January 22nd, 2019

(no subject)

если в Средние века в Европе к вам подошел человек в полосатой одежде - вы смело могли сделать вывод, что это артист-жонглер, шут, проститутка или еврей/еретик вообще. Также он мог быть "гостем с Востока". В любом случае - перед вами неполноправный член общества: представитель андеграунда или чужак.

АЛЬФОНСО ГАТТО (1909 - 1976)

ТРАВА И МОЛОКО

Вечер от звона далекого кроток и тих.
Бледное небо - в рамах оконных.
Дом опустелый и холод ступенек немых.
Сыростью пахнет. В бутылках зеленых

теплый, прохладный покой молока.
Вдаль уплывают в молчании слабом
сельской гармонии белые облака.
Спят берега в моем доме - миром и ладом.

В ясное небо блаженно смотрят глаза:
ночью мне легче излиться благоуханьем.
Теплая, легкая тихо коснулась меня коза.
Комната пахнет травами, мхами.

АЛКАМЕН - ТЕАТРАЛЬНЫЙ МАЛЬЧИК (Афины, V век до н.э.). - XI серия

СВЯЩЕННАЯ ЗМЕЯ
рабы гасили светильники. Оставшись один, Фемистокл опустился на ложе, покрытое волчьей шкурой. Лицо его сморщилось, потеряло резкость, стало утомленным; чаша с напитком дрожала в руке.
А что же про меня - забыли? Нет, нет, вот первый стратег подзывает меня к себе.
- Ты достоин благодарности, - начал Фемистокл. - За сообщение о заговоре Лисии спасибо. Но помни, - добавил он сухо, - раб, доносящий на господина, подвергается ссылке в рудники - таков закон. Сегодня, однако, каждый патриотический порыв ценен.
И Фемистокл тротянул мне руку, украшенную рубином, который горел, как кровавый глаз бога войны. Быть может, он хотел, чтобы я поцеловал его руку? Еще несколько мгновений назад я бы с восторгом сделал это. Но слова о рудниках меня отбросили в реальность - я только раб! И я лишь прикоснулся пальцами к руке стратега.
Мне подали сласти: варенье, засахаренные финики, изюм, мед. Мне ничто в рот не лезло. Я горел от нетерпения - не затем же он меня позвал, чтобы кормить сластями?
Фемистокл между тем встал, скинул одежду; рабы стали растирать его могучую грудь, заросшую курчавым волосом. Он взял небольшие гирьки и сделал упражнения (- парные гантельки, как я понимаю, служили древгрекам только противовесом в приседаниях. Мышцы ими не качали. – germiones_muzh.).
- Ленивым - сон, а нам - гимнастика, - засмеялся стратег, и усталость улетучилась с его лица, уступив место обычной царственной улыбке. - Теперь, рабы, удалитесь! А ты, мальчик, присядь ближе. Вот эта скамеечка - придвинь ее к моему ложу.
Тишина обступила нас, полумрак. Погасли все огни, кроме одной лампадки, а утро еще не наступало.
- Один человек мне рассказывал, что ты любишь Афины, что хочешь совершить подвиг для родного города, - вкрадчиво говорил вождь, подвигая мне тарелки с едой. - Я нарочно дал тебе выслушать все, что происходило в Ареопаге. Я ведь заранее знал, что дело у них упрется в какую-нибудь змею.
Сердце мое билось: вот оно! Наступает время свершения подвига!
- Каждый час промедления и колебаний, - продолжал Фемистокл, - грозит нам годами рабства и несчастий. Необходимо идти на тягчайшие жертвы. Слушай, мальчик, на тебя вся надежда... Ты веришь мне?
Я схватил его большую руку и крепко прижал к груди.
Стратег улыбнулся:
- Ты ловкий, смелый... Я наблюдал тебя в театре. Проберись в храм Эрехфея и унеси священную змею.
- Сейчас?!
- Да, сейчас, пока не наступил рассвет. Перед восходом солнца стража дремлет, а жрецам не до того: они закапывают свои сокровища.
- Но, позволь...
- Знаю, что ты хочешь сказать. Я хорошо обдумал все. Если тебя поймают, нам всем несдобровать и наше дело погибло. (- если тебя накроют, то просто расчленят. - И медленно. – germiones_muzh.) Но если удастся, боги нам простят: ведь мы крадем змею не ради корыстного интереса - ради спасения отчизны! Змею мы возьмем на корабль, и она будет нам приносить удачу в бою. Ну как, согласен? В случае успеха - свобода, слово Фемистокла!
Сердце у меня леденело от ужаса - украсть священную змею богини! Но ведь это подвиг, а подвиг без риска не бывает! Геракл тоже укротил лернейскую гидру, а она была порождением бога Посейдона!
Стратег щелкнул пальцами. Вошел дежурный. Фемистокл вполголоса отдал ему приказания.
Нам подали черные глухие плащи. Мы закутались и выскользнули через боковую дверь в переулок. За нами следовали четыре пельтаста. Фемистокл сунул мне в руку маленький кинжальчик в черепаховых ножнах. Я под полой чуть выдернул лезвие - пощупал: острый, как бритва!
Козьи тропинки на склонах Акрополя, которые начинаются на задворках храма Диониса, известны мне до последнего камушка: ведь там прошло мое детство. Пельтасты остались внизу, а мы с вождем стали карабкаться по склону. Я лез быстро, несмотря на темноту безлунной ночи, а грузный стратег поминутно оступался, царапался о колючки кустарника, ругался шепотом.
Но вот мы наверху, где свистит ветер и откуда небо видится как огромный купол, усеянный мигающими точками звезд.
- Я здесь останусь, - прохрипел, задыхаясь, Фемистокл. - Ты знаешь дорогу? Не заблудишься?
- Нет... Здесь все... все знаю.
- Ну иди. Да хранят тебя боги! И помни, что змея безвредна, она не кусается, не жалит. Ведь это даже и не змея - это безобидный уж.
Я быстро обогнул угол стоколонного храма Афины-девы. На пустынной площади часовые дремали, подстелив плащи и составив копья в козлы. Низко пригнувшись, почти на четвереньках, я пересек площадь. В задней половине храма Эрехфея слышались голоса, двигали ящики, ругались - жрецы упаковывали храмовые богатства. Но их я не боялся.
Калитка во дворик храма была приоткрыта. Я проскользнул и стал нащупывать мраморную загородку, внутри которой змея обычно греется на солнце. Вдруг я наткнулся на что-то холодное и острое. Страшное лицо, физиономия чудища смотрела мне прямо в лицо выпуклыми глазами. Я похолодел, руки и ноги мои отнялись - вот оно, возмездие богов! Сколько я наслушался рассказов от суеверных рабов и умудренных жрецов о карах, которым боги подвергают осквернителей храмов!
Я медленно приходил в себя, а чудовище оставалось неподвижным и устрашающим.
Ба! Да ведь это Кекроп змееногий - раскрашенная статуя покровителя Афин! Сколько раз днем я видел эту статую!.. Она, правда, вселяла страх: так была она ужасна, но ведь это всего только статуя!
Собравшись с духом, стараясь избавиться от противной дрожи, я подполз к мраморной низкой ограде и стал шарить рукой по песку, надеясь ухватить змею, но змеи там не было.
Ухнул филин, и я опять от неожиданности вздрогнул. Становилось жутко, боги решили пугать меня чем только можно. Вдруг на крыше храма ветер засвистел, точно жаловалась душа покойника.
В голову лезли гимны и молитвы. Я стал читать их, чтобы умилостивить богов на всякий случай:
- Царица священной страны, Паллада, владычица города... Нет, сбился!.. Победу даруй непременно... и ныне, богиня, даруй!.. О боги.
Зажмурив глаза, я продолжал искать змею.
Змеи нет. Рука моя только хватает и пересыпает сухой песок. Статуи богов кажутся чудовищами, которые таращат на меня глаза и тянут щупальца из кромешной тьмы.
Нет змеи! Я не выдержал и побежал назад - скажу Фемистоклу, что змеи нет и в темноте ее не сыскать. Обратно я бежал даже не пригибаясь, и мне казалось, что эринии - богини мщения - мчатся за мной и завывают на все лады. (- эринний греки представляли себе виде черных кусающих псиц. Невидимых для всех, кроме их жертвы. – germiones_muzh.)
Тень Фемистокла маячила на краю стены Акрополя. Подбегая, я поднял руки и растопырил пальцы, чтобы показать стратегу, что я не несу змею. Но, когда я добежал, оказалось, что Фемистокла уже нет на условленном месте. Небо посветлело - приближалась заря, и силуэты предметов были отчетливо видны. Значит, Фемистокл понял, что я струсил, и ушел, не дожидаясь меня. Нет мне оправдания!
Я отдышался, пришел в себя. Вот и не удался мой первый подвиг. Недаром есть пословица: "Человек предполагает, а боги делают по-своему". Вдруг неожиданное воспоминание озарило меня: жрецы ведь рассказывают верующим, что змея на ночь уползает под ступени храма. Назад, назад!
Я сразу решился на все и храбро пустился к храму.
Мне показалось, что массивная тень мелькнула возле храма Эрехфея и исчезла. Что за притча - уж не тень ли это Фемистокла? Какая теперь разница - вперед, вперед!
И вот я снова во дворике. Бледный свет уже озарил высокие слоистые облака, развиднелось. Вот мраморная ограда, вокруг которой я ползал. Вот раскрашенный Кекроп, которого я испугался, а вот и крыльцо храма. Я опустился на колени и засунул руку под ступени. Долго я шарил, но и там змеи не было. Рассвет уже царил в небе. Надо было, не мешкая, уходить.
Когда я поднимался, отряхивая песок с колен, разочарованный, - мне в глаза бросился возле лестницы свежий отпечаток громадной пятерни на песке, такой же громадной, как та, которую я сегодня так пылко сжимал в доме стратега! Кто-то опередил меня, кто-то запустил бестрепетную руку под ступени и унес змею!

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ГОРОДА
Меня разбудил Килик ударом костыля:
- Эй, за работу! Ночью шляешься невесть где, а днем дрыхнешь?
Молния меня пронзила: сегодня ночью я доказал, что недостоин свободы, трус я, хуже собаки, навеки раб!
Ноги зудят, и во всем теле противное беспокойство - бежать бы, кричать бы, драться, только бы не сидеть на месте. Но Килик нагружает работой: подай, подержи, упакуй!
- Килик, эй, слышишь? - кричит ему храмовый повар, вернувшийся с базара. - В городе паника, все кричат: змея исчезла из храма Эрехфея, боги отвернулись, конец пришел городу... Люди собираются покидать очаги.
- Я не собираюсь покидать, - ворчит Килик. - А змею надо было охранять покрепче. Я предполагаю, чье это дело, только не богов... Боги здесь ни при чем... Эй, постреленок! - кричит он мне. - Беги скорей в храм Асклепия, спроси, готовы ли мулы для вывоза корзин. Пришел указ от нечестивца Фемистокла, чтобы сокровища богов не зарывали в землю, а перевозили на Саламин, к его кошельку ближе!
О улицы города! Куда делось ваше спокойствие в полуденные часы, когда под сплетенными сводами шелковиц и акаций царствует зеленый, тенистый, влажный и пахучий мир! Куда делась безмятежность харчевен, где в котлах варится рыба кефаль, а на вертелах жарятся бараньи почки, где толпы бездельников, бывало, потягивая напитки, обменивались городскими сплетнями?!
Теперь по улицам с плачем, ревом, бранью, грохотом несся поток беженцев... Катились повозки, нагруженные скарбом; кивая головами, шли ослы, навьюченные чем попало. Крестьянские женщины тащили полуголых орущих ребятишек и в отчаянии заламывали костлявые руки. Скорбные старики брели, покорно опираясь на посох, слезились выцветшие глаза, видавшие все на свете.
Телега, запряженная сильными мулами, везла семейство какого-нибудь эвпатрида, - над бортами покачивались головы женщин, укутанные покрывалами, евнух с морщинистым личиком опекал старших детей, младшие прикорнули возле кормилицы. За телегой шли хмурые рабы, на всякий случай закованные в кандалы, несли на плечах сундучки, узлы, коробки.
Возница пытался обогнать крестьянских ослов, но упрямые животные не хотели посторониться, и тяжело нагруженная телега, медленно накренясь, сползла колесом в канаву, повернувшись, загородила улицу.
Если бы вы слышали, какой крик поднялся тут! Женщины в телеге вскочили и стали бранить крестьян; те начали толкать телегу, чтобы освободить проход. Безучастные рабы положили ношу на землю и наблюдали, как вся улица оскорбляет и поносит их господ.
Послышался острый посвист флейты и мерный гул шагов.
- Дорогу войску филы Эантиды! - донеслись крики глашатаев. - Дорогу славному ополчению!
Городские стражники кинулись в свалку посреди улицы, замелькали красные палки.
- Курносый варвар! - голосили женщины на телеге. - Как ты посмел ударить меня, благородную афинянку?
Но скифы выпрягли мулов и, окончательно опрокинув телегу, сбросили ее с дорожной колеи. Улица освободилась, и по ней прошли флейтисты, раздувая щеки, высвистывая веселую походную мелодию. Я вспомнил прохождение войск на празднике. С каким упоением все тогда приветствовали марширующих воинов и как тяжело прощаться с ними сейчас! Мальчишки не бежали, как обычно, за гоплитами; собаки не кусали за пятки шагающих, как будто и они чувствовали горечь утраты.
- Смотрите, смотрите, вместе с гоплитами идут и всадники из знатных! Вот Кимон, сын Мильтиада, вот Лисимах, сын Аристида, а вот живописец Полигнот. Почему они в пехоте?
- Разве ты не знаешь? Сегодня утром они повесили свои всаднические щиты и сбрую в храме Афины в знак того, что уходят сражаться на море.
- Вот как! - насмешливо заметил прохожий, бывший моряк. - У нас, у афинян, конница только для красоты - позолоченные латы, страусиные перья. Потому-то аристократия и служит в коннице - там безопасней всего. Ну, Посейдон - владыка моря теперь наломает им ребра!
- Ах! - вздохнула старушка беженка. - В такие дни везде опасно служить. У меня восемь сыновей, все вчера взяли оружие.
Живописец Полигнот шагал последним в колонне. За строем шли удрученные родственники, несли узелки с едой, оплетенные фляжки, чтобы вручить их воинам перед прощанием. Шла и Эльпиника, невеста Полигнота. Ее красивое лицо словно окаменело; золотистые волосы уложены тщательно, как всегда; платье кокетливо застегнуто на плече резной пряжкой. Казалось, она и не расстроена разлукой.
- Иди, Эльпиника, иди, жаворонок мой, - не оборачиваясь, говорил Полигнот. - Встретимся еще, приноси жертвы Афродите.
Возле храма Арея, бога войны, - море голов. Там идут торжественные жертвоприношения. Бормочут гулкие барабаны, свистит одинокая флейта, нагие юноши в хвостатых шлемах исполняют военную пляску, молча движутся по кругу, ударяют щит об щит, меч об меч. Все громче грохочут барабаны, все быстрее кружатся смуглые юноши, сверкая медью. А народ не радуется их удали, народ плачет. Все плачут, не стыдясь, и по бесстрастному лицу Эльпиники катятся слезы, как хрустальные горошины. Уже давно слабый женский голос окликал сзади:
- Господин, господин...
- Тебя зовут, парень! - дернул меня за хитон отставной моряк и улыбнулся насмешливо: - "Господин"!
Это старая нянька Мики. Она плачет, сморкается в подол, и я долго не могу добиться от нее ни слова.
- Наш хозяин, Ксантипп... - лепечет она. - Да хранит его Посейдон, конеборец...
- Ну, в чем дело? Ксантипп, ты говоришь? Да ну же, перестань плакать!
- Ах, молодой господин!..
- Да не господин я, такой же раб, как и ты.
- Не господин? А я думала, ты защитишь нас, да будет над тобой милость бессмертных!
- Будет, будет милость, бабка. Ну говори, в чем дело?
- Хозяйка совсем плоха, уж и глаз не открывает. Ксантипп так и не пришел... Прислал матроса, передал кошель с деньгами. А на что они теперь деньги? Разве что-нибудь сейчас купишь, кого-нибудь наймешь?
Старуха охала, звенела амулетами на худых руках.
- Мика посылает: иди, старая, отыщи отца, скажи ему... Я - в дом стратега, туда не пускают, говорят - он в гавани; я к морю - и там его нет. О милосердные боги! А мне еще врача искать... Все бегут, все едут. Кто же нам, несчастным, даст телегу, кто увезет нас от мидийской напасти?
Чувство решимости меня переполнило. Ладно, уж если не пришлось совершить подвиг ради отчизны, сделаю все для Мики. Как говорит Ахиллес в "Илиаде"?
Пусть бы я умер сейчас за то, что другу в несчастье
Помощь подать я не мог, и погиб он вдали от отчизны,
Тщетно меня призывая, защитника в бедствии грозном!
- Ступай, бабка. Ищи врача, а я разыщу Ксантиппа. Он пошлет за вами, и вас увезут на Саламин.
Вот и Мнесилох. Напялил на себя все свои одежды - и новые, и ветхие, бороду расчесал, как в большой праздник. Помахал мне рукой из-за толпы с той стороны улицы.
Отряд всадников цепочкой пробивался навстречу бурному потоку войск и беженцев.
- Где враг? - нагибаясь с коня, спрашивал бегущих бородатый командир.
- В Декелее! - кричали одни.
- В Ахарнах, в Алопеке! - указывали другие.
- В Керамике он, в предместье Афин! - завопил какой-то горшечник, который нес завернутый в холст гончарный круг - свое единственное богатство.
- У страха глаза велики, - заметил Мнесилох, который, запыхавшись, перебежал на мою сторону. - Кто откуда бежит, тому и кажется, что враг именно там. Эти парни на конях, наверное, посланы в разведку. Эх, Алкамен, вот бы мне перед смертью еще разок душу потешить!.. Да ведь это Эсхил, поэт! - вскричал он, когда командир всадников обернулся, кому-то угрожая плетью.
Мнесилох тут же подбежал к Эсхилу, ухватил его за стремя:
- Разве я инвалид? Я стар - ну и что же? У старого козла шлифованные рога! Мы с тобой плечом к плечу стояли на Марафонском поле. Для разведки лучше меня не сыщешь: знаю язык персов, могу нюхать, как ищейка!
Но Эсхил поднял пустой рукав его хитона и отрицательно покачал головой. Курносые стражники беспощадными палками расчистили дорогу, послышалась короткая команда, и всадники исчезли за поворотом - только облако пыли рассеивалось по улице.
- Если с голоду, то можно подыхать, - жаловался Мнесилох. - А как умереть за отчизну, так не дают!..

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ

каким посохом мочил и мучил людей Иоанн Грозный?

известно, что царь Иван IV частенько использовал как орудие пытки и убийства посох. Посохов у царя было много - это древний знак власти, их богато украшали и часто дарили владыкам. Каким же именно он предпочитал пытать и убивать?
Рассмотрим сперва художественные версии. На картине Репина "Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года" рядом с запоздало обнимающим мертвого сына Иван Иваныча царем лежит посох - орудие убийства: он очевидно из черного дерева с серебряной оковкой и массивным серебряным же округлым набалдашником. Царь-убийца здесь тщедушен и сух, как старая обезьянка - насамделе, как я уж писал, согласно академику Герасимову обследовавшему останки, Иван Василич был человек высокий и "в теле"... Васнецов изобразил царя Иоанна ближе к оригиналу - величественный и страшный злодей стоит в торжественной позе, сжимая резную костяную рукоять металлического граненого посоха, покрытого золотыми насечками. - Это уже настоящее оружие: таким можно удары сабель парировать и метнуть, как дротик. Прошьет навылет!
А какие посохи реально были у Ивана IV?
- Сразу скажем, что ниодин из них не сохранился: наиболее старый царский посох в Оружейной палате принадлежит Михаилу Феодоровичу из следующей уже династии Романовых... Но описания пропавших посохов имеются. Железного среди них не было. Из черного дерева был: "наверху онаго искусно вылит из серебра лев, сражающийся с крокодилом" (с репинским несовпадает). Есть посох костяной резной, состоящий из 14 частей. Еще посох "на винтах мамонтовой кости из семи штук состоящий; на верхушке онаго шар и на оном двоеглавой орел" - подарок императора Максимилиана батюшке Иоанна Грозного - Василью Иоанновичу. Посох из рыбьей кости (моржового клыка) с золотою насечкою, на верхушке аж троеглавый золотой орел украшенный финифитью, алмазами и яхонтами (рубинами) - будтобы презент от папы Григория XIII самому царю Иоанну (хотя непонятно - почему из моржового? Это наш продукт, а к папам ближе слоники были). И наконец, "резный из белой кости посох, принадлежавший царю Иоанну Васильевичу Грозному. Оный оправлен в позолоченное серебро и имеет острый железный наконечник. Весу в посохе сем три фунта (почти полтора кило! Нормально. Таким приварить можно как следует. - germiones_muzh.); с ним-то в руке всегда Грозный царь сей разговаривал с людьми, ему подозрительными; имел привычку упирать острый наконечник посоха в ногу стоящаго перед ним; часто в пылу гнева своего давал он чувствовать остроту посоха своего тем, на которых пало хоть малейшее подозрение". - Так он пронзил ногу верного слуги беглого князя Курбского - Васьки Шибанова: Шибанов молча стоял перед царем пока читали вслух привезенное им письмо с критикой которой Иоанн очень нелюбил, и кровь расплывалась из насквозь пробитого сапога по персидскому ковру... - Собака страшная, конечно, а не царь.
Видите, как полезно обращаться к документам.

"МОРСКОЙ ЧОРТ" (мемуар капитана последнего боевого парусника в мире: рейдера Seeadler). - XI серия

Крейсерство в Тихом океане.
вдоль берегов Южной Америки, мимо острова Хуан-Фернандец, мы шли к Маркизовым островам. До самого Гонолулу ни одно судно не попалось нам навстречу.
Решено было поэтому перенести крейсерскую деятельность на пути сообщения между Сан-Франциско и Австралией. Вблизи острова Рождества, на параллели экватора, который иногда пересекался нами два, три раза в день, мы потопили три американских парусника. Добыча эта была невелика. Иногда по целым неделям мы не встречали ни одного судна. Три захваченных капитана и их команды, так же, как и мы, жаждали увидеть новых пленных (- суки! Одно слово. - germiones_muzh.). Ужасающая жара, недостаток движения и деятельности, плохая вода и отсутствие свежего провианта ― подавляюще действовали на наше самочувствие. В продолжение 250 дней мы не имели на судне свежей пресной воды.
Прокрейсеровав 35 000 миль, мы, в продолжение месяцев, не видали ничего, кроме неба и моря. Душевной бодрости и энергии для продолжения крейсерства было достаточно, но нас стал одолевать злейший враг моряков ― бери-бери ― сонная болезнь, от которой «кровь обращается в воду». У многих из нас от плохого питания и недостатка воды опухли конечности и все суставы. Необходимо было зайти на какой-нибудь остров, чтобы запастись свежей провизией. Отдохнув немного, мы могли предпринять крейсерство вокруг Новой Зеландии и Австралии и затем перенести опять нашу боевую деятельность в Атлантический океан.
Сначала мы предполагали высадиться на одном из больших островов Кука. Но эту мысль пришлось оставить ― на этих островах могла быть неприятельская радиостанция. Приходилось отыскивать необитаемый остров, и мы выбрали поэтому остров Мопелиа (- атолл Маупихаа, Французская Полинезия. - germiones_muzh.) из группы островов Товарищества.

Высадка на остров Мопелиа
29-го июля мы подошли к этому острову. Перед нами открылась целая сказочная страна. Это был настоящий рай, обсаженный высокими пальмами и каучуковыми деревьями. Окружавшие остров коралловые рифы спускались уступами в море и отражались в освещенной солнцем прозрачной воде волшебными красками. Тысяча переходов от белого к зеленому и к синему; непередаваемое богатство и разнообразие тонов! Кольцеобразный риф, на части поверхности которого образовался остров, окружал собой лагуну. В этой котловине, столь же глубокой, как и сам океан, поверхность воды была зеркально спокойна. Это была превосходно защищенная гавань, но узкий проход в лагуну не был достаточно широк для такого судна, как «Морской Чёрт». Пришлось бросить якорь на самом рифе и остаться в море у входа в лагуну.
Были спущены шлюпки. После девяти месяцев беспрерывного пребывания на корабле, мы себя почувствовали вроде Колумба. До чего мы были изумлены всем тем, что увидели на острове! Здесь гнездились миллионы морских птиц самых разнообразных пород. Гигантские черепахи ползали во множестве. Рыбы было изобилие. Попадались также одичавшие свиньи, которые были когда-то завезены сюда и питались падавшими на землю кокосовыми орехами. Большего изобилия свежего провианта мы не могли и ожидать. На острове жили три туземца, которых высадила сюда французская фирма для ловли черепах. Мы заслужили вскоре их доверие, и они усердно помогали нам в нашей работе. После долгого нервного напряжения и жизни на корабле, полной непредвиденных опасностей, мы себя почувствовали на острове, как на летнем курорте. Франция, сама того не зная, оказывала нам гостеприимство на этом, принадлежащем ей, клочке земли. Мои матросы разделились группами и занялись кто ловлей рыбы, кто собиранием птичьих яиц и кокосовых орехов. Одни ловили лангустов и черепах, другие охотились за свиньями. К вечеру мы вернулись на корабль перегруженные запасами свежей провизии. Рыба была прокопчена, мясо черепах и свиней засолено, тысячи яиц законсервированы в извести.
Якорная стоянка нашего судна доставляла нам сначала немало беспокойств. Безопаснее, казалось, быть в море на виду острова и только утром и вечером посылать шлюпки на берег. Но это потребовало бы большего расхода горючего для мотора, который и без того не был в полном порядке. Пришлось отказаться от этой мысли.

Гибель «Морского Чёрта».
2-го августа утром, в то время как шлюпка с командой собиралась уходить, мы обратили внимание, что поверхность моря на горизонте странным образом вздувается кверху. Что это могло значить? Мираж? Но вскоре эта вздутость моря стала к нам приближаться и расти в вышину. Это была гигантская приливная волна ― результат подводного землетрясения. Некоторое время прошло в спорах о причине этого явления, которое было нам непонятно. Никто до сих нор не видал подводного землетрясения. Опасность, однако, становилась, очевидной. Была отдана команда. «Включить мотор, обе вахты наверх, с якоря сниматься!» Стали нагнетать сжатый воздух в цилиндры, но мотор не хотел забирать. Все ближе подымалась грозная волна, но из машинного отделения не доносился шум работы мотора. Страшилище было уже близко. Первая зыбь коснулась борта. Можно было счесть секунды, оставшиеся для спасения судна. Все со страхом прислушивались к мотору. Увы! Поздно. Высокой стеной подступила волна, подхватила судно, подняло его кверху о с грохотом и треском выбросило на коралловый риф. Мачты разлетелись на части; от рифа откололись громадные коралловые куски и придавили судно. Когда волна прошла, наш гордый «Морской Чёрт» лежал кучей обломков.
Коралловая скала, на которую мы были выброшены. глубоко проникла в корпус корабля, мачты обрушились, весь рангоут, такелаж и паруса попадали вниз. Все, находившиеся на палубе, к счастью, успели укрыться под полубаком.
Катастрофа случилась ― и теперь ничем нельзя было уже спасти судно. Но мы были далеки оттого, чтобы предаваться горю и отчаянию. Нужно было сразу приниматься за работу ― спасать провиант и воду для 105 человек. Приходилось все переносить за 30 метров по глубокой воде, ступая при сильном течении по острым неровностям кораллового рифа. Мы часто падали, и ноги у всех были сильно изранены. Но, тем не менее, работали и день и ночь, и успели спасти от воды и перенести на остров все жизненно необходимое. Вода в цистернах оказалась испорченной, и наше счастье, что удалось с помощью подрывных патронов прорыть колодезь на острове.

Жизнь робинзонов.
Так возникла под пальмами последняя немецкая колония. Нужно было теперь приноровиться к новому образу жизни.
Остров служил пристанищем для миллионов больших и малых птиц. В некоторых местах нельзя было сделать шагу, чтобы не раздавить яйцо. Стоило вспугнуть чаек ― они взлетали такими густыми стаями, что затемняли солнце. Птицы, сидящие на яйцах, ни за что не покинут своих гнезд, они охотнее позволят себя убить. Только выстрелами из винтовок можно было их прогнать. Большинство найденных нами яиц оказывались обыкновенно болтунами, поэтому мы оцепили часть берега тросом и выкинули все лежавшие яйца в море. Очистившееся пространство тотчас привлекло к себе множество чаек, ждавших с нетерпением возможности снести яйцо. Мы вскоре располагали большим количеством свежих яиц. Ночью, когда раскладывали костры, приползали на огонь сотнями и тысячами громадные раки-отшельники.
Когда все имущество из-под обломков судна было перенесено на остров, принялись за постройку жилищ. В первые дни команда просто подвешивала свои койки под пальмами. Но это могло кончиться печально. Кокосовые орехи падали ночью с высоты 15―25 метров...

ФЕЛИКС ФОН ЛЮКНЕР