December 26th, 2018

ДЖОН ЭНТОНИ

ГИПНОГЛИФ

уютно, словно в гнездышке пристроив в ладони очередной экспонат, Джарис провел большим пальцем по неглубокой выемке на отполированной поверхности.
— Вот воистину жемчужина моей коллекции, — сказал он, — только она до сих пор безымянная. Правда, мысленно я подобрал ей подходящее название: гипноглиф.
— Гипноглиф? — задумчиво повторил Мэддик и отложил в сторону изысканно ограненный венерианский опал величиной с доброе гусиное яйцо.
Джарис снисходительно улыбнулся гостю: тот был значительно моложе хозяина дома.
— Гипноглиф. Да вот, поглядите. — Он любезно протянул вещицу.
Ладонь Мэддика бережно приняла предмет, о котором шла речь; большой палец нежно прошелся по выемке, остальные принялись легонько поглаживать диковинку.
— Жемчужина коллекции? — недоверчиво протянул Мэддик. — Да ведь это обыкновенный кусочек дерева, не более.
— Аналогичное определение можно дать и понятию «человек»: «обыкновенная глыба мяса, не более», — возразил Джарис. — Однако человек подчас бывает наделен и кое-чем необыкновенным.
По-прежнему лаская пальцем неглубокую выемку, Мэддик обвел взглядом все несметные сокровища, принадлежащие хозяину дома.
— Это уж точно. В жизни не видывал необыкновенного в таком количестве.
Джарис ответил мягко — по-видимому, пропустил мимо ушей алчные нотки в голосе младшего собеседника.
— Ну, у вас еще не так много лет за плечами. Глядишь, и вам выпадет на долю что-нибудь необыкновенное.
Мэддик вспыхнул, едва заметно надув губы, пожал плечами.
— Для чего, собственно, предназначена эта штучка? — поинтересовался он. Вещицу он поднес чуть ли не к самому носу и, любуясь ею, поглаживал то одним, то другим пальцем.
Джарис улыбнулся с прежней снисходительностью.
— Именно для того, что вы с нею проделываете. Эта, как вы изволили выразиться, штучка срабатывает безотказно. Стоит только взять ее в руки — и ваш палец безотчетно принимается поглаживать ямочку и столь же безотчетно противится любым попыткам заставить его прекратить свое занятие.
Мэддик заговорил с теми самыми интонациями, какие припасены у молодежи на случай, когда, хочешь не хочешь, приходится ублажать ветхих старцев.
— Приятная вещица, — похвалил он. — Но к чему такое претенциозное название?
— Пре-тен-ци-озное? — удивленно протянул Джарис. — А я бы сказал — описательное. Гипноглиф-то, и на самом деле оказывает гипнотическое воздействие на всех без исключения.
Он с улыбкой наблюдал за тем, как ласкают вещицу пальцы молодого человека.
— На рубеже двадцатого и двадцать первого веков (вы, наверное, это проходили) такими материями занимался один ваятель, некий Гейнсдэл. Он даже породил новое направление в скульптуре — так называемый тропизм.
По-прежнему поглощенный необычной забавой, Мэддик пожал плечами.
— В ту эпоху кто только не основывал новые направления… Но о тропизме мне, кажется, не доводилось слышать.
— В основе тропизма лежала прелюбопытнейшая гипотеза, — продолжал Джарис, вертя в руке арктурианский астрокристалл и следя за переливчатой игрой преломленных солнечных лучей. — Гейнсдэл утверждал (притом, насколько мне дано судить, не без оснований), что поверхностному слою любого животного организма свойственны те или иные врожденные осязательные реакции. Коту изначально присуща любовь к почесыванию за ухом. Подсолнуху изначально присуща тяга к свету.
— А ушам изначально присуще стремление вянуть, — подхватил Мэддик. — Вы преподнесли мне несколько основополагающих фактов. Что же из них вытекает, какова мораль?
— Интересны не столько сами факты, сколько способ ими распорядиться, — отвечал Джарис, не обратив внимания на колкость младшего собеседника. — Гейнсдэл просто-напросто довел свое осознание тропизма дальше кого бы то ни было. Во всяком случае, дальше, чем любой другой житель Земли. Гейнсдэл утверждал, что каждому участку человеческой кожи изначально присуща специфическая реакция на определенные формы и фактуры, и задался целью ваять такие предметы, которые, как он сформулировал, приносили бы тем или иным участкам кожи первозданное наслаждение. Он создавал специальные предметы для растирания шеи, для поглаживания лба. Даже уверял, будто умеет таким способом исцелять людей, страдающих головными болями и мигренями.
— Это же не что иное, как древняя китайская медицина, — блеснул эрудицией Мэддик. — Да вот не далее как с неделю назад я приобрел талисман — изделие, датированное восьмым веком, — для растираний при ревматических болях. Антикварная вещь.
— Бесспорно, Гейнсдэл был знаком с восточной глиптикой, — вежливо сказал Джарис. — Но он пытался систематизировать идеи, лежащие в ее основе, и выстроить их в упорядоченную теорию. Даже ударился в возрождение нэцкэ — фигурок, посредством которых японские самураи подвешивали к поясу трубки и кисеты. Ведь своим ваянием Гейнсдэл стремился охватить подспудные реакции всех частей человеческого тела. На одном из этапов своего творчества он даже взялся за бижутерию и сконструировал браслеты, приятные руке. Позднее переключился на конструирование кресел, неотразимых для ягодиц.
— Тоже искусство, — вставил Мэддик; все это время он то перекатывал диковинную вещицу в кулаке, то возвращал в излюбленное положение — выемкой к большому пальцу, чтобы удобнее поглаживать. — Скульптор-то поистине ухватился за суть тела.
Он улыбнулся Джарису, как бы приглашая оценить шутку, но не встретил ожидаемого отклика.
Опустив глаза, Джарис перевел взгляд на руку гостя: пальцы по-прежнему оглаживали гипноглиф, словно обрели самостоятельную жизнь.
— После этого, — продолжал Джарис, не обратив внимания на выпад, — Гейнсдэл перешел к конструированию спальных принадлежностей: создавал деревянные подушки наподобие японских чурбаков, уверяя, будто такая подушка навевает сладостные сновидения. Но плодовитее и охотнее всего он творил для кисти человеческой руки, так же как мастера японской пластики предпочитали творить именно нэцкэ. Ведь у человека пальцы рук наряду с осязанием наделены подвижностью, поэтому они с особо обостренным наслаждением реагируют на фактуру и массу раздражителя.
Джарис положил астрокристалл на место; теперь он смотрел, не отвлекаясь, только на пальцы Мэддика.
— Точь-в-точь как сейчас ваши, — добавил он. — Гейнсдэл добивался такой формы, перед которой не устояла бы рука человека.
Мэддик перевел взгляд на вещицу: пальцы теребили ее так самозабвенно, словно после долгого ожидания только сейчас наконец-то остались с нею наедине, вдали от взрастившей их руки и управляющего ими мозга.
— Должен признать, ощущение приятное, — сказал он. — Но, думается, теорийки ваши притянуты за уши. Едва ли можно утверждать, что удовольствие это абсолютно неотразимо. Если человеком овладевает жажда подобного наслаждения и он над нею не властен, то отчего мы с вами до сих пор не вцепились друг другу в глотки, не передрались из-за права на удовольствие гладить эту штуковину?
— Наверное, оттого, что мое желание слабее вашего, — мягко ответил Джарис.
Мэддик обвел взглядом сокровищницу хозяина дома.
— Да, вы, черт возьми, и без того как сыр в масле катаетесь! — вырвалось у него, и на какой-то миг его голос утратил обычную вкрадчивость. Однако Мэддик тут же понял, что выдает себя с головой, и поспешил сменить тему беседы. — А я-то полагал, вы коллекционируете исключительно предметы внеземного происхождения. Как же затесался сюда этот экспонат?
— Да, действительно, любопытное совпадение, — отозвался Джарис. — Вернее, одно из звеньев в цепи любопытных совпадений. В руке у вас экспонат внеземного происхождения.
— А прочие любопытные совпадения? — не унимался Мэддик.
Джарис раскурил зловонную манильскую сигару.
— Начну-ка я, пожалуй, с самого начала, — произнес он сквозь клубы дыма.
— Я так и чувствовал — не миновать мне длинной истории, — отозвался Мэддик. — Узнаю коллекционера, все вы на один лад. Великие мастера плести небылицы. Ради этого, я считаю, и собирают коллекции.
— Профессиональная болезнь, — улыбнулся Джарис. — Сакраментальный вопрос: собираем мы коллекцию ради того, чтобы плести небылицы, или плетем небылицы ради того, чтобы собрать коллекцию? Если свою небылицу я изложу достаточно складно, то мне, быть может, посчастливится и я заполучу в коллекцию вас самого. Усаживайтесь-ка поудобнее, а я уж приложу все старания: как-никак новая аудитория — новый стимул.
Радушным взмахом руки он указал Мэддику на кресло, причудливо вырезанное из слоновой кости, придвинул поближе к гостю вентилятор-увлажнитель, ароматические пастилки и графин с дунайским бренди, сам же расположился за письменным столом и опять-таки знаком предложил Мэддику угощаться.
Выдержав неизбежную эффектную паузу, в какой не откажет себе ни один рассказчик, Джарис заговорил:
— Этой безделкой я дорожу по многим причинам, но по крайней мере одна из них чрезвычайно проста: гипноглиф мне достался в последнем моем дальнем рейсе. Как видите, — прибавил он, небрежно поведя вокруг рукой, — я допустил ошибку: вернулся разбогатевшим, и богатство убило во мне тягу к странствиям. Пожадничал — и вот теперь до конца дней своих прикован к Земле.
Все еще поглаживая большим пальцем выемку, Мэддик вставил:
— Насколько я понимаю, если у человека денег куры не клюют, то это не самая страшная беда.
Но Джариса не так-то легко было отвлечь от нити повествования.
— Вел я тогда поиск астрокристаллов вблизи Денеб-Кайтоса, и мне вдруг сказочно повезло: я наткнулся на пояс астероидов, а те буквально ломились от феерически красивых самоцветов. Набили мы ими звездолет так, что нам вполне по карману оказалось бы дважды купить такую планету, как Земля, со всеми потрохами, и уж собрались было в обратный путь, как вдруг обнаружили, что вокруг Денеб-Кайтоса обращаются какие-то планеты. До нас там шарило еще несколько экспедиций, и никто в своих отчетах даже словечком не обмолвился о планетной системе, сами же мы до того увлеклись погрузкой кристаллов на борт, что не очень-то озирались по сторонам. После уж я сообразил: то, что мы приняли за астероидный пояс, на самом деле было обломками погибшей планеты, они по-прежнему обращались вокруг своего светила. А поскольку в тех обломках содержание самоцветов составляло восемь процентов, можно было надеяться, что где-то неподалеку отыщется главная жила. Мы в темпе произвели съемки всей системы, сделали необходимые экспресс-анализы и приняли решение высадиться на восьмой планете — собрать там образцы пород, а также данные о формах жизни. Признаки жизни отмечались и на ДК-6, но не настолько явные, чтобы стоило там бросать якорь. А вот на ДК-8, судя по всему, жизнь отличалась многообразием. В этом случае вполне можно было всерьез надеяться на премию Галактической федерации. Конечно, когда у тебя на борту груз астрокристаллов, экипажу корабля даже миллион юнитов покажется разменной монетой, но ведь всякому лестно войти в историю, всякий мечтает стать первооткрывателем новой формы разума. Сами понимаете, колумбов комплекс и т. д.
В общем, высадились мы на ДК-8, и там-то я раздобыл вещицу, которой вы забавляетесь. На ДК-8 она служит охотничьей принадлежностью.
Мэддик был озадачен.
— То есть как охотничьей? — переспросил он. — Вы имеете в виду тот способ, каким Давид разделался с Голиафом? Камень для пращи?
— Да нет же, — Джарис брезгливо поморщился. — Это вовсе не метательный снаряд. Это приманка. Манок. Аборигены расставляют в лесу такие манки и с их помощью отлавливают диких зверей.
Не переставая вертеть диковинку в пальцах, Мэддик пригляделся к ней повнимательней.
— Да полноте! — сказал он. — Что же с нею можно поймать? Выходит, там попросту раскладывают в лесу такие игрушки и ждут, пока в них наползут муравьи, чтобы после их съесть? А приманкой служит эта выемка?
— В глубоком космосе приключаются и не такие чудеса, — голос Джариса прозвучал резче обычного, но тут же смягчился. — Вы молоды, у вас еще все впереди. Вот, например, это орудие охоты; вы наверняка не поверите, что на нем заждется целая культура. Вы еще не подготовлены к тому, чтобы уверовать.
Улыбка Мэддика означала: «В конце-то концов, нельзя же надеяться, что я всерьез развешу уши, выслушивая подобный вздор!». Вслух же он сказал:
— Небылица и есть небылица, какой с нее спрос. Выкладывайте дальше.
— Да, — согласился Джарис, — пожалуй, звучит неправдоподобно. В известной мере именно это и характерно для космоса: там на каждом шагу тебя подстерегает что-нибудь неправдоподобное. Спустя какое-то время начинаешь забывать о том, что же такое норма. Тогда-то и становишься заправским астронавтом. — Он обвел глазками свою уникальную и бесценную коллекцию. — Взять хотя бы ДК-8. Коль скоро к встрече с разумной жизнью нас подготовил индикатор, мы ничуть не удивились, увидев там гуманоидов. Уже в то время стала общеизвестной истина: разумная жизнь возможна только в форме приматов или квазиприматов. Кто лишен надбровной дуги и цепкой, приспособленной к хватанию конечности, у того просто-напросто отсутствуют предпосылки к зарождению разума. У обезьяны развиваются хватательные конечности, они позволяют ей держаться за ветви, когда она лазает по деревьям; развивается и глаз, он позволяет прикинуть расстояние при перескакивании с ветки на ветку; и вот благодаря этому обезьяна оказывается приспособленной к окружающей среде. Но тут случайно выясняется, что лапой можно подбирать с земли различные предметы, а глазом — производить визуальные исследования; минул исторически обозримый срок — обезьяна вовсю подбирает предметы, пристально их разглядывает, и у нее появляются какие-то идейки. Вот она уже пользуется какими-то орудиями труда. Копытным и за миллиард лет не додуматься до этого, им нечем эти орудия держать. По-моему, никакими здравыми доводами невозможно опровергнуть вероятность появления разумных ящериц, но вот до сих пор таковые что-то не появлялись. Надо полагать, эти существа слишком низкоорганизованны.
Джарис спохватился, поняв, что увлеченный собственной логикой невольно повысил тон.
— Простите мне это отступление, — сказал он с улыбкой. — В дальних космических полетах принято вести подобные дискуссии, и страсти при этом накаляются. — Голос его опять смягчился. — Итак, я остановился на том, что мы не слишком-то удивились при виде гуманоидов, будучи заблаговременно предупреждены о наличии разумной жизни на планете…
— Очень странно, об этом я впервые слышу, — перебил Мэддик. — А ведь такого рода информация — мой конек, я за ней слежу внимательнейшим образом. И конечно же, если форма жизни достаточно близка к нашей…
— Дело в том, — в свою очередь прервал его Джарис, — что об этой форме жизни мы никому не докладывали.
Возмущению Мэддика не было предела.
— Боже правый, и вы об этом так хладнокровно заявляете? Ведь я же могу сообщить в Главное управление Космической федерации. — Его глаза хищно обежали сокровищницу, как бы составляя каталог, губы на миг хитровато поджались. — Если, конечно, поверю вам на слово.
Джарис откинулся на спинку стула, словно погруженный в задумчивость, казалось, голос его доносится откуда-то издалека.
— В общем, это не имеет значения, — сказал он. — А кроме того, — тут к нему вернулась улыбка, и голос его зазвучал не так приглушенно, — вы же мне все равно не верите.
Мэддик не сводил глаз со своей руки, а рука тем временем поглаживала полированные бока вещицы. Большой палец с маниакальным упорством сновал по выемке. Внутрь-вверх-назад, внутрь-вверх-назад. Не поворачивая головы, Мэддик перевел взгляд и в упор посмотрел на Джариса.
— Разве я не прав в своем неверии? — спросил он. И вновь обшарил взглядом сокровищницу, дольше всего задержавшись на горке с астрокристаллами.
Перехватив его взгляд, Джарис улыбнулся.
— Зачастую я и сам подумываю, какой идеальной жертвой мог бы стать для шантажиста.
Мэддик поспешно отвел глаза.
— В том случае, если шантажист примет вашу выдумку за чистую монету.
— Всегда остается доля сомнения, — усмехнулся Джарис. — Хотите, я поклянусь, что родство двух рас предельно близкое и земляне успешно спаривались с декайцами?
Прежде чем ответить, Мэддик с минуту следил за тем, как его пальцы обвивают и поглаживают чудесную вещицу. Наконец, он тряхнул головой, будто отгоняя какую-то докучливую мысль.
— Теперь меня ничем не проймешь. Как ни странно, я вам верю. Хотя, как ни странно, сознаю, что должен с пеной у рта отрицать всякую возможность такого спаривания. — Неожиданно он дал волю своему раздражению. — Послушайте, к чему вся эта пустопорожняя болтовня? — вскипел он. И тут же утихомирился. — Впрочем, ладно. Конечно же, я вам верю. Ясно, как дважды два, что я спятил, но вам я верю.
— Верите ровно настолько, чтобы выдать меня федеральным властям?
Не отвечая, Мэддик залился румянцем.
— Боюсь, вам там ответят только, что этого не может быть, — сказал Джарис. И утомленно прибавил: — А жаль. Я ведь говорил, для шантажиста я — лакомый кусок. — Помедлив, он ласково посоветовал: — Не стоит волноваться, сынок.
В голосе Мэддика не слышалось злости. Он смотрел вниз, на кисть своей руки, которая все поглаживала гипноглиф.
— Это угроза? — осведомился он безучастно.
Джарис качнул головой:
— Жалость. — Выпустив изо рта клуб дыма, он заговорил чуть оживленнее: — К тому же чересчур убедительны доводы в пользу полнейшей немыслимости подобного явления. Лишь при одном условии могут две разные формы жизни, соединившись, дать потомство и тем самым навести мост между двумя ветвями дивергентной, расходящейся эволюции: если у них был общий предок. Например, лев и тигрица, лошадь и осел. Совсем иное дело — эволюция конвергентная, то есть параллельная. Не исключено, что где-то в дальнем космосе эволюционирует биологический вид, сходный с Homo sapiens, а при бесконечности пространства и времени высока вероятность того, что таких видов появится великое множество. Однако химия и физиология клеток и генетических структур — дело слишком тонкое, при отсутствии общего предка не может быть речи о сходстве и тем более совместимости. Тем не менее земляне могут соединяться браком с декайскими женщинами, что они и проделывали, получая при этом потомство. Здесь, в моем доме, все это звучит совершеннейшим бредом, но я давно убедился, что в глубинах космоса ничего неправдоподобного не бывает.
— В глубинах космоса, — промурлыкал Мэддик: казалось, он ласкал языком эти слова с тем же чувственным наслаждением, с каким его пальцы вертели полированную вещицу.
Уловив изменившуюся интонацию, Джарис понимающе кивнул.
— У вас-то все впереди. Вы-то там побываете. Но вернемся к ДК-8. Единственное различие между декайцами и землянами — в строении волос и кожи. На ДК-8 атмосфера крайне плотна. Влажный воздух, высокий процент углекислоты, вечный туман. Сквозь такую атмосферу лучи светила пробиваются с неимоверным трудом. К тому же на всей планете царит тропический климат. Поэтому животный мир там никогда не сталкивался с необходимостью в волосяном покрове. Зато в ходе эволюции кожа живых организмов стала необычайно чувствительна к тем скудным лучам солнца, которые на нее попадают. Она мягкая и мертвенно-бледная, как у слизня. Если уроженец той планеты хоть на несколько минут угодит под прямые лучи нашего солнца, он тут же погибнет от солнечного удара.
Вынув изо рта сигару, Джарис дунул на горящий кончик.
— Природа вечно ухитряется сдавать по два козыря сразу, — пояснил он. — Цепкая конечность эволюционировала для одной цели, а пригодилась для другой. Точно так же сверхчувствительная кожа декайцев, первоначально предназначенная к тому, чтобы поглощать возможно большее количество солнечных лучей, со временем превратилась в орган сверхъестественно развитого осязания. То же самое относится и к более низкоорганизованным формам жизни. Их осязательные реакции превалируют над всеми прочими. Стоит зверю лишь лапой провести по такой вот игрушке, как у вас, — и он просто не в состоянии уняться.
Мэддик улыбнулся и, ничего не ответив, взглянул на свою ладонь. Тускло поблескивали полированные бока гипноглифа, по выемке описывал спирали большой палец. Вниз-вбок-вверх, вниз-вбок-вверх.
— Не опасаясь преувеличений, утверждаю: культуру осязания декайцы довели до непостижимого для нас уровня. На ДК-8 в нее вкладывают всю ту энергию, которая у нас затрачивается на производство средств производства. По нашим понятиям, тамошнее общество стоит на одной из низших ступеней общественного развития: племенной строй, жесткий матриархат, орудий труда — раз-два и обчелся, причем ими разрешается пользоваться только женщинам, да и то далеко не всем, а только представительницам определенного клана. Остальные праздно слоняются по живописным холмам или лежат себе недвижно — только знай впитывай в себя солнечную энергию да занимайся колдовством на основе гипноза и осязательных эффектов. — Голос рассказчика зазвучал проникновенно и чуть сдавленно. — Как и следовало ожидать, они чудовищно полнеют. Поначалу противно становится при виде этих разлегшихся туш. Но ведь на ДК-8 полнота — условие, необходимое для выживания индивидуума. Ведь чем полнее существо, тем больше поверхность его тела и тем большее количество солнечных лучей она улавливает. А телом своим тамошние женщины владеют до того виртуозно, что остаются статными и пропорционально сложенными.
Джарис откинулся на спинку стула и зажмурился.
— Феноменально владеют, — пробормотал он едва слышно. Потом вдруг как-то неожиданно хмыкнул: — Вас же, наверное, удивляет, каким образом они полируют твердое дерево, не располагая практически никаким инструментом. А вы присмотритесь повнимательнее и заметите полное отсутствие древесных волокон. Да это и не дерево, а этакий громадный орех, нечто вроде косточки авокадо. Как известно, свежая косточка авокадо подобна глине, высохнув же, становится в высшей степени твердой. В высшей степени.
— В высшей степени, — поддакнул Мэддик отрешенно.
— Женщины привилегированного клана изготавливают такие вещицы, а мужчины раскладывают по лесу. Как нетрудно догадаться, декайские мужчины — народец тщедушный, и будь охотничья удача хоть как-то связана с мужскими статями да отвагой, не говоря уж о физической силе, там все бы давно повымирали с голоду. Однако благодаря охотничьим принадлежностям ничего подобного не происходит. Звери, все как один необычайно восприимчивые к гипнозу осязания, проходят лесной тропой и натыкаются на гипноглиф. Начинают его ощупывать, поглаживать — и уже не в силах остановиться. Мужчины их даже не убивают; забоем и разделкой ведает правящий клан женщин. А мужчины в лесу всего-навсего дожидаются, пока добыча впадет в состояние гипнотического транса, после чего отводят зверя на территорию бойни — все еще одурманенного, разумеется.
— Разумеется, — согласился Мэддик. Пальцы его любовно и ритмично выполняли свою монотонную работу.
Джарис откинулся на спинку стула. Его хозяйская вежливость оставалась безукоризненной, но в голосе нарастало торжество.
— Собственно, не мешало бы вам узнать еще одну подробность. Во времена оны на декайских мужчин порой находили приступы неуправляемой ярости. А потому сложилась традиция подвергать их перманентному гипнозу практически с момента рождения. Этот обычай восходит к седой старине.
К сожалению, природа коварна, хоть и не злонамеренна. Если тот или иной биологический вид достаточно долго удерживать в слепом повиновении, у этого вида исчезнет стимул к эволюционному совершенствованию. Потомки неисчислимых загипнотизированных поколений, нынешние декайские мужчины напрочь лишены воли к жизни, они нежизнеспособны, и вдобавок год от года их рождается все меньше и меньше. К моменту нашей высадки на ДК-8 там мужчин оставалось ровно столько, чтоб было кому расставлять по лесам манки.
С улыбкой Джарис подался вперед, к собеседнику.
— Представляете, каким подарком судьбы предстал перед вождессами племени наш экипаж, когда выяснилось, что между нами возможны смешанные браки и что такие браки дают потомство! Новые энергичные и предприимчивые мужчины, начало новой жизни, свежая благотворная струя крови.
Он помедлил, а когда продолжил, голос его звучал сухо и непреклонно.
— Теперь вам, наверное, понятно, отчего из всего экипажа вернулся на Землю один только я. Перед вами единственный во всей Вселенной мужчина, когда-либо покидавший ДК-8. Впрочем, — поправился он, — на самом деле я в известном смысле слова тоже так и не покидал той планеты.
— Так и… не… покидал… той планеты… — с запинкой повторил Мэддик.
Джарис кивнул, выбрался из-за письменного стола, подошел к гостю и, наклонясь над ним, выпустил клуб дыма в его широко раскрытые глаза. Мэддик даже не моргнул. Взгляд его был неотрывно устремлен вперед, в одну точку, он сидел не шевелясь. Двигалась только кисть правой руки, то так, то этак обхватывая полированную диковинку; большой палец без устали сновал по выемке.
С прежней грустной улыбкой Джарис распрямился, взял со стола изящный колокольчик и коротко, отрывисто звякнул.
В дальнем конце зала распахнулась дверь; за дверью, в затененном алькове, виднелось нечто массивное и бледное.
— Готов, дорогая, — произнес Джарис.

(no subject)

ДЛЯ ИСТИННОГО ПОКАЯНИЯ НУЖНЫ НЕ ГОДЫ И НЕ ДНИ, А ОДНО МГНОВЕНИЕ (Старец Амвросий Оптинский)
- это должно быть необратимо как химическая реакция. Так дерево становится огнем. А пепел уносит ветер.
Боже, помоги нам стать с Тобой

ДЖОРДЖО ФАЛЬКО

ПРОИСХОЖДЕНИЕ БУЛЬОНА

после стартовой точки покоя на соединении двух окружных дорог при въезде на платную магистраль асфальт превращается в четырехполосную автостраду. Лучи света давят на нас с двадцатиметровой высоты, мы смещаем взгляд на несколько градусов влево, туда, где ветровое стекло переходит в окно, чтобы понять, откуда идет запах. Запах опережает зрительный образ. В других машинах происходит то же самое. В австрийском грузовике, управляемом словаком-дальнобойщиком; в скорой помощи с миланскими номерами, где за рулем — волонтер, полгода назад потерявший работу; в желтом фургоне с логотипом, в котором частник перуанец доставляет двадцатый за день заказ; в белом фургончике, где ссорятся два электрика-кокаиномана; в седане служащего, разочарованного тем, что он не вошел в новый руководящий состав фирмы; в малолитражке, которую ведет Ивания, женщина сорока двух лет. Все мы едем закупоренные, отгороженные закрытыми окнами, если в машине есть кондиционер, либо опускаем стекла, чтобы нюхнуть горячих выхлопов над асфальтом, — и в том, и в другом случае мы чувствуем вездесущий промышленный аромат. Он переступает невидимый порог в ноздрях, пробирается в отдаленный уголок мозга и превращается в зрительный образ.
Итак, Ивании восемнадцать лет. Без четверти восемь вечера, она смотрит с родителями телевизор. В памяти Ивании возникает отец, рабочий пищевого комбината, чьи корпуса вытянулись вдоль дороги. Семья живет в двух километрах от предприятия. Когда отец рассказывает о своей работе, он все время повторяет слово «комбинат». Основанный сразу после Второй мировой войны, комбинат (теперь собственность испанского холдинга) стал известнейшей в Италии производственной компанией, изменившей стратегические подходы с целью предложить потребителю качественную продукцию, опираясь на постоянные инновационные исследования при сохранении вкуса традиционной итальянской кухни. Пищекомбинат славится своими бульонными кубиками, но также производит консервированные помидоры, рагу, соусы, блюда быстрого приготовления (ризотто, пюре, супы), растительные масла, песто, тунец, чай и ромашку в пакетиках — в общем, весь ассортимент, который наполняет фантазии и быт итальянских семей. Предприятие площадью двести двадцать тысяч квадратных метров было построено на средства городка, на основании деклараций о доходах причисленного к десяти самым богатым коммунам Италии.
В памяти Ивании свет от вечерней желтой лампы падает на стол. Семья только что закончила ужинать. Мать вытряхивает во двор крошки со скатерти, на несколько секунд оставив балконную дверь открытой, а когда возвращается на кухню, запах комбината уже наполняет дом, но Ивания почти не слышит его слабой нотки, постоянно звучащей в складках скатерти. И так же пахнет ее отец, когда возвращается домой в рабочем комбинезоне, а Ивания в это время что-то подчеркивает в школьном учебнике. Семья только закончила ужинать, по телевизору идет реклама комбината. На актере костюм иллюзиониста: черный фрак, белая рубашка, черный цилиндр, белые перчатки. Он снимает правую перчатку и использует ее как прихватку, чтобы снять с кастрюли раскаленную крышку. Вода кипит, актер вдыхает пар и произносит: «Бульонный кубик делает жизнь вкуснее!» Потом актер облизывается, трет большой палец об указательный, намекая и на нечто аппетитное и на деньги. Для участия в большом конкурсе достаточно купить кубик, заполнить и отправить почтовую открытку. Каждый понедельник после вечернего фильма у отца Ивании есть шанс стать миллионером с помощью бульонного кубика, который он сам делает и сам же фасует в двух километрах от дома. Бульонный кубик — вечный спутник их семьи. Отец трудится над ним в три смены, и благодаря конкурсу может стать миллионером прямо во время вечерней смены; мать готовит с кубиком ужины, главным образом, зимой; дочка играет с пустой упаковкой для десяти кубиков. В детстве Ивания часто разглядывала коробку из-под кубиков и представляла, что это домик: крыша из красной черепицы, труба, клубы дыма и птицы в гнездах. Ей хотелось быть женщиной, нарисованной на левой стороне коробки и будто застывшей во времени: волнистые волосы только-только уложены парикмахером по последней моде, и вся она — воплощение порядка и деловитости, образцовая миланка или представительница всех других итальянок с претензиями на буржуазность, хоть и нарисована она рядом с самым что ни на есть простым бульонным кубиком. У нее каштановые волосы с рыжиной, золотистые блики на них возвращают мысли к бульонному кубику, и кажется, будто волосы сделаны из того же сырья, что и кубик, они — его продолжение. Раньше женщина на упаковках в левой руке держала ложку, а в правой — тарелку с бульоном. Несколько легких штрихов обозначали вермишель, а одиннадцать красных пятнышек на поверхности создавали иллюзию глубины тарелки. Женщина подносила ложку ко рту — красный лак на ногтях, белозубая улыбка в обрамлении губной помады. Загорелая тонкая шея облагорожена жемчужным ожерельем. Восемнадцатилетняя Ивания на кухне. Желтый свет стремительно поглощен пустыми тарелками, в которых еще недавно был бульон, рядом лежит кожура от фруктов, мать убирает со стола, а отец ищет по телевизору что-нибудь интересное. Женщина на упаковке вдруг кажется немного другой по сравнению с той, из детства.
Ивания съезжает с автострады, долго едет вдоль здания комбината. Серый километровый забор на этом отрезке пути сливается с дорожными ограждениями, а потом становится зеленым, как упаковка бульонных кубиков. Сквозь чахлые деревца видны конторы, склады, производственные цеха, поддоны, сложенные штабелем по десять штук под большим цементным навесом — те, что наверху кучи, почти всегда в тени, а нижние поджариваются на солнце. Ивания едет домой. Она живет всего в десяти километрах от забора в небольшом городке недалеко от предприятия, а работает она в тридцати пяти километрах отсюда. Во время обеденного перерыва вместе с коллегой Микелой Ивания ест что-нибудь принесенное из дома и разогретое в микроволновке. Служащие обедают в небольшом помещении, где всегда стоит запах автострады и спецовки отца Ивании. Этот запах впитывается в фотографии детей возле компьютера, проникает в туалеты и даже за стойку ресепшн. Такое ощущение, что каждый объект окружающего мира проходит через процесс лиофилизации, вакуумной сушки при температуре ниже нуля, с целью сохранения его исходных свойств. И только доля рынка бульонного кубика превышает пятьдесят процентов от общего объема. За последние несколько лет предприятие уволило тысячи работников, и может быть, продаст большую часть из двухсот двадцати тысяч квадратных метров под строительство квартир, офисов, магазинов. Бульонный кубик будут производить где-то в другом месте, за неизвестной восточной границей, которая однажды материализуется в оживленном движении товаров по автостраде. Напротив входа опустевшая парковка с двумя низкими шлагбаумами и желтыми бетонными тумбами. Над площадкой круглые часы на зеленом железном столбе. Столб укреплен на беленом прямоугольнике с ярким логотипом комбината из четырех красных букв в зеленом эллипсе. В целом эмблема напоминает итальянский флаг. Сегодняшняя женщина с упаковки для бульонных кубиков очень похожа на ту, из детских игр Ивании. Та же прическа и желтая кофта, то же жемчужное ожерелье, те же красный лак и губная помада, и улыбка в предвкушении ложки с бульоном. Только теперь у нее бледное лицо, покрытое светящимися белилами, похожее на маску, припорошенную снегом, но белый цвет делает глаза более лиофилизированными, так как взгляд призван передать искушение предстоящим ботулимическим угощением. Женщина держит в руке ложку с бульоном, тарелка исчезла. Теперь кажется, что женщина и есть продукт, рекламирующий самого себя, она превратилась в абстракцию, в канон, после того, как с маленькой картонной поверхности стограммовой коробочки, вмещающей десять кубиков, исчезла тарелка. В каждом десятиграммовом бульонном кубике содержится йодированная соль, на пятьдесят процентов он состоит из нее; есть в нем растительные белки; сахар, петрушка и ничтожно маленькая капля рафинированного оливкового масла; есть в нем ароматизаторы и растительные жиры (гидрированные и негидрированные); есть соль глютаминовой кислоты для усиления вкуса; есть в нем и мясо, или лучше сказать, экстракт мяса, процентное содержание которого не указано. В бульонном кубике Ивании предположительно ноль целых и четыре сотых процента экстракта мяса. Чтобы стать этим нулем целых и четырьмя сотыми процента, крошечный кусочек говядины был в свою очередь размельчен, очищен от костей и обезжирен. Чтобы получить один килограмм экстракта, требуются тридцать пять килограмм мяса. Мясо для бульонного кубика Ивании выращено и забито где-то в Южной Америке. Ноль целых и четыре сотых процента экстракта мяса содержится в десятиграммовом бульонном кубике Ивании и во всех остальных миллионах уложенных бок о бок кубиков. Неизвестно, принадлежит ли ноль целых и четыре сотых процента говяжьего мяса, размельченного, очищенного от костей и обезжиренного, одному животному, и сделаны ли из него же другие девять кубиков в упаковке Ивании. Возможно, тот ноль целых и четыре сотых процента мясного экстракта получен из двух разных животных, соединившихся в этом маленьком количестве товароведческого концентрата.
Опустив бульонный кубик в кастрюлю, Ивания ждет, пока закипит вода и кубик растворится, лишь тогда она заглядывает в кастрюлю, вдыхает запах воды, ставшей бульоном, и чувствует, как пар поднимается к лицу.

ПУТИ-ДОРОГИ ЗАБАЙКАЛЬСКОГО КАЗАКА. XIII серия

ДРУЖИНА РАЗБОЙНИКОВ
в Усть-Ундургу приехало много работников, были из Зилова, все с лошадями. Они возили груз (железные мостовые части и путейское оборудование) от Урюма до Могочи. Проезжали мимо наших земляных работ. Однажды передал мне Макаров через Юрченко записку, которую написал мой брат: «Сообщи, где ты находишься, я приеду к тебе». Эта записка так меня взволновала, что я не знал, что мне делать дальше: или убегать от него, или увидеться с ним, чтобы узнать о матери, ее здоровье. Не умерла ли она. Но я боялся, что мой брат может выдать меня и моих товарищей. Так я колебался два дня и сон потерял, сделался как чумной. В конце концов решил рассчитаться и идти навстречу к нему: если уж выдаст меня, то только меня одного, а товарищи мои останутся.
Замерили работу, подсчитали, сколько мне причиталось. Получил деньги, котомку за плечи и пошел в Урюм пешком. Я не дошел до Урюма километров 10 и тут встретился со своим братом. Он припарился к возчикам, которые везли груз в Могочу. Первым делом я спросил у брата про мать. Он сказал:
— Оставил ее у братана Платона Левонтьевича.
— А что заставило тебя искать меня? — спрашиваю у него.
— Это мать настояла, чтобы узнать, живой ты или нет.
— Говори лучше правду. Если у тебя есть цель выдать меня, чтобы угнали под конвоем, то говори лучше сразу, но знай, что тебе все это не простится, ведь у меня есть товарищи.
— Что ты, клянусь тебе, у меня такой цели нет. Просто решил, что мы с тобой вдвоем больше заработаем. Поедем на работу вместе.
— Поеду я с тобой или нет, это еще вопрос, но тебе надо вернуться обратно к матери. Она ведь одна скитается, надо кому-то ее содержать.
На этом и порешили: как только мы подзаработаем денег, он вернется к матери. Приехали с братом в Урюм. Можно было идти работать к Юрченко. Он говорил мне, что я могу на него рассчитывать. Но я не пошел к Юрченко, ведь у него была большая семья, и если бы он взял меня, то потерял бы в своих доходах, да из его работников пришлось бы кого-нибудь рассчитывать. А это было не в моем характере, чтобы из-за меня кто-то страдал. Поэтому решил подыскать другую работу.
В Урюме я видел одного знакомого Веневского, но коня у него не было, он возил тачкой сам. Он принял нас с братом в свою артель. Наладили тачки, начали возить землю. Но брат физически не любил работать и всячески отлынивал. В карты играть или в бабки — это он очень любил. Поэтому заработок у нас не получался. Вдобавок у меня расстроился живот, мучился целую неделю, а потом пошел в Усть-Ундургу к Маланье Макаровне. Она полечила меня отваром травы, за три дня лечения все прошло.
И тут я услышал, что в Усть-Ундурге нанимают косить сено по 10 коп. за пуд. Рассказал брату, тот даже обрадовался:
— Цена хорошая, надо браться.
Я рассказал об этом Жеребцову, Писареву и Мишке. Они приехали, и пошли мы брать этот подряд. Травы были хорошие, хозяин дал нам коней возить копны, косы, грабли, вилы. От Усть-Ундурги покос был недалеко, в 6-ти километрах.
Фамилия у хозяина — Яновский. Он увез нас на покос. Мы сделали балаган, накрыли его свежей травой. Тут и лес был недалеко. Устроились на лоне природы, речка недалеко, ходили туда купаться. Хлеб нам пекла и стирала белье Маланья Макаровна, жена Юрченко. К ним и в баню ходили. Все устроилось как будто хорошо, начали косить.
Погода первое время благоприятствовала. Брат же начал изводить меня своей пьянкой. Вызвался он идти за продуктами, пошел вечером, утром должен был вернуться часам к 8, к утреннему чаю, потому как хлеб у нас уже вышел. Утром мы вставали с восходом солнца и сразу начинали косить. По росе коса шла хорошо, мягко. Косили до 8 часов утра, потом пили чай, а после завтрака сухое сено копнили или метали в зароды. Время уже к чаю подходит, а брата все нет. Пошли все равно в табор, думали, пока будем кипятить чай, он придет. Чай вскипел, но брата так и не дождались. Собрали кое-какие корки засохшего хлеба. С ними и попили чай. Мне ребята говорят:
— Иди ищи своего брата, а мы пойдем грести сено.
Взял я мешок на всякий случай, пришел на квартиру к Юрченко, спрашиваю:
— Был у вас мой брат или нет?
— Да, был. Ушел утром, взял хлеба и молока четверть, но было заметно, что он выпивши.
У Юрченко был небольшой бат, долбленный из толстого дерева, поднимал 3-4 человека. Вот брат и вздумал на этом бате плыть до места покоса. На себе ведь нести тяжело. Доплыл до первого переката и сел на мель. Добавил себе еще выпивки, свалился на дно и заснул, как праведник. Я нашел его уже только к обеду. Меня такое взяло зло, было совестно перед товарищами, что стоит хорошая погода, надо успевать убирать сено, а он взялся пьянствовать: продукты забрал, молоко пролил. Но я не стал его будить. Пришел он только к вечеру, да еще на меня стал ругаться:
— Ты почему меня не разбудил, меня оводы и мошки изъели.
— А это тебе в наказание. Товарищи голодные работают, а ты пьянствуешь. Как только тебе не стыдно!
Ребята тоже поднялись на него, начали совестить. Он обещал:
— Не буду, не буду пить.
Но все было бесполезно. Как пойдем в баню мыться, то он уйдет к ундинопосельским, там и ночует; в карты играет, а где карты, там и водка. Мы уже вечером все уходили на покос, а он оставался, приходил только в понедельник или во вторник. Получалось так, что он и свой заработок и мой пропивал. Деньги у нас не скапливались. Рассчитаемся за хлеб, стирку белья и баню, и ни копейки не оставалось. Все уходило на продукты и на прихоти брата.
Все это заставило меня идти на другой заработок, который казался более легким. Но и этот заработок не получился, а пришлось наголодоваться и скитаться недели четыре. И даже хорошо, что не вышло это дело, а то бы нам не удалось остаться в живых.
Это были грузины, хотя они назвались политическими заключенными. Нас обманул Бянкин. Свою выгоду он все равно бы получил, а нас бы уничтожили. Обо всем этом мне потом рассказали в 1914 году в Ксеневской тюрьме. Было много примеров, если у дружины выходило что-нибудь удачно, то потом они русских уничтожали, а добычу делили между собой. Русских ставили на самые опасные места, там редко кто оставался в живых. Русские им нужны были для того, что им больше доверяли, и через них хорошо осуществлялась связь. Грузины же находились под подозрением, их заработком считался кинжал и револьвер. Без них они не ходили.
Нас грузины отправляли за продуктами. И меня так же отправили в Ивановку, на прииск к одному смотрителю. Он должен был узнать в конторе, когда повезут золото и сколько. От него я приносил записки к атаману. Потом опять уходил на прииск на разведку. Так я мотался почти неделю. Собрал все сведения, принес к атаману. Но мы не были увлечены этим делом.
Поселок Усть-Ундура расселялся. В нем уже было домиков двадцать, большинство — ундинопосельские, имеющих по 3-5 лошадей, на которых возили груз от Урюма до Могоча. У нерчинских было 2 брата и зять. Они тоже имели лошадей, но они мало на них работали, а больше занимались спекуляцией: придерживали водку и продавали рабочим. Фамилия их была Бянкины. Гошка, Писарев и Мишка часто выпивали у них и вошли к ним в доверие. Бянкины давали им даже в долг. Младший Бянкин выдавал себя за политического, он сидел в тюрьме три года за политику. Он постепенно обработал Гошку и Мишку, убедил их в том, что у него есть знакомые ребята, которых называл дружиной. Она сколачивала средства для партии революционеров путем налета на почту или на контору Его Величества, где скапливалось много золота и денег (- знаменитые «эксы» - экспроприации ценностей для партии. Как видим, их совершали уголовники. – germiones_muzh.). Половину награбленного добра они сдавали в комитет партии для борьбы с царизмом, а остальное оставляли себе. Гошка и Мишка обо всем этом рассказали мне, сказали еще, что сейчас у них готовится дело, и им нужны люди, человека 3. А где и какое дело, они не знали, а хотели бы узнать. Они меня сговорили зайти к Бянкину младшему. Мы взяли бутылку водки, хозяйка положила нам закуски. Бянкин подсел к нам, когда мы закусывали, и спросил:
— Согласны ли вы войти в дружину или нет?
— Прежде чем вступить в вашу дружину, нам надо узнать, что это за дело, — ответил я.
— Об этом вам не скажут, пока вы не войдете в их дружину. Это секретно, но обычно они делают большие дела. К примеру, в прошлом году в Соболино обобрали почтовое отделение. Взяли 3 пуда золота и денег 15 тыс. Вот такие дела они делают. Думайте 2 суток, а потом скажете мне: да или нет, но ни в коем случае никому ни слова не разглашать.
Мы думали двое суток, как быть — решиться или нет. В случае неудачи, мы ясно понимали, нам будет неминуема тюрьма. Но жить так, как мы жили, не было уже никакого смысла. Надоело бесконечно ожидать, что не сегодня-завтра нас заберут жандармы. Если бы мы достали деньги, то выкупили бы паспорта и устроились на хорошую работу. Сенокос наш уже подошел к концу. То, что нам заплатил хозяин за работу, уже потрачено. Надо искать новую работу. Поэтому мы и решили вступить в дружину, рискнуть на большое дело, а потом уйти от них в тайгу.
Пошли к Бянкину, а он нас поджидал, уже хотел сам идти к нам, узнать наше мнение и предупредить, что сегодня дружина уже уходит на дело в Кару. Там, в Ивановке, была контора кабинета Его Величества. Все подрядчики сдавали золото в контору. Все, что мылось на 3-х станах хозяйственным способом, тоже сдавалось в контору. Когда там накапливалось много золота, то контора вывозила его в Усть-Кару на почту, а почта переправляла золото в Читу в государственный банк. В дружине было решено подкараулить тот момент, когда повезут золото, и похитить его. Про все про это нам рассказали правильно, но в одном нас обманули. Когда я спросил, какой национальности в дружине люди, то Бянкин ответил, что только один грузин, а остальные русские. А у нас с товарищами была договоренность, что если в дружине будут русские, то мы пойдем на дело, а если грузины, то ни в коем случае не пойдем. В общем, мы еще были в нерешительности, а Бянкин нас убеждал и говорил:
— Все это дело будет сделано за одну неделю, здесь вы скажете, что пошли в тайгу искать золото.
Мы еще подумали и пришли к заключению, что если и не выйдет ничего, то мы просто придем обратно, и наконец-то решились. Мы хотели взять с собой продукты, но Бянкин нас отговорил:
— Хлеба я вам дам, никуда не ходите, а когда стемнеет, то я провожу вас к нужным людям, и вы в сегодняшнюю ночь должны пройти незамеченными в Ушумун.
Сказав так, он налил нам водки, жена его поставила на стол мясной закуски, мы вместе выпили эту бутылку, поели хорошо, и Бянкин нам пожелал успеха. Когда стемнело и народ улегся спать, то мы отправились по дороге в Ушумун. Отошли километра 4, увидели небольшой ключ, за ним густой лес. Бянкин свистнул три раза, в ответ тоже просвистели три раза. Мы стоим, дожидаемся. Смотрим, идет один человек с винтовкой в руках, что-то спросил по-грузински, Бянкин ему ответил. Тогда этот человек сказал нам:
— Идите за мной.
Я Гошке прошептал: если там все грузины, то вернемся назад. Он мне мотнул головой в знак согласия. Мы прошли в глубину леса, там сидели еще 4 человека. Один встал и поздоровался с нами, говорил он по-русски чисто, спросил:
— Товарищи, а оружие есть у вас?
— Нет оружия у нас.
— Ну да ладно, это неважно. В Каре достанем для вас оружие. Золото повезут из Ивановки в Усть-Кару. Вот мы и должны его взять. Нас 8 человек. Каринских брать не будем, это лучше, чтобы они ничего не знали. Были ли вы на таких делах?
— Нет, не были.
— Это тоже неважно. Сейчас такие дела делаются просто. Убьем только лошадей, чтобы возок не увезли, а людей уложим вниз лицом, заставим лежать, а охранники убегут. Мы насыпем золото и уйдем в тайгу. Был ли кто-нибудь из вас в Каре?
— Я был там, — ответил я, — и в Ивановке был, там у них главная контора. Я в Ивановке в лазарете лежал в 1908 году.
— Вот это очень хорошо. Нам больше ничего и не надо. У меня там есть свой человек. Снесешь ему от меня записку, а он скажет тебе, когда повезут золото, сколько и какая будет охрана. Мы знаем хорошее место, где подождем добычу и возьмем ее.
Я подумал, что вся моя миссия будет в том, чтобы отнести записку, а в деле я не буду участвовать, чего я очень боялся и не хотел. Я знал, что не выстрелю, потому что еще не держал в руках огнестрельного оружия, ненавидел драки. Если где завязывалась драка, то я всегда уходил.
Мы попрощались с Бянкиным и наказали ему, чтобы он предупредил Пантелеймона и моего брата, что мы ушли в тайгу, якобы услышали, что хищники нашли золото, что, мол, пошли на разведку, и если будет золото, то придем и заберем их.
Мы пошли до Ушумуна. Идти было километров 25 или 30, и если бы люди из дружины могли бы ходить так, как мы, то дошли бы быстро, а они оказались плохими ходоками. (- ленивый образ жизни: много пьют, напряги точечные. - germiones_muzh.) Часто останавливались, отдыхали, да и голодные они были. 2 дня лежали в лесу без хлеба, пока собрали свою дружину.
Не доходя до Ушумуна мы свернули с дороги в сторону, в обход деревни. Весь хлеб, который нам дал Бянкин, 2 буханочки, нам пришлось разделить на всех по небольшому кусочку. А нам надо было еще идти до Верхнего Стана 35 километров. Во вторую ночь только мы дошли туда, и опять свернули с дороги в сторону. Старшой начал меня отправлять на Верхний Стан за продуктами. Спросил у меня:
— Деньги есть у вас?
— Нет, денег нет.
Тогда он дал мне 3 рубля и наказал:
— Когда будешь выходить на большую дорогу, то оглядывайся, чтобы никого не было. Если будет кто-нибудь ехать, то пережди, а когда выйдешь, то иди прямо, никуда не сворачивай. Если в Верхнем Стане встретишь знакомых, то старайся от них уклониться.
До Верхнего Стана я дошел благополучно, зашел в магазин, купил рыбы, сала, ветчины с килограмм да хлеба три булки по 5 фунтов (- почти по двасполовиной кило? Ну и булки! – germiones_muzh.). Сложил все в котомку и пошел обратно к своим товарищам. Накормил всех досыта.
Старшой начал писать записку в Ивановку человеку, который работал становым и смотрителем конной бутары. Он делал съемку с бутары и сдавал золото в контору, так что ему должно было быть известно, когда повезут золото. Место встречи с ним мне назначили там, где мы должны были остановить возок, между Нижним и Усть-Карой. Старшой начертил даже план и указал, где их надо будет найти. Назвался нам Ахметом (- аджарец? Лаз? – germiones_muzh.) и сказал, что уже не раз проводил такие дела. В Каре у него были связи. Еще одного русского он отправил на средний стан Кары, дал ему записку к своему другу, который должен был снабдить оружием нас троих и этого русского, так как мы не были вооружены.
Получив все эти наказы, разошлись каждый по своему маршруту. В Ивановку я пришел на 2-ой день, после обеда. Нашел дом, где жил смотритель, зашел на его квартиру. Вышла прислуга, я спросил у нее:
— Можно ли мне видеть смотрителя Александра Семеновича? Позови его, скажи ему, что хочу видеть его лично.
Сам остался ждать на крыльце. Немного погодя он вышел. Я спросил:
— Вы Александр Семенович?
— Да, я. А что вам нужно?
Я подал ему записку Ахмета, он ее взял, сказал мне, чтобы я подождал, а сам ушел. Я подумал, что вдруг он сейчас вызовет охрану, и они заберут меня. Я так струсил, что чуть не убежал, и бежал бы, но тут он вышел и показал мне падушку (- падь – горная лощина. – germiones_muzh.) лесную, недалеко от стана:
— Завтра будь там часам к 10, я приду, и мы потолкуем. Пароль будет такой: я буду идти и петь песню «Жаворонки, жаворонки мои», и ты откликнешься: «Нет, мои». Тогда я подойду к тебе. А сейчас у меня гости сидят, мне некогда.
И он ушел. Я направился в поселок, попросился в одну бедненькую избушку, к старику, который сидел на завалинке, переночевать у него. Он разрешил, утром я встал, попил чаю и пошел в падушку, зашел в чащу, недалеко от дорожки сел на пенек и стал ожидать. Сам переживаю опять, навалились мысли о том, что вдруг этот смотритель приведет охранников и меня заберут.
Так я томился часа 2, потом слышу: идет человек и легонько что-то напевает. Когда подошел ближе, то я разобрал слова: «Жаворонки, жаворонки мои». Я в ответ: «Нет, мои». Он свернул с дорожки в мою сторону, я увидел у него в руке корзину, тогда только страх у меня прошел, от сердца отлегло.
Он подошел ко мне и говорит:
— Ну, здравствуй. Пойдем подальше в лес.
Мы забрались на полкилометра в чащу, поставили корзину, сели на землю и стали обсуждать наши дела:
— Хорошо, что ты пришел вовремя. Золото скоро повезут, только я не знаю, сколько и когда. Тебе придется еще здесь потолкаться, пока я добуду точные сведения. Завтра мы должны свидеться в другом месте. Ты уже, наверно, видел, где стоит бутара. Ниже ее есть разрез. Может быть, найдем какой-нибудь лоток и гребок. Ты ходи, пробуй, старайся. Я увижу тебя и подойду. Может, к тому времени что-нибудь узнаю и расскажу тебе.
Тут достал пирожки с мясом из корзины, отдал их мне:
— Ешь давай. А сколько сейчас человек в дружине? Как они вооружены?
Я ему рассказал все, что знал, с тем мы и распрощались до завтрашнего дня. Я остался в падушке, и как только начало смеркаться, пошел в поселок к тому старику, у которого останавливался накануне ночевать.
На следующий день пошел на разрез, нашел расколотый лоток и гребок. Хожу, пробую по разрезу то там, то тут, и вот вижу — идет мой связной от бутары. Он мне сказал, что уже готовят золото к отправке, пакуют пачки, чтобы я завтра снова пришел на это же место, и он подойдет сюда же после гудка.
Я так и сделал, снова пришел на разрез на другой день и стал дожидаться гудка. Он подошел с корзинкой, и мы снова забрались в лес подальше.
— Слушай внимательно. Золото повезут через 2 дня, в пятницу. Его будет 3 пуда. Охраны 6 человек верхами. Трое будут ехать впереди, а трое позади. На козлах кучер и еще один охранник, а сопровождающий будет сидеть в тарантасе. В охранников не стреляйте, они убегут с первого залпа. Ахмету скажи, чтобы избегал ненужных жертв.
Затем мы нашли недалеко старое большое дуплистое дерево:
— Вот сюда вы принесете и положите мою долю.
Со дна корзинки он достал наган, хороший, восьмизарядный.
— Наган возьми с собой, потом оставите в этом дупле вместе с золотом.
Связной снабдил меня продуктами, написал записку Ахмету, и мы распрощались. Я пошел к месту назначения, где мы должны были все собраться. Идти надо было 45 км, и я шел всю ночь большим маршем, чтобы утром быть уже на месте. Все обошлось благополучно. Записку передал Ахмету и рассказал обо всем, что передал мне смотритель. К моему приходу дружина уже достала немного оружия: одну винтовку, две берданки, одну двустволку. Две винтовки у них уже были раньше. А у Ахмета был маузер. Наган он у меня забрал и отдал его своему грузину, а мне дал двустволку. Выбрали место нападения: речка делала поворот, кривун, и здесь был мост, а по берегам густой лес.
Нас разделили на 2 группы: 4-х по левую сторону дороги, а сам Ахмет и еще 3-е грузин — по правую сторону. Я со своими товарищами должны были стрелять в коней возка. Передних охранников пропустить и стрелять потом в задних охранников. Пришел наблюдатель и сказал:
— Едут!
Мы все легли по свои местам и затаились. Я сильно волновался, сердце сжалось в груди. Вижу уже, что возок въехал на мостик. Гошка и Мишка дали залп по задним охранникам, а передние уже проехали. Мой напарник должен был стрелять по упряжке, но тоже стал стрелять по охранникам. (- этот феномен объясняется легко: они боялись ответного огня - поэтому и стреляли в людей, от которых его ждали. Простите, ссыкуны. - germiones_muzh.) А я хотя и выстрелил, но возок уже сошел с моста, и кони хватили что есть мочи по дороге. Засада с Ахметом выскочила и стала стрелять по коням, но уже было поздно. Лошади так помчали тарантас с золотом, что тут же и скрылись из виду, а задние охранники повернулись и убежали в обратную сторону, так и не сделав ни одного выстрела. Жертв не было.
Уже потом до меня дошел слух, что одного охранника, который сидел на козлах, и сопровождающего все-таки легко ранило. Мы же стали карабкаться в гору, забираться в тайгу, взяли направление на железную дорогу. На второй день перед заходом солнца вышли на тропу, шли спокойно и увидели в стороне охранников. Мы остановились, подползли к ним тихонько. Смотрим, а их отряд человек 20. Они остановились табором на ночлег. Пришлось нам свернуть в другую сторону и пересечь падь без леса.
Хорошо, что уже в это время стемнело, нам удалось дойти до тайги и скрыться в ней. Ушумун обошли стороной, заходить не стали, хотя были голодные: 2 дня уже ничего не ели.
На 3-ий день пришли на покос, где мы косили сено Еновскому. Сено, балаган были в целости и сохранности, копны сметаны, но людей уже не было. Грузины остались лежать в балагане, а мы втроем пошли на квартиру, в поселок. Когда пришли, то хозяйка Юрченко стала нас спрашивать:
— Где же вы столько времени были?
— Да мы ходили в одно место, недалеко от Уст-Ундурги, били ямы, но золото оказалось плохое, и мы бросили это место. Вот и вернулись назад.
— Вчера из Кары прислали отряд охранников из 20 человек. Они доехали до станции Урюм, но вернулись и уехали обратно в Кару.
Мы облегченно вздохнули, что не попались, гроза нас миновала. Но все-таки решили уйти отсюда в Бухточу. У Пантелеймона осталось наших денег 15 руб. Мы взяли муки по пуду, рассчитались с Маланьей Макаровной за хлеб, квартиру и баню. Мы очень хотели отделаться от этой шайки, потому принесли им продуктов дня на 2 и распрощались. Оружие они все оставили себе, да мы и не стремились его получить, хотя Ахмет и предлагал нам взять берданки, но мы не взяли и сказали, что пойдем в тайгу искать золото. И больше мы с ними не виделись.
Позже до нас дошел слух, что дружина сделала грабеж в Урюме, обобрали магазин одного купца, но тоже неудачно. Один из дружины стоял на стреме во дворе, а трое были в магазине. В это время по улице шел жандарм. Когда он подошел к магазину, то увидел того, кто стоял на стреме, окликнул его. Тот побежал, жандарм начал кричать: остановись! А тот еще быстрее побежал, тогда жандарм выстрелил в него и убил. А остальные услышали выстрел, выскочили из магазина и скрылись.
Потом за ними началась погоня. Из Зилова наехало много жандармов и охранников, которые сделали облаву. Дружина ушла в тайгу, на зимовье, но охотники заметили их и выдали. Жандармы окружили зимовье, те начали отстреливаться. Но, видимо, патронов оказалось мало, шайка эта сдалась, но только 3 человека, главаря с ними не было. Увезли арестованных в Нерчинск, стали их пытать, и они выдали всех, кто им содействовал и помогал. Арестовали и Бянкина, и его зятя. Так эта дружина кончила свое существование. Я с ними больше никогда не встречался и избегал всяческих встреч.
В сентябре Юрченко выехал с земляных работ. Заработок там оказался хороший. Гошке Соплякову пришлось на руки 250 руб. Он уехал домой на призыв в армию. Вот так опять вмешался в мою жизнь мой брат. Не приехал бы он тогда, я бы из-за него не сорвался с той работы и чуть не угодил в тюрьму. Благодаря тому, что мы ушли от дружины и не стали путаться с ними, избежали тюрьмы. Хорошо, что мы от них отделались вовремя и стали продолжать поиски золота…

АНДРЕЙ ФИЛИППОВ (1889 – 1974. забайкальский казак. Батрак, золотоискатель, участник 1 Мировой, партизан гражданской, прораб)

захват Копенгагена Дед-Морозами в 1974

1974 год в Копенгагене был ознаменован нашествием Дед-Морозов (по-датски - Юленмандов). Толпа Юленмандов прокатилась по родному городу Андерсена, штурмом захватывая игрушечные магазины - и бесплатно раздавая игрушки детям! Восемь дней полиция усмиряла это восстание, дубинками избивая взрослых и выкручивая игрушки из детских рук... Трусливые эльфы не пришли на помощь старшим товарищам. - Несмотря на это, уже в 2006 году акция, организованная театральной труппой Solvognen из Кристиании (район Копегагена) была внесена в датский Культурный канон - список из 108 произведений искусства, официально признанных неотъемлемой частью датских культурных ценностей и представляющих важное значение для датской культуры.