December 29th, 2018

ДОНАЛЬД БАРТЕЛМИ

ПОЛИЦЕЙСКИЙ БАЛ

полисмен Гораций готовил Диких Плимутроковых Куриц для особого ужина. Эти дикие курицы промерзли, как ледышки, думал Гораций. На нем были синие форменные брюки.
В каждую из Диких куриц был вложен пластиковый пакетик с потрохами. Гораций взял щипцы и извлек из куриных утроб мороженые потроха. Сегодня у нас Полицейский бал, думал Гораций. Мы будем танцевать всю ночь напролет. Но сперва эти дикие курицы должны отправиться в трехсотпятидесятиградусную духовку.
Гораций начищал свои черные, парадные сапоги. Даст ли Марго сегодня? Сегодня, в эту ночь из ночей? Ну а если нет… Гораций долго взирал на птичьи шеи, напрочь оторванные щипцами. Нет, думал он, это недостойные мысли, ибо я — сотрудник правоохранительных сил. Я должен стараться держать свою ярость под контролем. Я должен стараться подавать пример остальным людям. Потому что если они потеряют веру в нас… в людей в синем…
Во мраке, на ближних подступах к Полицейскому балу, хоронились ужасы, подстерегавшие Горация и Марго.
Марго была дома одна. Подружки, вместе с которыми она снимала квартиру, уехали на выходные в Провинстаун. Она покрыла свои ногти перламутровым лаком, в тон своему новому перламутрово-серому платью. Там будут полицейские полковники и генералы, думала Марго. И даже сам Пендрагон полиции. Вихрем проносясь мимо сцены, я взгляну вверх. Жемчуг моих очей встретится с холодной сталью его высокого звания.
Марго поймала такси и поехала к Горацию. Симпатичная штучка, — думал таксер. Я бы не отказался ее полюбить.
Гораций извлек птиц из духовки. Он украсил их ножки маленькими золотыми оборочками, предусмотрительно вложенными в каждый пакет. Затем он откупорил вино, размышляя: Этот город не знает жалости, этот город. К тем, в чьем голосе не звенит властный металл. К счастью, эта форма… Ну почему она не сдается на милость? Неужели она думает, что сможет устоять против силы? Силы правоохранительных сил?
— Какие вкусные птицы!
Доставляя Горация и Марго в Учебный манеж, новый таксист думал о баскетболе.
Почему они всегда аплодируют игроку, сделавшему бросок?
Почему они не аплодируют мячу?
Ведь это мяч залетает в корзину.
Игрок не залетает в корзину.
Я ни разу не видел, чтобы игрок залетел в корзину.
На ежегодное торжество собралось двадцать тысяч полицейских всех должностей и званий. Сцена изображала Камелот, с яркими флагами и вымпелами. Над манежем устроили роскошный брезентовый навес. Полицейские полковники и генералы смотрели вниз, на темные мундиры, белые перчатки, серебристые вечерние платья.
— Сегодня?
— Не надо, Гораций, потом. Такое блестящее зрелище. Я хочу сохранить его в памяти.
Его? — думал Гораций, — Не меня?
Пендрагон говорил:
— Я прошу вас относиться к гражданам разумно и сдержанно. Ведь это, в конце концов, они платят нам жалование. Я знаю, что те, с кем мы сталкиваемся в процессе несения службы, зачастую бывают несговорчивыми, нередко бывают тупыми, бывают даже преступными. И несмотря на все это, я прошу вас — будьте сдержаны… Я знаю, что, к примеру, когда вы видите здоровую машину, «Бискайн» семидесятого года, вылетающий из-за угла на бешеной скорости, с тремя ими впереди и тремя сзади, и все они разного возраста, разного пола, разного цвета, у вас появляется естественное желание… Я знаю, что первая ваша мысль будет: Все эти люди! Вместе! А вторая ваша мысль будет: Сила! Но я должен попросить вас, во имя наших правоохранительных сил — сдержите себя. Ибо сила, этот великий принцип, наиболее почитаема, когда она выступает против нарушений за соблюдение. Вы прекрасные люди, лучшие из лучших. Вы американцы. Так вот, во имя Америки, ведите себя осторожно. Сдерживайте себя. Не спешите. Во имя Отца и Сына и Духа Святого. А теперь я хотел бы представить вам Верцингеторикса, предводителя пожарных, который принес нам поздравления от этой славной когорты.
Укрытая брезентом аудитория встретила слова Пендрагона шквалом аплодисментов.
— Он симпатичный пожилой мужчина, — сказала Марго.
— Он родился в одном из западных штатов и возвысился до своего теперешнего положения исключительно благодаря своим достоинствам, — рассказал ей Гораций.
Правительство Чехословакии прислало на Полицейский бал своих наблюдателей.
— Наши полицейские силы недостаточно счастливы, — объяснил генерал-полковник Чепицкий. — Мы ищем способы улучшить положение. Это один из способов. Возможно, это и не самый лучший изо всех возможных способов, однако… Кроме того я люблю пить казенный виски! Он вселяет в меня веселье!
— Кто эта блондинка в жемчужном платье? — думал бармен. — Весьма аппетитная, все при ней.
Настроение бала изменилось, танцы пошли всерьез. Глаза Марго искрились, как выпитое ею шампанское. Она ощущала на своей щеке дыхание Горация, чуть-чуть приправленное ароматом Дикой курицы. Я дам ему то, что он хочет, — решила она. Этой ночью. Его героизм того заслуживает. Он стоит между нами и ими. Он представляет собой все лучшее в нашем обществе: порядочность, порядок, безопасность, силу, сирены, дым. Хотя нет, он не представляет собой дым. Дым представляют пожарные. Огромные, черные, маслянистые облака. У этого Верцингеторикса благородная внешность. С кем это танцует Верцингеторикс в настоящий момент?
Ужасы терпеливо поджидали снаружи. Даже до полицейских, — думали ужасы. Мы доберемся даже до полицейских, в конце.
В квартире Горация золотая оборочка переместилась на палец ноги, на перламутровый ноготь.
Ужасы перебрались под окна Горация. Даже полицейские и их возлюбленные, даже они не в безопасности, — думали ужасы. Никто не в безопасности. Безопасности не существует.
Ха-ха, ха-ха, ха-ха, ха-ха!

новогодняя песня авторитетного десантника Виктора

я тут закончил перевод с башкирского, и мне заказали тексты для песен к фильму "Новые приключения Маши и Вити". Сочинил новогоднюю песню авторитетного десантника Виктора:
Мы должны помочь в дороге
Всем, кто мочит роги!

("мочить роги" на фене - сидеть в тюрьме; вообще пребывать в трудных обстоятельствах)

Трубецкие из "комода"

- были отнюдь не гномы. Князья вполне представительные, хоть и "младшая ветвь" рода.
В 1766 в Москве на Покровке для графа Матвея Апраксина был построен (возможно, самим Растрелли!) роскошный особняк в стремительно устаревавшем стиле барокко. И через 6 лет Апраксин продал сей архаичный алмаз князю Дмитрию Юрьевичу Трубецкому. - Вот этот дом, ныне по адресу: Покровка, 22 и назван был москвичами "комод".
Трубецкие не испугались антикварного вида особняка и жили в нем почти 90 лет. Женились, женили и выдавали замуж детей и внуков.
Давали шумные балы и приемы: "дом был большой, театр прекрасный, во всех трубках (люстр. - germiones_muzh.) горели свечи, всегда тьма народу, и сквозь огней различить некогда было в окошки, хороша или дурна погода, а чувствовать её мешали несколько десятков печей, которые исправно топились" - вспоминал князь И.М. Долгорукой. Трубецкие жили здесь зимою; на лето уезжали в имение Знаменское - собирали знатные охоты, игры да шарады... Дмитрий Юрьевич играл на виолончели, его крепостной театр славился на всю Белокаменную.
Сын его Иван Дмитриевич - камергер, сам нечасто бывал на Покровке: всё в служебных командировках. Зато ему пришлось восстанавливать особняк после пожара 1812 года, когда на крышу "комода" упала, по словам одной свидетельницы, "бомба с ракетой"... Но возродили дворец Трубецких быстро. И снова в доме и флигелях нашлось место для многочисленных родственников и гостей: сюда приходил учиться танцевать Саша Пушкин, а потом и Федя Тютчев с братом. Это был один из первейших центров культурной жизни Москвы. Кто только не бывал здесь! Веневитинов, Всеволожский, Дмитриев, учитель молодых Трубецких - Михаил Погодин. Квартировал в "комоде" Менделеев... В 1831 Трубецкие переехали в Питер. Наследник Ивана Дмитриевича Юрий Иванович Трубецкой скончался в 1850 во Флоренции. Его младой сын юнкер Иван Юрьевич (позже - российский атташе в Париже) с маменькой Ольгой Федоровной продали особняк в 1861 году за 125 тыщ рублей Московскому учебному округу. В "комоде" разместилась 4-я мужская гимназия...
Трубецкие окончательно разлетелись из "комода". - Но он стоит и теперь. И они живут - в России, во Франции, в Италии.

ЕКАТЕРИНА ЛЕТКОВА (1856 - 1937)

КНЯЖНА

у Ольги Дмитриевны разорвалась цепь на велосипеде, и ей пришлось возвращаться домой пешком. До усадьбы, где жила Ольга Дмитриевна, было верст десять, и это сначала смутило ее. Но она оглянулась кругом и даже обрадовалась, что может свободно любоваться красотой вечера, не прикованная вниманием к дороге, как того требует велосипед.
Ольга Дмитриевна приехала в деревню к своим старым друзьям, чтобы поработать «с натуры»; профессор художник велел ей добиваться прозрачности теней и выработки plein air’а, и она целыми днями писала этюды, а вечером отдыхала от работы. Лучшим отдыхом для нее был велосипед, вдали от всех житейских невзгод и разговоров, между небом и землей, одинокой и свободной.
И теперь, когда она оглянулась кругом, у нее прошел всякий страх и уплыли куда-то все беспокойства. Она была одна среди громадного луга с его зелеными переливами, под громадным небом с перламутровыми волнами. Солнце уже зашло, но и небо и земля были еще облиты его розовыми лучами, и розовый воздух весь трепетал в своей прозрачности; жаворонки торжествующе-радостно звенели и заливались где-то в вышине; пахло сохнущим сеном, дышалось легко и привольно. И кругом — ни души.
Ольга Дмитриевна теперь была довольна, что ей пришлось сойти с велосипеда. Она смотрела по сторонам, стараясь запечатлеть в голове все световые эффекты и унести их с собою в памяти, чтобы завтра перенести на полотно. Она шла тихо, ведя велосипед, и вся была поглощена красотой этого дивного вечера. Вдруг вдали из-за пригорка мелькнуло красное пятнышко; мелькнуло и скрылось. Ольга Дмитриевна не успела рассмотреть, что это было; через несколько минут она опять увидала: две девочки в красных юбках и красных кофточках выскочили на пригорок и остановились. И их красные платья на сероватой зелени скошенного луга, в розовой дымке вечерней зари, оживили всю картину.
«Что бы ни говорил мой профессор, а нет полной красоты без человека», — подумала она и остановилась.
Девочки были теперь шагах в двадцати от нее и ей захотелось подойти к ним. Она свернула с дороги и пошла лугом. Девочки стояли и смотрели на нее. Одна была лет десяти, тоненькая, очень бледная, с длинными черными глазами и необыкновенно правильными чертами; другая — маленькая, пузатенькая, белокурая, лет пяти. Обе были босые и в больших ситцевых платках на головах. Они спокойно ждали приближения Ольги Дмитриевны. И она пожалела, что сейчас, сию минуту не могла написать их: так подходили они со своей милой красотой к этому розовому, ясному вечеру.
— Вы что же тут делаете? — спросила Ольга Дмитриевна.
— Мы-то? — бойко переспросила младшая.
— Да… Откуда вы?
— Из Бессонова…
Ольга Дмитриевна знала, что Бессоново находится за той усадьбой, где она гостила, т. е. верстах в десяти отсюда.
— А зачем вы здесь?
— Покос снимаем, — серьезно объяснила старшая.
Ольга Дмитриевна так много слышала все это время о том, что у соседних крестьян совершенно нет покоса и они арендуют луга вдали от деревень и уезжают из дому целыми семьями, что для нее уже была понятна фраза девочки. За пригорком, в овраге, стояли две распряженные телеги и ходили лошади.
— А где же старшие? Где отец? Где мать? — спросила Ольга Дмитриевна.
— Тама, — показала старшая девочка рукой куда-то за оврагом. — Копнить торопятся… Ужинать пора…
Младшая подошла близко к велосипеду и трогала его пальцем. Ольга Дмитриевна ласково спросила ее:
— Как тебя зовут?
— Домаска…
— Как?
— Домна, — степенно ответила старшая. — Домашка.
— А тебя как?
— Меня-то? Меня княжной звать.
— Княжной?! Вы что же — сестры?
— Нне… Мы казенные… Шпитаты… Домашка живет у Парамонихи, а я у Картошкиных… Василия Картошкина знаешь? — проговорила старшая девочка деловитым тоном.
— Нет, не знаю.
— Ну вот, это приемный отец мне… И мать… Да вы присядьте, барышня.
Эта заботливость сразу расположила к себе Ольгу Дмитриевну, и она решила немного посидеть с девочками.
— Вы на телегу… Там посуше… — сказала старшая, хлопотливо забегая вперед.
Глаза у нее ярко горели, из-под кумачного платка с желтыми разводами выбились черные пряди шелковистых волос. И художница опять залюбовалась ею.
— Княжна! — сказала она. — Прежде всего скажи мне, почему тебя зовут княжной?
— Не знаю! Зовут и зовут…
И вдруг, точно желая оборвать разговор, она вскрикнула:
— Батюшки! Воды-то мы не принесли!..
И, схватив пустое ведро, она побежала вниз, под овраг. Маленькая не шевельнулась, точно говоря, что это до нее не касается, и продолжала стоять перед барышней, поджав руки высоко над животом. Ее круглые глаза на круглом белом личике смотрели бойко и с любопытством. И опять Ольга Дмитриевна пожалела, что с ней нет ее альбома, чтобы, сейчас же зарисовать эту фигурку с ее позой и выражением лица. «Откуда она? Кто ее родители?» — подумала она.
— Домашка! У тебя есть мать?
— Е! — ответила девочка таким тоном, точно и сомнения не могло быть. — Е! Только старая.
— Ты ее любишь?
— Кады люблю, кады нет…
— А отец?
— Отца нету.. Вдовая она…
Девочка говорила почти совсем ясно, только не выговаривала ш. Она рассказала, что Парамониха зимой извозничает, возит лес на станцию и уезжает из дому «когда на день, когда на два»…
— А тебя с кем же оставляет?
— Меня-то? Да одну… запрет избу и ладно…
— И не ешь ничего?
— Зачем? — воскликнула девочка и махнула рукой на барышню. — Хлеба и каши оставит мне вволю…
— И тебе не страшно?
— Чего страшно?
— Одной не страшно?
— Я не одна… У меня на полке боженька живет…
В это время из-за оврага вылезала старшая девочка. Она тяжело тащила ведро с водою, и ее тоненькое тельце все перекривилось в правую сторону, чтобы левая рука могла нести ведро, не зацепляя им за землю.
— Князна идет! — весело объявила Домашка, и на ее серьезном лице скользнула радостная улыбка.
Ольга Дмитриевна невольно бросилась помочь девочке дотащить ведро, та не допустила этого, но благородно и ласково заговорила с ней.
Вечер сделался уже весь серый, и Ольга Дмитриевна встала, чтобы идти домой. Княжна удержала ее.
— Посиди, барышня, еще немного… Сейчас наши придут…
— А кто тут ваши?..
— Отец, мать и наша сноха… да Парамониха с сыном… Из Москвы к ней сын на сенокос пришел с фабрики…
Ольгу Дмитриевну поражало, что «княжна» говорит с ней как большая; даже щеку она подпирала правым кулаком так, как это делают бабы.
— А тебе хорошо жить у твоих Картошкиных? — спросила ее Ольга Дмитриевна.
— Мне-то? Мне хорошо! Домашке, той плохо… Сильно Парамониха дует ее…
— Как дует?
— Веником… А то и веревкой… Чем придется…
Ольга Дмитриевна прижала к себе девчоночку и чуть не со слезами на глазах проговорила:
— Какой ужас!..
— Да нельзя и не дуть-то, — серьезно продолжала княжна.
— За что же? За что бить такую маленькую?
— Намедни хлеба каравай уперла… А-агромный!
— Я не себе, я Затейке, — оправдывалась Домашка.
— Ну и попало! Здорово попало…
— Здорово! — согласилась маленькая.
— Да где же ее мать? — горячо воскликнула Ольга Дмитриевна.
Ей хотелось сейчас же побежать к ней, сказать ей, чтобы она спасла ребенка от побоев, от муки.
— Мать-то? Парамониха?
— Нет, настоящая мать, родная.
— Не знаю… Домна, — вдруг обратилась она к маленькой, точно баба, — ты не знаешь, где твоя мамка родная?
— Не знаю, — равнодушно ответила Домашка.
— А ты про свою знаешь?
— В Москве моя… Говорят — княжна… Я не знаю…
— И не любишь ее?
— А за что мне ее любить-то? — изумленно сказала «княжна» и сейчас же прибавила:
— Никак наши идут?
Ее привычное ухо уловило раньше, чем городской слух Ольги Дмитриевны, далекие голоса. Скоро на лугу блеснули косы на плечах у косцов, и через несколько минут все они собрались у телеги: два мужика и три бабы. Сейчас же пошли расспросы: чья? откуда? Все приняли участие в барышне и главное в велосипеде и в конце концов попросили Ольгу Дмитриевну поужинать с ними.
Ужином заведовали бабы. Парамониха — женщина лет пятидесяти, вся изрытая глубокими коричневыми морщинами и сгорбленная — достала из-под телеги жбан, укутанный тряпкой. В нем оказался квас. Две другие бабы помоложе вынули из телеги хлеб, лук и печеные яйца. Они, не переставая расспрашивать барышню, все раскладывали на пригорке для ужина. Старший мужик, с плутоватыми глазами, взялся за котел. Он, с помощью княжны, налил в него воды и стал подвешивать над кучкой хвороста, да повернулся как-то неловко, котел выпал и пролился. Мужик добродушно выругался и сказал:
— Княжна, беги живее, тащи воды.
Девочка схватила ведро и побежала вниз, за пригорок.
Ольга Дмитриевна почти с умилением глядела на этих бодрых загорелых людей, поработавших весь день и теперь так дружно и весело принимающихся за свой скромный ужин.
— Какая милая девочка, — сказала она, кивая головой в ту сторону, куда ушла княжна. — Чья она?
— Наша, — с гордостью ответила одна из баб, рыжая, вся в веснушках, с красивыми глазами и ярко-белыми зубами. — Наша!.. Шпитонка она, из московского воспиталя…
— У нас вся деревня шпитатами займается, — добавила третья женщина с птичьими глазами и острым носом.
— И у тебя есть?
— Зачем? Мы в одном дворе…
— Это сноха наша… Дарья… Была у нас еще одна шпитонка… Да умерла… Больную уж и нам-то дали… Чуть слепленную… Теперь одна княжна осталась.
— А как же ее зовут? — спросила барышня.
— Зовут-то? Ее Лидией звать… А у нас все ее княжной величают.
— Почему же княжной? — допытывалась Ольга Дмитриевна.
— Уж нам так ее отдали, — сказала рыжая. — Да вы присаживайтесь, барышня…
И она указала Ольге Дмитриевне место рядом с собою у большой деревянной чашки с квасом и намешанным в него луком и хлебом. Мужики и бабы ели из одной чашки, забирая полные ложки еды, и совершенно одинаково все опрокидывали их в рот.
— Домашка, а ты что же? — спросила Ольга Дмитриевна.
— Садись и ты, — сказала ей Парамониха, давая ей в руку круглую деревянную ложку.
— А княжна?
— Поспеет, — весело сказала рыжая баба и сейчас же прибавила: — Уж и девочка хороша! Одиннадцатый год только пошел с Миколы зимнего, а большой работнице ровня… Во всякую работу так и бросается… Молотит — старухи не хуже…
— Вот-те и княжна! — причмокивая квас и приятно усмехаясь, заметил мужик.
— Да она в самом деле княжна?
— А кто ж ее знает? Она у нас с пяти годов только… А до тех пор в Раменцове жила, у тетки Арины… Може слышали? Арина ее из Москвы, из воспиталя получила… По три рубля в месяц она казенных получала, да мать ейная на Святки да на Святую по синенькой (- пять рублей. Купюра была такого цвета. – germiones_muzh.) присылает… Арина и сказывала, что она княжеского роду…
— Как же она узнала? — спросила Ольга Дмитриевна и сейчас же пожалела: из-за пригорка показалась девчонка со своей тяжелой ношей. Ольга Дмитриевна хотела переменить разговор, но баба, не обращая внимания, продолжала:
— Сама мать сказала… Девчонке только году надо было быть, как мать объявилась… Приехала поздно, к ночи… Арина уж спать собралась, огонь тушить хотела… Вдруг у окна кто-то скребется…. Кто там? Пусти, говорит, на минутку… Отворили дверь, ничего понять не может: барышня стоит, кофченка коротенькая, в шапочке одной… Ни платка на голове, ни валенок на ногах, — ничего!.. Замерзла, посинела вся… И первым делом: что Лиденька, говорит, жива? Я, говорит, ейная мать… Ну ее, знамо, обогрели, приветили… Подарки девочке привезла, золотой крест на шейку с цепочкой повесила. Уж, говорит, и плакала, и убивалась над девчонкой…
Княжна точно не слышала разговора. Она налила в котелок воды, подвесила его на вбитый в землю крюк и зажгла приготовленный под ним хворост. Баба, причмокивая, облизывала ложку и после каждого глотка клала ее на траву; говорила она, почти не останавливаясь:
— Вот плакала, вот плакала, — рассказывала она, точно сама видела это. — Тут-то она и открылась Арине, что княжеского роду: я, говорит, княжна и Лиденька моя должна бы княжной быть, да люди-то кругом нас не допускают этого…
Мужик усмехнулся и буркнул себе под нос:
— Чего «этого», говори толком…
— Не допускают, говорит, чтобы мать свое дитя не бросала, чтоб не стыдилась его: вот моя и моя! и не стыдно, и не боюсь никого!.. Этого нельзя! Надо забросить, да чтоб никто не знал, где и как, чтобы и думать забыть… И знать не знаю и ведать не ведаю! Я, говорит, рада всю кровь свою за Лидоньку отдать, да срам для папаши и мамаши… Это важнее всего… А сама так и плачет, так и заливается плачет…
— Тятенька! Не горит! — обратилась княжна к мужику.
Хворост, действительно, подымился, скрючился и потух.
— Эх ты, руки-крюки, — полушутя сказал мужик, — набери суши побольше да и раздуй хорошенько…
Княжна взяла приготовленные ею же сухие ветви и стала ломать их о свое угловатое колено и подкладывать под котел.
— Вот и пошла девчонка в деревню за княжну: княжна да княжна!.. Мать сулилась еще наведываться, да больше и не была ни разу, а деньги и по сю пору шлет аккуратно… Хорошая барышня…
А Парамониха, молчавшая до тех пор и жадно евшая квас и лук, сказала:
— Хорошая! А девку чуть не замучила в конец… Пойдешь, бывало, в Раменцово, душа надрывается: княжна грязная, нечесаная, вся в рванье… Да худая, да желтая…
— Почему же?
Рыжая баба, приемная мать девчонки, заговорила скоро и без перерыва:
— Очень плохо ей было у Арины… И голодно, и грязно…. А тут раз объездный и едет… Знаете: объездный? От Воспитательного ездит детей проверять… Вот едет он и видит: две нищенки идут… «Вы куда?» — «По кусочкам…» — «Чьи?» Одна-то оказалась — своя, а другая — казенная… Объездный сейчас: «С какого двора? Как смели шпитонку христарадничать посылать?!» Отняли у Арины девчонку… А мы давно хлопотали взять себе шпитоночку… Вот нам княжну и дали…
— Разгорелось! — точно про себя сказала княжна и облегченно вздохнула.
— Ты чего же, дочка, не ужинаешь? — обратилась к ней рыжая. — Садись, поешь…
Княжна села немного сзади отца, вытянула ручку, взяла коричневое печеное яйцо, кусок хлеба и жадно стала есть. Чашка с квасом была уже пуста, и только Домашка отскабливала приставшие к ее краям перышки зеленого луку. Все теперь ели яйца и молодой мужик громко икал.
— Чай-то скоро? — спросил он.
— Живо вскипит, — ответил старший мужик. — Княжна! Подсыпь-ка веточек-то.
Княжна опять встала и стала возиться у котла. И ее тоненькие руки показались Ольге Дмитриевне еще тоньше и вся княжна особенно жалкой и хрупкой.
— И честит же тебя теперь Арина на все корки, — сказала Парамониха, обращаясь к рыжей.
— Погоди еще она! — проговорила рыжая. — Ведь знаешь, барышня, она ни гроша не хотела нам давать из того, что от матери ейной из Москвы получает. Уж люди пристыдили, так кады руль даст, кады гривен шесть. А сама по пятерке получает… Только бы нам адрис в Москве узнать — уж мы бы отняли от нее эти деньги…
— Ищи ветра в поле! — сказал старый мужик, зевая во весь рот.
Ольга Дмитриевна вдруг заметила, что на землю тихо подкрадывалась ночь. Краски потухли, откуда-то потянуло сырым ветерком, трава сделалась мокрою. Она вскочила и стала прощаться. Все встали тоже и ласково провожали ее.
— Спасибо, не побрезговали поговорить с нами…
Рыжая баба отвела Ольгу Дмитриевну в сторону и сказала:
— Барышня! Поспроси-ка ты в Москве, не найдешь ли там эту самую княжну?
— Да как же ее искать? Ты ведь не знаешь, как звать ее?
— Вот то-то же, что не знаем… А надо бы ей сказать, чтобы не Арине деньги направляла, а нам…
— Я ничего сделать не могу, — сказала Ольга Дмитриевна и взялась за велосипед. — Ну, прощайте. Прощай, княжна!
Она взяла девочку за голову и поцеловала.
Бабы предлагали проводить ее, спрашивали, не боится ли она идти одна; Ольга Дмитриевна ничего не боялась и бодро зашагала по дороге. Но не прошла она и двадцати шагов, как услышала сзади себя топот босых ног: девочки бежали за ней. Она остановилась.
— Что вы?
— Мы проводить тебя… Вон до поворота.
— Пойдемте, пойдемте, милые! — радостно сказала Ольга Дмитриевна, растроганная их вниманием. — Вы ко мне в гости приходите в Ильинку… Придете?
Девочки молчали и шли рядом с барышней. Потом Ольге Дмитриевне показалось, что старшая что-то шепнула маленькой.
— Ты что? — спросила она.
— Ничего… — смущенно ответила девочка.
— Устали? Спать вам пора… Ступайте, дети, — сказала Ольга Дмитриевна и опять поцеловала и княжну, и Домашку.
Девочки остановились, а Ольга Дмитриевна быстро пошла вперед. Вечер был еще светлый и теплый. Светло и тепло было и на душе Ольги Дмитриевны. Бесцветное небо сливалось с бесцветной землей и все, что было между этим небом и этой землей, было закутано неуловимо бесцветной дымкой.
«Вот задача: овладеть этими полутонами, изобразить эту серую прозрачность, эту теплую тишину и безмятежность», — подумала Ольга Дмитриевна и остановилась.
— Барысня! — услышала она нерешительный зов.
Она оглянулась. Девочки стояли все на том же месте и о чем-то шептались. И эти два пятнышка под громадным небом показались Ольге Дмитриевне такими беспомощными, такими заброшенными, что она кинулась к ним чуть не бегом.
— Что, маленькие? Что? Довести вас назад?
Девочки переглянулись и стояли молча.
— Что же? — спросила барышня.
— Дай гривенничек, — прошептала Домашка.
— Что? — не поняв сразу, переспросила Ольга Дмитриевна.
— Дай гривенничек.
— На что тебе?!
Домашка помолчала, взглянула на старшую девочку и сказала:
— Она велела…
— Не ври, не ври! Сама, сама, — громко заговорила княжна.
Домашка сразу стала вся красная, как мак, и залопотала скоро и шепеляво:
— Врес! врес! Ты велела: проси, говорит, сейчас проси… Еще там, на горке, все септала: проси…
— Ей Богу, барышня, врет! — горячо воскликнула княжна. — Она такая врунья, такая врунья…
Маленькая подбежала к Ольге Дмитриевне и, поднимаясь к ее лицу, точно признаваясь в чем-то, прошептала:
— Коли выпросись гривенник, говорит, тебе копейку выплачу!..
Княжна всплеснула руками и, мотая головой, проговорила:
— Эка врет-то! Эка врет!..
Ольга Дмитриевна стояла и смотрела на девочек. Она не знала, которая из них лжет, но ей стало мучительно жаль их обеих.

1913

к партизанам в лес густой... три особенности жизни наших партизан ВОВ

1. немецкий (румынский, финский) оккупационный режим считал советских партизан бандитами - поэтому захваченных в плен ожидало повешение без долгих разбирательств. Мне известны примеры совершенно изуверских вариантов повешения партизан, но скорее всего ТАК бесчинствовали полицаи, которые больше всего их боялись. Немцы вешали "культурно";
2. со смуглянками-молдаванками в партизанских отрядах было трудно: девушек и женщин вообще мало, а "неформальные отношения" между несупругами строго запрещались. (Причина понятная - нежелательная и даже смертельноопасная подчас в тех условиях беременность партизанок). Супружеские пары партизан были на особом положении. Чтобы получить разрешение на свадьбу, надо было очень отличиться;
3. львиная доля партизан были "не местные" - красноармейцы-окруженцы. Но командовали отрядами в основном представители местного советского начальства - яркий пример тому самый народный лидер Сидор Ковпак: был до ВОВ председателем Путивльского горисполкома Сумской области Украинской ССР. Конечно, командовали только способные к этому начальники... Партизаны чувствовали себя на оккупированной территории отрезанными от "Большой земли"; самое горячее желание большинства из них было - попасть туда. И самолеты, прилетавшие в отряды с грузом оружия-взрывчатки, уносили с собой обратно другой груз: людей...