками стали объясняться с чернокожими островитянами. Они с быстрой готовностью принесли нам воды и множество бананов. С жадностью набросились мы на эти фрукты. Они всего более подходили для наших слабых зубов. Подкрепивши свои силы, мы пошли дальше, стремясь все к той же цели ― захватить какое-нибудь судно.
На двадцать второй день нашего плавания мы пристали к одному из восточных островов архипелага Фиджи ― Катафанга и наконец могли выйти на берег и размять свои ноги, ослабевшие от цинги и ревматизма.
Отсюда мы продолжали путь к большим островам Фиджи и подошли к острову Вакайя. Нас заметили с берега и выслали навстречу парусный бот, предполагая, очевидно, оказать нам помощь, как потерпевшим кораблекрушение. Пришлось направиться к пристани. В бухте на якоре стояло много судов, укрывшихся здесь от свежей погоды. Теперь стало ясно ― почему мы в море не встречали судов. Итак, мы в четвертый раз находились на неприятельской территории.
Нас стали с любопытством расспрашивать. Мы лгали, как могли. Туземцы отнеслись к нам доверчиво, но один метис настойчиво задавал нам коварные вопросы и очень ловко составил против нас заговор. Шторм принудил нас остаться на берегу. Я пошел с Кирхгейсом прогуляться по острову, чтобы обсудить наше затруднительное положение. Навстречу нам попался белый. Он, по-видимому, очень торопился и еле ответил на наш поклон. Как мы впоследствии узнали, метис дал ему знать, что он поймал группу немцев. Почуяв недоброе, мы тотчас вернулись на пристань. Здесь мы узнали, что из гавани только что вышел в море катер ― он должен был предупредить соседние власти о нашем прибытии.
К вечеру мы надумали устроить попойку с белым и метисом, чтобы развязать им языки, для чего, скрепя сердце, пожертвовали последними остатками рома. Белый не замедлил нам все разболтать и стал смеяться над метисом, что тот принял нас за немцев. Мы провели после этого бессонную ночь и решили с утра уйти в море. В 11 часов утра все было готово. В это же время стали сниматься с якоря и все парусные суда. Сердечно распрощавшись с нашими хозяевами, которые, по-видимому, забыли все свои подозрения, мы готовились выйти из гавани. Но в эту минуту набежал сильный шквал с дождем, парусные суда стали поворачивать обратно в гавань, и мы были также принуждены провести на острове ещё вторую ночь. Вечером в гавань вошла большая двухмачтовая шхуна. Заметив ее, мы с Кирхгейсом сразу приняли решение. Этот корабль должен стать нашим. Захватим ли мы его сейчас или подождем до утра, когда будет светло? На военном совете было решено послать сначала Кирхгейса на судно. Он должен был рассказать капитану, что мы американцы и просим его принять нас пассажирами. Выйдя в открытое море, мы рассчитывали напасть на команду и завладеть судном.
Капитан шхуны выразил свое согласие и просил нас в три часа утра быть у него на судне. Уложив вещи, оружие и наше военное обмундирование в хорошо зашнурованные мешки, мы па следующее утро переправились на шхуну. С затаенной радостью прогуливались мы по палубе и рассматривали прекрасно оборудованный корабль. Как обрадуются наши товарищи на острове, когда мы вернёмся с таким судном! Помимо всего прочего, на нём имелись два мотора, что дало бы нам возможность снова начать крейсерскую войну. Мы не могли дождаться той минуты, когда последнее звено якорного каната скроется в клюзе, и корабль выйдет в море, а мы явимся к капитану в образе немцев и поднимем на судне свой флаг.
В то время, как мы с радостью думали о нашем будущем крейсерстве, случилось непредвиденное событие. Большой пароход вошел в гавань. С него тотчас отвалила шлюпка с офицером и туземными солдатами. Подойдя к нашему судну, офицер поднялся на палубу и объявил нас арестованными. Наше новое крейсерство кончилось, не успев начаться!..

ФЕЛИКС ФОН ЛЮКНЕР

бриллианты и возможные спонсоры "графа Сен-Жермена"

граф Сен-Жермен (более-менее определенные годы жизни 1737 - 1784) однозначно был авантюристом самого высокого класса из всех своих современников. А уж XVIII столетие было веком авантюристов! Но ни наглый Калиостро, ни неотразимый Казанова даже близко не сумели подойти к результатам учтивоскромного Сен-Жермена: до сих пор так и неизвестно кем он был на самом деле; но эксклюзивно обладал весьма ценными промышленными технологиями - прежде всего в области химии; добился серьезного доверия у правителей стран с которыми вступал в контакт; выполнял порученные ему ответственные дипмиссии и т.д.
В частности, огромную рекламу Сен-Жермену приносили его манипуляции с драгоценными камнями. Граф демонстрировал совершенно бесценные алмазы и рубины; он заявлял, что способен "лечить" дефектные драгоценности и даже увеличивать их в размерах. Некоторые из этих операций вполне объяснимы с точки зрения современной науки - но не все. Улучшать ювелирные качества самоцветов иногда возможно прокаливанием и другими точными методами; однако увеличивать их в размере нельзя. А Сен-Жермен проделывал фокусы и покруче: "срастил" треснувший бриллиант Людовику XV! (Добиться такого эффекта можно было, только подменив камень. Но для этого необходимо владеть совершенно подобным - а солитер Людовика был уникален). Заслуживает внимания и свидетельство конкурента графа - Казановы: на его опытных глазах Сен-Жермен, одолжив у Казановы медяк и насыпав на него щепотку катализатора, простым нагреванием превратил монету в золотую! Этот человек действительно владел "философским камнем", трансмутировавшим металлы в золото?
- Притом Сен-жермен вел очень сдержанный и здоровый образ жизни: скромно одевался, очень немного тратил денег на себя и даже ничего не ел на людях, объясняя свое сказочное долголетие "особой диетой". - Складывается впечатление, что он действовал не от себя и работал под строгим контролем. Иначе действовал бы смелей... Кто мог предоставлять этому человеку поддержку технологиями, крупными суммами и очень дорогим крайнередким сырьем? Чьим агентом влияния был Сен-Жермен?
Честно говоря, у меня в голове один только вариант: граф был тайным ставленником еврейских общин. Я небольшой поклонник идей мирового заговора. - Но ни одно из тогдашних аристократических правительств не предоставило бы большие средства человеку безродному, способному исчезнуть с ними в любой момент. А вот евреи, представлявшие тогда еще бесправное торговое "подполье", могли. И кроме прочего, благодаря своему международному распространению, были способны отследить все перемещения такназываемого графа (онже генерал Салтыков, онже принц Ракоши, онже граф Цароги, онже маркиз де Монферат, онже граф де Беллами, онже граф де Вельдон) по всем странам где тот разъезжал - а также экстренно импортировать ему необходимые драгоценные кристаллы с востока, из Персии и Индии...
Я не претендую на раскрытие тайны Сен-Жермена. Тем неменее, моя версия, полагаю, нехуже прочих.

"мой медвежонок!" и BATTLETECH (3034. Калимантан, Ларша, Община Сиань, Конфедерация Капеллана)

– ...время для обвинений прошло. Если что-то и было, то виноваты мы оба. Позаботься о Кэсси.
Тут он повернулся и увидел застывшую в дверях Кэсси. Девочка больше не пыталась прятаться, она так и стояла с медвежонком, прижатым к груди. Он стремительно подошел к ней, сгреб сильными руками, назвал своей малышкой и наказал вести себя хорошо в его отсутствие. А затем вышел.
Через два часа воздух разорвал леденящий душу вой сирен. Затем с неба раздался грохот, словно налетел мощный ураган, и мама, мертвой хваткой вцепившись в Кэсси, замерла. Лишь следы слез влажно мерцали на ее нежном лице цвета слоновой кости.
Бахнул взрыв. Улица озарилась красной вспышкой, за которой последовал глухой раскатистый звук. Развесистая олива в крохотном палисаде Садорнов накренилась за окном, сломалась, и ветви ее вспыхнули. Александра отпустила дочь, вцепилась ногтями в свое безупречно гладкое лицо и пронзительно закричала.
В квартале появились люди. Они были всюду, даже во дворе Онгов, что находился против Аллеи Славы. Эта оливковая форма и сверкающие шлемы были так хорошо знакомы Кэсси.
– Папа! Это папа! – громко закричала девочка.
– Нет, дорогая, – сказала ей мать, стараясь справиться с обуревавшим ее ужасом. – Эти солдаты только одеты, как папа. Нельзя сказать...
Голубая молния, ударившая в землю перед домом Онгов, оборвала ее слова и ослепила Кэсси. Сначала сквозь бурую пелену девочка еще видела мерцающее окно, но затем изображение растаяло и в лицо повеяло жаром, как тогда, когда мама вынимала из духовки свежеиспеченный пирог.
Людей во дворе Онгов охватило пламя. Кэсси истошно завизжала, отбросила медвежонка и выбежала на улицу.
Охваченные огнем люди падали наземь. Фасад дома Онгов пылал. Упавшее дерево рядом с Кэсси горело, потрескивая.
Откуда-то донесся тяжелый грохот, похожий на медленные шаги, но в тысячу раз сильнее обыкновенных человеческих. Александра Садорн в халате с развевающимися полами выбежала из дома, подхватила Кэсси на руки и вместе с ней устремилась на противоположную сторону улицы, унося ребенка подальше от пожарища. Там она опустилась на четвереньки, прикрыв Кэсси своим телом и прячась, словно животное, в кустах азалии, покрытых поникшими оранжевыми цветами.
Грохот неумолимо приближался. Кэсси снова вырвалась из материнских рук, отползла в сторону, встала и оглянулась на свой дом.
Внезапно позади дома в дыму возникла огромная фигура. С жутким треском она толкнула плечом вечнозеленый дуб, на который Кэсси, к отчаянию матери, любила взбираться. Девочка ошарашенно наблюдала затем, как гигант поднял исполинскую металлическую руку и с хрустом опустил ее на дом Кэсси.
– Мой медвежонок! – потерянным тонким голоском сказала она.
Огромный боевой робот взирал на нее сверху вниз, его неживая металлическая голова представляла собой имитацию человеческого лица. Медленно робот поднял левую руку, и Кэсси зачарованно уставилась прямо в огромную трубу на ее конце. В глубине этой черной бездны показались кольца голубого огня. Сжавшись в комочек за спиной Кэсси, мать начала всхлипывать.
Что бы там ни намеревалось сделать металлическое чудовище, этого не произошло, поскольку в следующий миг в висок роботу угодил реактивный снаряд, издав гулкий звон, словно сам Господь поразил его карающим молотом. Пошатнувшись, монстр обернулся. Из его левой руки вырвалась голубая молния. Она ударила по соседней улице, а затем огненным шаром устремилась ввысь, оставив после себя груды обломков. Однако гигант устоял. Чтобы обрести равновесие, он опустил правую руку, и направил столб невыносимого для глаз ярко-рубинового пламени прямо на бутобетонный дом Кэсси; затем последовал непрерывный поток огня. Потом нетвердой походкой робот прошел прямо через дом семьи By и тяжелым шагом пошагал по гладкому асфальту Аллеи Славы.
Оцепеневшая Кэсси (- Кассиопея. - germiones_muzh.) Садорн наблюдала, как чудовище, разрушившее ее жизнь, ковыляло прочь, не обращая внимания на руины, оставшиеся позади. Из глаз девочки текли слезы; кровь капала из лопнувших после взрыва реактивного снаряда барабанных перепонок.
Малышка Кэсси закричала.
И где-то в тайниках души она после этого никогда не переставала кричать...

ВИКТОР МИЛАН «РУКОПАШНЫЙ БОЙ»

индийский сокол из кулака: карликовый мути

охота с ловчими птицами в Индии всегда была также популярна, как и охота на тигров, носорогов и медведей со слона. - Тем более, что можно и совместить...
Но не с карликовым соколом мути - с ним охотятся пешком.
Чернобелый в рыжих "штанах" мути бывает сантиметров 15 всего в длину. Живет в открытых лесах предгорий, питается нетолько мелкими птичками - но даж насекомыми. По своей малости. Однако в тропической Индии живности так много, что даже такой кроха-охотник с успехом используется человеком.
Мути натаскивают на перепелку. Когда перепела жируют в полях, карликового соколка берут в руку (торчат только нос да хвост), подходят шагов на двадцать - и с силой кидают в их сторону. Мути летит стрелой! Он привычный стартовать с ветки, с сучка; и по природе мастер коротких вылетов. Рраз - и сбил! Один запуск, второй, третий... И у вас полная сумка перепелок.
"Мути" значит горсточка, кулак. - Сокол из кулака.

АЛКАМЕН - ТЕАТРАЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК (Афины, V век до н.э.). - XIV серия

ТЯЖКАЯ ДОРОГА
колесница, Терей на коне, мы с нянькой пешком, за нами собака двинулись навстречу утру. Длинные тени быстро укорачивались, в долинах струился пар от высыхающей росы. Колесница без толчков катилась по мягкой дороге; мерно поблескивали спицы ее высоких колес. Мы надеялись пересечь сады и оливковые рощи и обогнуть город с юга. В густых кронах роились осы и пчелы, чувствовался пьяный запах винограда. Мать-осень, радость и изобилие!
И все это обречено мечу и разорению.
Проехали опустевшую деревню, где брошенный теленок мычал на скотном дворе. Солнце начало припекать. Тело мое ныло, голова кружилась, ноги подкашивались.
- Садись позади, - наклонился ко мне Терей со своего гигантского коня.
Но я указал ему на старушку няньку, которая не падала только потому, что брела, держась за борт колесницы. Терей сделал вид, что не понял, ускакал вперед.
- Вот они каковы! - воскликнул возница Иолай. - Правду говорят, что сердце богатого глухо. Садись на мое место, горемычная, держи голову своего питомца. Ишь как спит! А я пройдусь рядом, держа вожжи.
- Что это ты тут проповедуешь? - строго спросил Терей, подъезжая. - На войне все равны - богатые, бедные...
- Нет, не все, свидетель Зевс, не все! У каждой головы своя боль. Они вот, - он показал на няньку и на меня, - ничего от войны не выиграют, ничего не потеряют. Были рабами у афинян, станут рабами у персов. Ты тоже ничего не потеряешь - рабов своих угнал на Саламин, деньги закопал. Победят афиняне - хорошо! Получишь долю из трофея, разбогатеешь пуще прежнего. Победят мидяне (да не допустят боги!) - вернешься в свою усадьбу, выкопаешь имущество. Царю ведь тоже нужны земледельцы. Иначе кто ему будет платить подати?
- А ты, Иолай, разве ты не такой же пахарь, как я?
- Такой, да не такой... Рабов у меня нет, денег зарывать не пришлось. Война вытопчет мой виноградник, сожжет мою хижину. Если еще горб свой надломаю - наверняка пойду милостыню просить у дверей храма.
Они расшумелись так, что Мика застонала и попыталась повернуться. Споры умолкли.
Мы увидели жертвенник Зевса - каменную башню на холме и порыжевшие луга на склонах. Там, за лесом, пролегала Священная дорога - путь к морю.
На вершинах холмов показались всадники на низеньких конях, в колпаках, с длинными пиками. Всадники покружились и исчезли, а вместо них появились другие и тоже ускакали. Наперерез нам бежали перепуганные, полуодетые люди, кричали:
- Куда вы, куда вы? Там мидяне, поворачивайте назад!
Это были беженцы, которые попали в плен к варварам. Те ограбили их, девушек и мальчиков забрали с собой, а стариков прогнали.
А это кто - трясущийся, потный, весь в кровоподтеках, в грязных лохмотьях? Боги! Да ведь это Агасий из Ахарн, тот самый, который предлагал рабов заковать, тот самый, который был хорегом вместе с Лисией! А! Он хотел перебежать к персам!
- Только по своей глупости, родимые... - стонал Агасий. - Боги меня наказали...
Куда же теперь? Назад пути тоже нет. В лес, в горы! Беженцы с плачем тоже повернули за нами, на всякий случай остерегаясь пса Кефея.
В лесу царил сырой полумрак. Столетние буки и лавры обросли клочьями мха, жесткий терновник язвил голые ноги. Оси невыносимо визжали на поворотах; колесница подскакивала и сотрясалась на корневищах, низкие ветви хлестали по головам.
- Ой, какой дремучий лес! - закричал проснувшийся Перикл. - Надо ехать только по тропинке. В лесу живут дикие сатиры, у которых вместо ног копыта. Они нас могут заманить.
Бедный мальчик! Живые мидяне позади были нам страшнее мифических сатиров.
- Нянька, а мы увидим Пана? - Мальчишеский голос звенел в лесной тиши. - А нимф лесных увидим? Нянька, а почему мы подскакиваем? Смотрите! - вдруг закричал он. - Мика больше не спит!
Я наклонился. Мика блестящими глазами разглядывала лиственный потолок.
- Где мама? - беспокоилась она.
- Мама едет сзади, - солгал я. Но Перикл меня выдал:
- А мама осталась дома! А с нами едет только нянька, и Кефей сзади бежит. Вставай, сестренка, мы сейчас живых сатиров увидим!
Тут Мика узнала меня и прошептала:
- А, это ты, Алкамен... Мальчик, которого высекли... А я все время думала о тебе...
За это тебе спасибо, Мика. Вот он, мой гражданский венок!
Мика забылась. А мы втаскивали колесницу на крутой подъем, руками вращали спицы колес, беженцы подталкивали сзади; Агасий, засучив рукава, бегал вокруг и подбадривал.
Мика вновь разлепила ресницы:
- Почему мы едем?.. Какая буря, какой ветер... Смотри, Алкамен, кентавры, сколько их! И лошади скачут, и жеребята...
Нянька тихо причитала. Перикл испуганно замолк; возница Иолай погонял свою лошадку. Я наклонился к Мике.
- У тебя нет воображения, театральный мальчик... - шептала она в бреду и повторяла одним дуновением: - Блаженный покой... блаженный покой...
Мы выехали на перевал между вершинами гор. Открылся вид на дугу Элевсинского залива - сверкающая синева! И на лугах множество блестящих на солнце точек.
- Смотрите, смотрите! - закричали беженцы. - Это полчища мидян собираются на равнине! Смотрите, сколько их - до самого горизонта!

К МОРЮ
Спуск оказался труднее, чем подъем. Тропинка петляла по кручам, мы оббили все ноги о камни подо мхом, цепкий граб исхлестал нам лица.
Вот и ручей Кефис струится по каменистому дну, скрывает свои извивы в сочной осоке. Изнеможенные, мы решили отдохнуть в этом тихом уголке.
Все тихо здесь, только ручей шумит на камнях и гудит шмель над цветами. Солнце пронизывает лиственную кровлю, и его лучи падают ослепительными иглами.
Лошадей пустили на травку. Иолай достал хлеба, разломил, подал мне, подал няньке, взял сам, мальчику дал связку копченых рыбок. Терей тоже вынул из вьюков свои запасы. Агасий засматривал ему в глаза, глотая слюну. Терей поделился с ним, считая этого эвпатрида равным себе.
Прочие беженцы отвернулись, чтобы не видеть, как мы едим. Тогда, под неумолимым взглядом возницы Иолая, Терей роздал маслины, лук, сыр, лепешки. Нянька зачерпнула холодной воды, каждому поднесла с поклоном.
Но Терей торопил - вот-вот и этот зеленый рай мог огласиться криками варваров.
- Добрые люди, - сказала нянька, - рана у девочки кровоточит. Так мы ее живую не довезем, мышку мою ненаглядную.
- Что же делать? - Терей в недоумении застегивал ремень шлема.
- Что делать? - засмеялся Иолай. - Э, Терей, здоровый ты, а недогадливый. Когда я был молодым, я нанимался воевать в горной Фокйде. Знаешь, как в горах возят раненых?
Иолай распряг свою лошадку; они с Тереем привязали ее рядом с конем, а между ними соорудили из веток и ремней колыбель, куда и перенесли раненую.
Беженцы не стали ждать нас, разулись, перешли ручей и скрылись в лесу. Иолай стегнул лошадей, и колыбель двинулась, мерно покачиваясь. А мы за оглобли покатили колесницу - на равнине она нам еще пригодится.
Показались просветы - лес кончался. Запахло солью и гнилыми водорослями - море близко. Корневищ и кочек, однако, не уменьшилось. Лошадка Иолая никак не могла попасть в ногу с рослым конем Терея, и через сотню шагов колыбель растрепалась. Тогда воины сделали носилки из плаща и копий и понесли девочку на руках. А мне велели остаться, запрячь колесницу и догнать.
Как же запрягать? Я - дитя городское и лошадь вблизи видел только у нашего Псоя, когда он возил бочку с водой для полива цветов. Как он запрягал? Кажется, сначала надевал хомут, потом седло, затем застегивал вот эти ремешки... Нет, не эти - вот эти. Слава Посейдону - покровителю лошадей, кажется, запряг.
- Н-но!..
Я стегнул лошадку, и она преспокойно вышла из оглобель, унося на себе сбрую, а я остался сидеть на облучке. Какой позор!
Я догнал лошадь, повел ее обратно к колеснице. Вдруг конь Терея, щипавший травку, вскинулся на дыбы и бешено заржал. Веревочная петля туго охватила его шею и тянула в лес. Сейчас же, гикая и звеня оружием, на поляну выехали всадники с громадными колчанами, в шапках, отороченных мехом. Мидяне!
В последние дни я научился соображать быстро и безошибочно. Я мгновенно понял: побеги я в лес - и меня тут же выловят. Я подбежал к коню Терея, выхватил кинжал, перерезал петлю, вскочил в седло и, прижавшись к гриве, дал коню пинка пятками.
Мы неслись, не разбирая дороги, продираясь сквозь терновник, а степные кони варваров не решились скакать в лесу с такой бешеной скоростью. Умный конь описал большой круг по лесу и выскочил на опушку в том месте, где продвигались носилки с телом Мики.
- Скорей, скорей! - кричал я. - Мидяне сзади! Воины пустились бегом. За носилками семенила нянька; Перикл и собака, играя, бежали вперегонки. Я же гарцевал вокруг, уцепившись за гриву коня, который все храпел и косил глазом.
- Мальчик, а где моя лошадка? - спросил Иолай, не оборачиваясь и не сбавляя шага. - Кинул мою лошадку персам?
- Ладно хныкать, беги быстрей! - понукал его Терей. - Победим - дадут тебе новую лошадку.
- Да-а! - всхлипывал Иолай. - Пропала моя кормилица... Твой-то конь небось уцелел, а он у тебя не один...
Вот и море... Катит приветливые волны. Там, за косыми парусами далеких галер, - Саламин, наше спасение. Но на песке только обломки лодок, гниющие водоросли, вещи, затоптанные в гальку, черепки... И ни души!
- Вперед! - закричал зоркий Терей. - Там, за мысом, какие-то люди и лодка.
Обогнув мысок, мы увидели многовесельную лодку, в которую усаживались какие-то женщины, поднимая подолы богато расшитых платьев.
Однорукий старик поддерживал их, отдавал приказания, суетился.
Ба! Да ведь это Мнесилох, а женщина, которой он помогает сесть в лодку, - жена Фемистокла.
Терей приосанился, вынул черепаховый гребень, причесал подстриженную бороду и, придав себе солидность, пошел просить, чтобы и нас взяли в лодку.
- Ну как же не взять? - всполошился Мнесилох. - Свои ведь люди... Дети Ксантиппа, боевого товарища... Раненая дочь... Ах, какое несчастье!
Но жена Фемистокла недовольно качала пышной, усеянной жемчугами прической:
- Уж и не знаю как... Лодка перегружена. Конечно, детей мы возьмем, но рабы и собака...
Подскакал начальник конной охраны, сопровождавшей семью Фемистокла:
- Прошу побыстрее. Мидяне близко.
Все погрузились. На песке, кроме воинов, остались только мы - нянька, я и пес Кефей, уныло опустивший хвост и уши.
- Да поразит меня молния Зевса! - вскричал Мнесилох и неуклюже стал выкарабкиваться из лодки. - Ведь это Алкамен! Ну конечно, Алкамен! Иди, сынок, в лодку. Лучше останусь я.
Жена Фемистокла, испуганная тем, что защитник, оставленный ее мужем, ее покинет, заявила:
- Нет, нет, еще найдется место. Я велю своей рабыне подвинуться. Иди, мальчик.
Я послал вместо себя няньку, а сам остался, хотя мне очень хотелось плыть вместе с Микой. Старуху не хотели сажать, но Перикл поднял отчаянный крик, и ее пустили. Тогда Терей подхватил меня и посадил в лодку, которую уже отпихнули от берега. Вдвоем с Иолаем они уселись на коня и поскакали туда, где готовился к отплытию последний военный корабль.

САЛАМИН
И правда, лодка погрузилась до самых краев. Перикл плакал и звал Кефея. Пес метался по берегу и уже не лаял - выл от отчаяния.
- Ну как же взять в лодку такую громадную собаку? - рассуждала жена Фемистокла. - Была бы как у меня...
Она достала из-под мышки и показала всем собачонку, которая сучила кривыми ножками и таращила крысьи глазки.
На берег между тем выехали мидяне и пустили нам вдогонку стрелы, которые скользнули в волны за нашей кормой. Тогда пес решился - кинулся в море. Скоро он догнал нас, плыл рядом, перебирая лапами, отфыркивался.
- Бедная собака! - соболезновал Мнесилох. - Ты же не доплывешь: слишком далеко плыть!
Мы проплыли мимо черных бортов кораблей. Расплавленная солнцем смола капала в пузырящиеся волны. Из мрачных прорезей в бортах высовывались громадные весла, виднелись лохматые головы гребцов, прикованных к скамейкам, изредка сверкал чей-нибудь злобный глаз.
Воины с высоты палуб показывали на нас пальцами, зубоскалили.
- Гляньте, собака плывет! Посейдон свидетель, это настоящий морской волк! Эй, на лодке, вы что, наперегонки с собакой, что ли?
Бесконечно плыли. Наши гребцы изнемогали, их руки не могли удержать весла, и нас поминутно обдавало холодными брызгами. Кроме того, в заливе оказалась высокая волна; женщин укачало, они стонали, жалуясь на богов. Саламин же оставался по-прежнему туманным и недостижимым.
Маленький Перикл ничего не видел, кроме своего мохнатого друга; пришлось его удерживать, чтобы мальчик не выпал из лодки.
- Ну Кефей, ну собаченька, - заклинал он, - плыви, пожалуйста, не тони...
А пес уже задыхался и понемногу отставал.
И только когда солнце готово было коснуться края моря, мы причалили к плоским скалам Саламина. Встречающие почтительно вывели из лодки жену первого стратега, вынесли детей. Мику взяли на носилки. Я в последний раз наклонился к ней, чтобы увидеть, как вздрагивают лепестки ресниц, но седовласый врач с серебряным обручем на голове отодвинул меня. Несмотря на это, на душе стало легче - все-таки врач!
А Перикл никак не давался няньке - бежал к прибою, звал Кефея. Далеко в золотой чешуе моря виднелась точка, которая медленно приближалась.
- Собака, собака! - кричал народ. - Смотрите, собака!
Кефей выбрался на берег, отряхнулся - брызги во все стороны, шатаясь, направился к мальчику. И, взвизгнув, упал, нелепо вытянув в лапы. Перикл бросился к нему, его еле оттащили. Пес околел.
Спустя много лет, когда Перикл вырос, он повелел воздвигнуть здесь надгробный памятник своему другу.
А в тот вечер песчаные дюны, скалы, пологие холмы острова кишели людьми. Богатые разбили шатры, бедные подстелили плащи, закутались в одеяла. Семья теснилась к семье, община к общине, варили скудную похлебку, ели со слезами. Поймали вора, били и снова плакали от злости и отчаяния.
Мнесилох, сдав семейство стратега, освободился и забрался с другими любопытными на скалу. Полез туда и я - оттуда открывался вид, как с последнего яруса нашего театра Диониса.
Закатное солнце осветило оранжевым заревом покинутый город на том берегу. Хорошо были видны горб Акрополя и другие холмы. Там под лиственными сводами остались палестры и бани, глиняные переулки предместий, фонтаны. Там мы, мальчишки, бывало, вот в такую же чудесную осень ели вязкие ягоды шелковицы, сбивали каштаны, прятались в лопухи, чтобы поплакать от хозяйских пинков.
Далекая-далекая, безвозвратная жизнь!
- Боги не допустят, - рассуждали афиняне, - чтобы погиб этот щедрый город, который выстроил столько храмов и приносил такие обильные жертвы!
А в городе поднимались один за другим столбы дыма.
- Наверное, мидяне уже там и жгут здания, - мрачно сказал бывалый воин.
Все повскакали, начали вглядываться в пожары на том берегу.
- Где это горит? Это, наверное, у нас в Коллитии. Какое пламя!
- Нет, это правее Акрополя, значит, в Лимнах.
- И в Коллитии все равно горит. Там склад пеньки. Он как заполыхает!
Но разглядеть, где именно горит, из-за дальности было невозможно. Наступила ночь, но на смену закату пришло зарево пожара.
- Ишь как разгорается! - вздыхал Мнесилох. - Бывало, ругали трущобы и высмеивали грязные улицы, а теперь сердце пылает вместе с ними!
Мальчишка-оборвыш скакал на палочке и напевал:
- Афины горят, Афины горят!
Тут же получил затрещину и заревел.
И все плакали, воздевая руки. Какая-то женщина в черном хитоне, вероятно наемная плакальщица, рыдала (сегодня уже без платы), рвала на себе одежду, кулаками молотила по голове. Лохматая, страшная, она причитала, словно пела:
- Несу дары скорби к твоему пепелицу, о город! Вместилище счастья, не по тебе ли плачут вороны, о горькая земля! Ногти, царапайте белые щеки, вопли, раздирайте сердце в клочья! Печаль, о-о-о! Печаль!
Все вторили ей, и становилось легче при виде такой театральной и яркой скорби.
Какой-то жрец заколол козленка, которого он привез из Афин. Люди его обступили, вытягивали шеи, напрягали глаза, стараясь разглядеть, как жрец копается во внутренностях - гадает.
- Печень совсем не видна, селезенка синяя, вся в жилках. Плохое, люди, предзнаменование. Горе готовят нам боги!
- Боги готовят горе тем, кто плачет, как женщина, у кого меч вываливается из рук! - раздался мужественный голос.
Фемистокл, окруженный стратегами, шел посредине толпы; отблеск зарева светился у него в глазах.
- Воины, мужи! - восклицал он. - Завтра или умрем, или победим!
Как всегда, единым словом он умел рассеять страхи, вселить надежду.
Мнесилох сразу выдвинулся из толпы, чтобы быть заметным. Вождь улыбнулся ему, расправил свои нахмуренные брови. Мнесилох издали показал подаренный меч; он как бы хотел сказать: я не зря его носил. И Фемистокл понял и помахал ему рукой. Тогда и я поднял над головой кинжальчик Фемистокла, чтобы стратег увидел запекшуюся кровь врагов. Но лицо стратега погасло; он, нахмурясь, заговорил о чем-то с воинами.
Мы с Мнесилохом посетили тихий домик, где среди других раненых стонала Мика.
- Плоха, очень плоха... - жаловалась нянька.
Неужели и врач не поможет? Может быть, прав Эсхил, может быть, нужно безропотно уповать на милость богов? Жрецы учат: если хочешь, чтобы бессмертные были к тебе благосклонны, принеси им в жертву самое дорогое, что у тебя есть. А у меня нет ничего дорогого, да и вообще ничего нет.
Постой, как же! У меня ведь есть вещь, которая для меня бесценна: на шнурке висит оловянный кружочек с буквой "Е", что означает "елевферия" свобода.
Я минуту поколебался - жаль было отдавать память о маме - и тут же осудил себя за колебание. Я подошел к одному из жертвенников, которые во множестве разжигали жрецы, и кинул в угли амулет. Олово размягчалось, буква "Е" оплывала, а я читал молитвы за Мику.
Нашли ночлег, стали укладываться. Мнесилох не утерпел, чтобы не похвастаться:
- Приходил воин, пригласил меня к Фемистоклу: перед рассветом, после третьей стражи.
- А я?
- А ты спи, ночь ведь маялся. Ишь, весь оцарапанный, избитый.
- Мнесилох, заклинаю тебя, возьми меня к Фемистоклу.
- Зачем?
- Увидеть Ксантиппа, рассказать ему о дочери.
- Ты думаешь, ему не рассказали?
- Нет, но Мика просила... Я все равно должен...
- Ну ладно, крепко спи, малыш. После третьей стражи я тебя разбужу…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ

"МОРСКОЙ ЧОРТ" (мемуар капитана последнего боевого парусника в мире: рейдера Seeadler). - XIV серия

Тюрьма.
английский офицер, узнав из наших слов, что он арестовал командира и часть команды «Морского Чёрта», с гордостью сказал нам:
― Прекрасно, вы составили себе имя, вы встретите достойное обращение. Я британец.
Слово «британец» он произнес с особым ударением. Нас перевели на пароход, который в тот же вечер оставил нас в Суву (- столица Фиджи, Меланезия. В то время – английская колония. – germiones_muzh.). Весь город был в движении. Нас ожидал конвой солдат, под охраной которого мы были отведены в ночлежный приют, устроенный для здешних туземцев. Весь дом был оцеплен многочисленной стражей. На первом допросе я сочинил целый роман с целью замести следы наших товарищей, оставшихся в Мопелиа. Мои товарищи просто отказались давать какие бы то ни было показания, чтобы таким способом избежать всяких противоречий. Через несколько дней нас перевезли на грузовом автомобиле в настоящую тюрьму и рассадили по отдельным камерам. Мы энергично протестовали против такого обращения с военнопленными, но начальник тюрьмы оправдывался тем, что исполняет лишь полученное приказание.
Это была колониальная тюрьма, предназначенная для туземных преступников. На восьмой день нашего сидения в тюрьме, ко мне в камеру пришел комендант и, стараясь быть, против обыкновения, любезным, объявил, что со мной желает говорить японский адмирал (- Япония в 1 Мировой воевала на стороне Антанты – против Германии. – germiones_muzh.). Он просит меня приехать на крейсер «Идзумо», стоявший на рейде.
В сопровождении английского офицера и двух конвойных, меня доставили на пристань, где ожидал вельбот под японским флагом. Сидевший в вельботе офицер встал и отдал мне честь. Я занял место рядом с ним. Когда мы подошли к крейсеру, все офицеры были на палубе, чтобы приветствовать арестанта. Адмирал вышел навстречу и пожал мне руку, произнеся следующие слова:
― Я преклоняюсь перед вами за то, что вы сделали для своей страны.
Он представил мне потом своих офицеров и сказал им:
― Вот тот человек. которым мы денно и нощно гнались три месяца.
Затем, повернувшись ко мне, он продолжал:
― Я очень сожалею, что встречаю вас здесь в таком положении. Наше общее желание было встретиться с вами в честном, радостном бою.
Я со своей стороны выразил сожаление, что нахожусь не у него в плену. Эти слова его, повидимому, удивили. Он совершенно не знал, что мена содержали в обыкновенной тюрьме. Мне бросилось, однако, в глаза, что, в противоположность своему обращению со мной, японцы крайне холодно и сдержанно относились к английскому офицеру. Английские часовые пытались сопровождать меня по трапу на палубу, но были отосланы обратно в шлюпку. Адмирал пригласил меня в свою каюту. После тюремной камеры она показалась мне дворцом. Сигары, папиросы, портвейн и бутылка шампанского стояли на столе. Адмирал показал мне две японских книги, одна с рисунком «Эмдена» на обложке, другая с «Мёве» (- немецкие рейдеры. «Эмден» - бронекрейсер. Он уже потоплен в 1914 у Кокосовых островов австралийским «Сиднеем». – germiones_muzh.).
― Это все я сам написал,― объяснил адмирал.― Третью книгу я хотел бы написать о вас. Мы учимся у вас, и я пишу для нашего юношества. Таков обычайв нашей стране. Наша молодежь должна воодушевляться тем, что другие люди делают для своей родины. Не расскажите ли вы мне что-нибудь о ваших похождениях.
― Охотно!
― Но прежде всего, один вопрос: вышли ли вы со своим судном из нейтрального порта С. Штатов, Аргентины или Чили?
― Нет, мы пришли из Германии. Мы были замаскированы под норвежцев и подвергались осмотру неприятеля в продолжении полутора часов.
- Вы были осмотрены англичанами?
- Ну, да!
Довольная улыбка осветила лицо командира и старшего офицера крейсера, присутствовавших при нашей беседе.
За бокалом шампанского я рассказал адмиралу вкратце историю «Морского Чёрта», но при этом всячески старался скрыть местопребывание команды, оставшейся на острове Мопелиа, что мне, по-видимому, и удалось. Японцы остались при убеждении, что, после гибели «Морского Чёрта», мы пересели на ранее захваченную нами американскую шхуну «Манила», и что она до сих пор действует в море с остальной частью команды.
Простившись с адмиралом, я опять вернулся в городскую тюрьму. В этот раз ненадолго. Через два часа нас посадили на пароход и отправили в Новую Зеландию, где для нас было приготовлено более долговременное пристанище.

На острове Мотуихе.
Было бы горько рассказывать всё то, что нам пришлось перенести на пароходе и в различных этапных пунктах от бесчеловечной жестокости окружавшей нас стражи (- пиздили, наверное, ужасно. Бархатными подушками, неиначе:). И сутками недавали слушать граммофон. – miones_muzh.).
Меня и Кирхгейса отделили от остальных товарищей; их отправили на остров Соме, а нас двух на минную станцию в Девонпорте. Она составляла часть крепостных портовых укреплений в Окленде. Большой минный сарай был разделен на отдельные клетки, которые служили арестным помещением для дезертиров. Отсюда нас перевели на небольшой остров Мотуихе, расположенный вблизи Окленда. Мы встретились здесь с большим числом немецких граждан, интернированных с начала войны... Комендант лагеря ― английский полковник ― был очень горд, что к нему поступили, наконец, настоящие военнопленные.
В одну из первых прогулок по острову мне бросилась в глаза прекрасная моторная лодка, принадлежавшая коменданту. «Эта лодка будет моей», ― подумал я тотчас же. Остров... моторная лодка... и всякие другие возможности промелькнули в моем мозгу. Решение было принято. Но прежде чем что-нибудь предпринять, нужно было хорошенько осмотреться и освоиться с своим положением. Мы имели право свободно гулять во острову, но в 6 часов вечера должны были все возвращаться в лагерь. Повсюду были расставлены часовые, и по первому впечатлению казалось, что нас бдительно охраняют.
Для серьезной попытки к бегству требовались большие приготовления. Любопытство моих соотечественников, содержавшихся в лагере, представлялось мне одним из главных препятствий. В особенности был опасен один австрийско-польский врач, очень умный, но опустившийся человек, который доносил всё новозеландским властям. Нужно было прежде всего запутать его в дело. От всех перенесенных лишений и скитаний по тюрьмам я физически очень ослабел и имел весьма болезненный вид. Ревматизм, одна из тех болезней, которую трудно проверить. Волею судеб я избег ее, но кто мог бы это доказать, когда вдруг мне стало сводить всю спину. Быть может, у меня был и ишиас? Австриец, во всяком случае, вполне проникся этой мыслью. В дождливые дни я совершенно не выходил, лежал весь день в кровати и стонал. В хорошую погоду я чувствовал себя лучше. Наш плотник соорудил мне пару костылей, при помощи которых я только и мог передвигаться. Доктор всячески старался облегчить мои страданья и усиленно мазал меня йодом. Комендант лагеря также выражал свое сочувствие, но в глубине души был рад видеть меня в таком беспомощном состоянии. Своим приближенным он сознавался: «Хорошо, что у него ревматизм. Это опасный тип. Теперь он, по крайней мере, ничего не сможет предпринять». Одним словом, все мне поверили.
Затем я посвятил врача в свои денежные дела, что еще больше усилило его доверие ко мне. Я ему дал понять, что жду с родины большую сумму денег. Мои соотечественники, видя мою тесную дружбу с доктором, настойчиво стали меня предостерегать на его счет. Но я продолжал свою двойную игру.
В то же время я исподволь подыскивал себе команду. В лагере содержались...

ФЕЛИКС ФОН ЛЮКНЕР