January 6th, 2019

Рождество у эфиопов

на Рождество Христово эфиопы - белые: одеваются в традиционную шамму-тогу. Только по подолу на ней - цветные полосы. Христиан в Эфиопии более 30 миллионов; это самые знатные - потомки царя Соломона и черной царицы. Амхарцы (другие племена по мелочи). Церковь их суровая, древняя. Эфиопы-христиане идут во храм, берут и зажигают свечи, обходят вокруг трижды и стоят праздничную Литургию. Чтоб войти, надо разуться: на земле ковры. Храмы у них крестообразные, если вырезаны из скал (как в их белой Лалибэле), либо легкие круглые, из трех концентрических кругов: двор где поет хор и оставляют сандали-копья-топорки-"стволы" с ножами, внутрь где отдельно от подруги друг молятся мущины и женщины, и - святое святых алтарь-табут... Выходить во время службы нельзя, садиться нельзя, кто ослабнет того подпирают клюшками. Вот так! Помолившись Родившемуся, эфиопы не спят всю ночь: поют и пляшут, кофу пьют, играют в хоккей на траве, а на рассвете шествуют веселым потоком по дороге на гору. На горе садятся и вкушают по-братски и по-сестрински - стелят скатерки из кислых лепешек-энжыры и передают покругу кусочки цыпленка с арахисом. Брать надо обернув салфеткой, которую отщипывают от скатерки:)

МЕДВЕДЮШКА (3)

5
как проснется Аленушка, прямо бежит к медведюшке, отвяжет его от куста и чего-чего только не делает: и тискает его, и надевает папину старую шляпу, и садится верхом или долго водит за лапку и разговаривает.
Медведюшка все понимает, только говорить не может, рычит.
Так незаметно проходят дни.
С Аленушкой хорошо медведюшке, а привязанный он тоскует, вспоминает птиц и зверей разных.
Подошла осень, захолодели ночи. Уж изредка топили печи.
Медведюшка слышал, как папа и мама разговаривали об отъезде домой, да и Аленушка брала его за лапку, гладила, целовала в мордочку.
— Скоро один останешься, — говорила она медведюшке, — папа и мама не хотят тебя брать, ты кусаться будешь.
А сегодня мама сказала Аленушке, чтобы, она не очень-то водилась с медведюшкой.
— Дядя вон погладил твоего медведюшку, а он его за нос и цап!
«Уж не удрать ли в лес, а то убьют еще!» — раздумывал медведюшка, и так ему было тоскливо, и больно, и жалко Аленушку.
Собирались уезжать.
Вечером приехали гости, и мама играла на рояли.
Когда же дядя запел, начал и медведюшка подвывать из куста. И вдруг рассвирепел, оборвал ошейник да прямо в зал.
Все страшно перепугались, словно пожара какого, бросились ловить медвежонка, а когда поймали его, тяпнул он маму за палец.
Тут все закричали.
— Мой медведюшка, не троньте его! — визжала Аленушка.
А медведюшку связали и потащили.
— Куда вы дели моего медведюшку? — всхлипывала Аленушка, вытягивала длинно-длинно свои оттопырки-губки.
— Ничего, деточка, — утешала Власьевна, — в лес его пустят ходить, там ему способнее будет. Спи, Аленушка, спи, утресь домой поедем, игрушки-то поди соскушнились по тебе!
— Не надо мне игрушков, — медведюшка мо-ой, какие вы все-е!
Личико ее раскраснелось, слезы так и бегут…
6
Частые-частые звезды осенние из серебра, золотые тихо перелетают, льются по небу.
Месяц куда-то ушел.
Трещат сучья. Улетают листья, гудят.
— Медведюшка идет, прячьтесь скорее! — перекликаются птицы и звери.
С шумом раздвигая ветки, выходит медведюшка: на шее у него оборванная веревка, и торчит клоками шерсть. Насупился.
Так подходит медведюшка к берлоге, разрывает хворост, спускается в яму, рычит:
— Спать залягу да поотдохну малость!
И раздается по всему лесу храп: это медведюшка лапу сосет, спит.
Стаями выпархивают птицы, собираются в стаи, улетают птицы в теплые страны, покидая холод, оставляя старые гнезда до новой весны.
Лампадка защурилась, пыхнула и погасла.
Серый утренний свет тихомолком подполз к двойным рамам окон, заглянул украдкой в детскую, и ночная тьма поседела и медленно побрела по потолку и стенам, а по углам встали тени — столбы мутные, какие-то сонные.
Котофей Котофеич, черный бархатный кот, приподнялся на своих белых подушечках-лапках, изогнулся и, сладко зевнув, прыгнул к Аленушке на кроватку.
Аленушка таращила заспанные глазыньки: уж не медведюшка ли бросился съесть ее?
А Власьевны нет…
На кухне глухо стучат и ходят.
Кот подвернул лапки, вытянул усатую мордочку и запел.
Теперь совсем не страшно.
«Господи, — мечтает Аленушка, — хоть бы Рождество поскорее, а там и Пасха, к заутрене пойду, на Пасху хорошо как!»
Опухшие за ночь губки серьезничают, а личико светится, и улыбается Аленушка, словно вот уж волхвы идут со звездою, большущую тащат елку, в пряниках.

АЛЕКСЕЙ РЕМИЗОВ

как это продолжается (на Небе и в Испаньи)

теперь Марселино и Ангел шли дальше уже молча, по таинственному лесу, неравномерно освещенному какими-то странными мерцающими огоньками.
Вдруг мальчик спросил:
— Значит, я и Адама с Евой увижу, и всех святых, сколько их есть, и святого Франциска Ксаверия и святую Терезу, и всех ангелов, вот прямо как тебя?..
— Так и будет, Марселино, если это угодно Господу.
Они ещё некоторое время шли мимо совершенно невообразимых деревьев, а потом уже Ангел удивлённым тоном задал вопрос:
— Как же так? Ты стольких перечислил — а одного забыл, того, кто напрямую тебя касается.
— Меня?
— Ну да. Знаешь, маленький такой, невзрачный, с небольшой бородкой, а на руках и ногах у него раны, как у Самого Господа…
Марселино просиял:
— Это ты про святого Франциска! (- Ассизского – основателя ордена монахов, растивших Марселино. – germiones_muzh.)
— Именно.
— У нас в часовне его образ висел, и я на него смотрел всё время…
— А «Гимн солнцу» ты помнишь?
— Немножко.
— Ну-ка, давай, я послушаю.
Рассветало, солнце пробивалось между деревьями, и лес понемногу становился похож на готический собор.
Марселино молчал, и Ангел начал первым:
— Хвала Тебе, Господь, в Твоих твореньях…
А Марселино ответил:
— Ты создал брата-солнце, что сверкает…
— Могучим блеском с неба, — подхватил Ангел, — день даёт нам…
Марселино вновь замолчал, так что Ангел продолжил:
— И образ Твой напоминает видом…. Ну же, неужели ты дальше не помнишь?
— Хвала Тебе, — заговорил Марселино, — Ты создал месяц, звёзды…
— In celu i'ai formate clarite, pretiose e belle… — Марселино засмеялся:
— Брат Негодный тоже его по-итальянски знал! (- Франциск был итальянец в жизни земной. По крайней мере, сначала. – germiones_muzh.)
Но Ангел уже не мог остановиться и продолжал без него, нанизывая образы гимна один на другой:
Хвала Тебе за ветер, воздух, небо,
За облака, за всякую погоду,
Которую даёшь Ты в помощь твари.
Хвала за кроткую сестрицу нашу воду,
Весёлую, прозрачную как слёзы.
Хвала Тебе за то, что брат-огонь
Твоим веленьем освещает ночи,
Такой красивый, яркий и могучий.
Хвала Тебе за землю, нашу мать,
Которая нас на себе покоит,
Заботится о нас, плоды приносит
И травы разные и пёстрые цветочки…
За смерть телесную хвалю Тебя Господь,
Сестру могучую, которой не избегнет
Никто живущий…

Так шли они дальше, держась за руки, и снова молчали. В лесу уже царило утро, а Марселино почему-то вспомнил, как однажды сестра-вода и братья-ножницы дружно сыграли с ним злую шутку…

Марселино сидел на деревянном кухонном столе, обёрнутый большим белым полотенцем, скрывавшим его целиком, а брат Кашка подстригал его огромными ножницами, которые куда лучше подошли бы для стрижки овец. Губы и уши мальчика были все усеяны волосками.
— Ну колется же! — отчаянно протестовал он.
— Уже почти все…
— А что потом?
Марселино с некоторым подозрением косился на две большущие кастрюли, в которых грелась вода, и на необъятную кадку на полу, тоже с водой, только холодной.
— Потом купаться. Ты же у нас аккуратный мальчик.
— Если я и так аккуратный, зачем же ты меня купать собрался?
— Чтобы ты не был похож на поросёнка. Ну, вот и всё!
Брат-повар развязал полотенце, смахнул им, как мог, налипшие повсюду волосы и опустил мальчика на пол.
Тут вошли несколько братьев, среди них брат Хиль, брат Бим-Бом и брат Ворота.
— Ого! Уже всё? — удивился брат Хиль.
— Я не хочу, чтоб они смотрели, — визжал Марселино, пока брат Кашка раздевал его.
— Никто на тебя и не смотрит, сынок, — заверил его повар, пока двое братьев переливали горячую воду из кастрюль в кадку.
— А почему ты на меня эту рубашку надел? — спросил Марселино.
— Потому что ты уже большой, и иначе неприлично.
С этими словами повар накинул на раздетого мальчика широкую рубаху.
Другие монахи оставались пока на кухне, а Марселино задумался о том, что же такое «неприлично». Он стоял в воде, а брат Кашка намылил мочалку и тёр его под рубахой. Наконец мальчик решил высказать вслух свои мысли.
— Брат Кашка, а пупок — это неприлично? Монах засмеялся, и другие вместе с ним.
— Нет, Марселино, пупок — это прилично.
— Ой, мне мыло в глаз попало!
— Ладно-ладно, буду поосторожнее.
— Брат Кашка, а у тебя есть пупок?
Тут захохотали все, кроме покрасневшего брата Кашки, который возмущённо обернулся к собратьям:
— Братья, неужели вам больше делать нечего?
Всё ещё смеясь, монахи вышли из кухни, а повар сказал:
— У каждого есть пупок, Марселино, но теперь ты однако же помолчи. Ты ведь знаешь, сегодня и так всё кувырком, потому что Сочельник (- канун Рождества. – germiones_muzh.)
Накануне ночью шёл снег, и земля была вся белая, к великой радости Марселино и к огорчению братьев: теперь никто не доберётся до них, пока не сойдёт снег, какие уж тут подарки…
Глядя на скорбную картину заснеженной равнины, брат Хиль заявил:
— А мне всё-таки нравится снег!
Брат Бим-Бом, стоявший рядом, грустно отозвался:
— Вот только в этом году никаких нам подарков не светит: дороги-то все непроезжие… Вот увидите, брат, что вам на ужин достанется, небось тогда не обрадуетесь!
Брат Хиль пожал плечами:
— И что? Будто я в детстве не голодал… Марселино наблюдал, как молодые монахи, вооружившись палками, стряхивали снег с крыш: те уже почти прохудились, и лишнего груза могли просто не выдержать.
— Мал он больно, чтобы так поздно спать ложиться, — ворчал тем временем на веранде брат Кашка.
— Послушайте, брат, — возразил настоятель, — если бы вифлеемские пастухи точно знали, как знаем мы, что в эту ночь родился Иисус Христос, они ведь тоже взяли бы с собой детей, даже очень маленьких!
И, подозвав к себе мальчика, спросил его:
— Хочешь посмотреть, как братья устраивают вертеп? Помнишь, какой он в прошлый раз получился?
— Ещё бы! — обрадовался тот.
Братья поднимались и вновь спускались по шаткой чердачной лестнице с какими-то свёртками в руках. Сияя, Марселино наблюдал за ними.
Как-то раз, когда на лестнице не было ни одного монаха, Марселино поднялся на первую ступеньку, но тут же услышал напоминание:
— По этой лестнице ходить нельзя! Наконец брат Значит принёс самую большую коробку, и Марселино потрусил за ним, словно собачонка.
В часовне ризничий брат Бим-Бом и другие братья коробку открыли. На глазах Марселино из неё одна за другой появлялись старые глиняные фигурки для вертепа, тщательно завёрнутые в лоскуты и почти все хоть капельку, но побитые. Тут были овцы и верблюды с меньшим количеством ног, чем предназначила им природа; пастухи и волхвы такого разного размера, что казалось, будто часть из них уже пришла в Вифлеем, а другие только-только показались на горизонте.
Самую большую фигурку, изображавшую Младенца Иисуса, братья старались мальчику не показывать.
— Эту трогать нельзя, — предупредил его брат Бим-Бом.
А вот фигурки овец и коз ему разрешили трогать сколько угодно и, чтобы отвлечь, отправили с ними в уголок, отделять те, что уже никуда не годились, от тех, которые ещё можно как-то подклеить.
И тут-то брат Бернард обнаружил, что фигурки Девы Марии нигде нет.
— Как же так, неужели мы без Девы Марии будем?
Все задумались.
— Ой да, — сообразил брат Значит. — Она ж у нас разбилась в прошлом году.
— И что делать будем? — грустно спросил брат Бим-Бом.
— Вертеп без Девы Марии — это, к примеру, как земля без солнца, — сокрушался брат Бернард.
— Надо отцу-настоятелю сказать, — предложил, помявшись, брат Кашка.
Марселино столько раз слышал сегодня о Деве Марии, что в конце концов ему стало интересно, поэтому он собрал в охапку все побитые фигурки и вернулся к братьям.
— А что значит «дева»? — спросил он.
Братья снова замолчали, и кое-кто стал переглядываться. Наконец брат Ворота принял вызов и объяснил так:
— Значит — чистая, непорочная девушка, как цветок…
— То есть Дева Мария была чистая, — повторил Марселино.
— Верно, — согласился монах, — и добрый наш святой Франциск приветствовал её такими словами: «Радуйся, обитель Господня и облачение Его!»
— И она разбилась, получается?
— Не надо так говорить, — попросил брат Ворота.
Мальчик отдал свои фигурки брату Бим-Бому и выбежал из часовни. У него появилась идея.
За монастырём, под самой стеной, где больше всего солнца, стояла простенькая теплица брата Хиля, где он с любовью пестовал разнообразные растения — из тех, что цветут круглый год, — чтобы было чем украсить алтарь.
Там он оглядел все стоявшие вокруг горшки, большие и маленькие, и склонился над одним из них.
Когда мальчик вернулся в часовню, братья всё ещё ломали головы, что бы придумать с вертепом, но Марселино уже от дверей громко закричал:
— Я принес Деву Марию!
И показал всем, что держал в руках: нежный и хрупкий голубой цветок.
К вечеру вертеп был готов. Самой заметной была фигурка Младенца Иисуса, с широко открытыми глазами и разведёнными в стороны, словно для объятий, руками; левую ножку закрывала солома. По одну сторону от него стоял святой Иосиф — как полагается, с посохом, а по другую — голубой цветок, изображавший Марию. Получилось очень красиво, потому что вазочку с подсахаренной водой, куда поставили цветок, чтобы он продержался подольше, удалось спрятать среди мха.
Братья разделились на две группы: одни помогали облачаться брату Негодному, который должен был служить Мессу, а другие суетились возле вертепа вместе с Марселино.
Отец-настоятель, увидев вертеп, сказал:
— Прекрасно. А цветок откуда? Братья в замешательстве переглянулись.
— Это Марселино придумал, — нашёлся брат Хиль.
Настоятель улыбнулся мальчику и обернулся к брату Негодному:
— Как вы сегодня, отче?
— Не без того, — улыбнулся старый монах, — собачки-то кусаются, им положено. Но мне не так уж много раз осталось служить; кто знает, вдруг это последний…
Откуда-то появился потёртый бубен и разноцветный блестящий барабан для Марселино; брат Кашка играл на двух старых черпаках, а остальные отбивали такт колядок или ногами, или руками по спинкам скамеек:
Мой Господь, пребудь со мною,
Никогда не уходи,
А когда решишь уйти
То возьми меня с Собою,
Среди ночи, среди дня
Даже мысль страшна такая —
Что останусь без Тебя я,
Что уйдёшь Ты без меня.

Наконец, по знаку настоятеля, все умолкли, и служба началась, почти одновременно с кошачьим концертом, который брат Бернард по такому случаю извлекал из старой фисгармонии.
Два монаха помогали брату Негодному; им пришлось поддерживать его, когда он возносил Чашу, — да он её и поднять-то мог с трудом, по правде говоря… Марселино стоял на коленях возле настоятеля и ничего не упускал из виду.
Снаружи шёл снег, луна поднялась уже высоко и оттуда освещала укутанную в белое покрывало землю. Тщетно искала она какие-нибудь другие цвета. А в стенах монастыря было тепло.
Когда закончилась служба и смолкла музыка, брат Бернард подошёл к вертепу и взял на руки фигурку Младенца Иисуса. Сперва он поднёс её к брату Негодному, — брат Хиль успел принести ему стул, — а после каждый мог подойти и приложиться к ножке Младенца (кроме Марселино, который ничего наполовину не делал, так что чмокнул фигурку прямо в щёку).
Когда и эта благочестивая церемония завершилась, отец-настоятель подошёл к Марселино и поцеловал его в лоб со словами:
— С Рождеством тебя, Марселино!
А потом подвёл его к брату Негодному, сидевшему на стуле, и шёпотом велел ему наклониться, чтобы и старик смог поцеловать его.
— С Рождеством тебя, Марселино!
Настоятель поманил рукой остальных монахов — и все принялись целовать Марселино в лоб и повторять:
— С Рождеством тебя, Марселино! Мальчик очень удивлялся и в конце концов сказал:
— Никогда меня ещё столько не целовали…
— Так ведь сегодня же Рождество, — ответил настоятель, — но сейчас надо уже идти спать.
Братья направились к выходу (брат Кашка вёл Марселино за руку), а брат Бим-Бом потушил все свечи, кроме одной.
Марселино лежал в постели под тёплым одеялом и размышлял. Он попробовал было раскрыться, а потом укрыться опять, — и тут ему пришла в голову неожиданная мысль.
— А в часовне-то как холодно! — громко сказал он.
Прислушавшись, мальчик убедился, что все монахи спят или хотя бы молятся в своих кельях. Он выбрался из кровати и босиком, на ощупь направился к двери.
Вот он вошёл в часовню, где горела только лампадка над алтарём. К алтарю Марселино и направился, тщательно следя за тем, чтобы не шуметь. Он взял в руки фигурку Младенца Иисуса — и только тут заметил, что у неё не хватало левой ножки. Марселино очень удивился и наконец осторожно поцеловал то, что от ножки осталось.
На обратном пути мальчик пытался закутать фигурку Младенца полой своей ночной рубашки (не очень-то чистой, надо сказать). Наконец он вернулся в свою келью, дрожа как лист и стуча зубами. В кровать он залез, не выпуская фигурку из рук, хорошенько укрыл её одеялом и сказал:
— Вот теперь-то Тебе тепло, правда ведь?

Марселино и Ангел шли по горам. Рождественская история была уже рассказана полностью (несколько раз Ангелу приходилось напоминать мальчику те или иные подробности). Теперь оба шли молча, пока Ангел, не отпуская руку спутника, не спросил:
— Почему ты говоришь, что мы никогда не дойдём?
— Потому что горы такие высокие, я никогда и не видел таких, — ответил мальчик.
— Здесь нет слова «никогда», Марселино.
— А слово «всегда» есть?
— Да. Пойми, известное тебе время — дни, недели, месяцы… Здесь всё по-другому. Время другое, понимаешь?
— Нет.
— Эх, Марселино, это на самом деле трудно растолковать ребёнку… Здесь минута — как год, и наоборот.
— А лета нет совсем? Ангел улыбнулся.
— Ты любишь лето?
— Ещё бы! Всё такое яркое, и аист прилетает, и вьёт гнездо на крыше монастыря. Воду надо возить издалека, на муле, — и мне тоже давали на нём прокатиться! Летом я всегда снаружи играл.
— А осенью? Марселино погрустнел:
— Осенью дождик… В прошлом году мы за книжками ходили, чтоб я учился по ним… И ласточки улетают, — брат Кашка сказал, что в Африку…
— А зима?
Тут Марселино совсем повесил нос:
— Зимой очень холодно, и меня заставляли учить катехизис на кухне, а ещё растения зимой умирают… И всё время надо дома сидеть…
— Осталась весна. Марселино опять повеселел:
— Весной начинается ветер, и тогда меня уже иногда выпускали гулять!
— А ещё ты весной родился, — напомнил Ангел. — Ив монастырь тебя подкинули весной.
— Кто?
— Ты был совсем крошечный, Марселино, — наверное, это были родители.
— А ты не знаешь?
Вместо ответа Ангел спросил:
— А братья тебе что говорили?
— Что Бог оставил меня у их ворот…
— Значит, так оно и есть, если они говорили.
— Но ты ведь Ангел, — и неужели не знаешь?
— Я Ангел, да, но твой, а не твоей мамы. У неё был другой, как и у каждого человека.
— Братья говорили, что она уже на небе. Как она умерла?
— Об этом она расскажет тебе сама, когда увидитесь.

ХОСЕ МАРИЯ САНЧЕС-СИЛЬВА «БОЛЬШОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ МАРСЕЛИНО»