November 29th, 2018

ТЭР УБИВАЕТ КАРИБУ

…ручей стал бурливым, и идти по нему было все труднее.
Тэр вступал в одну из своих горных цитаделей. Стоит захотеть, и сотни потаенных убежищ открыты для него в этих диких скалах. Здесь он в любое время убьет для себя крупного зверя, и человеческому запаху никогда не добраться сюда.
Оставив позади скалы, в которых он нежданно-негаданно обрел Мускву, Тэр уже полчаса продолжал все так же неуклюже взбираться вверх, казалось, совершенно забыв об увязавшемся за ним медвежонке. Однако он слышал, как тот идет сзади, и чувствовал его запах. А Мускве в это время приходилось туго. Пухлое тельце и толстые лапы еще не привыкли к такого рода путешествиям. Но это был отважный малыш, и только дважды за эти полчаса принимался он скулить: один раз, когда чуть не полетел со скалы в ручей, другой — когда слишком сильно наступил на лапу, в которой сидела игла дикобраза.
Наконец Тэр оставил ручей, свернул в одно из глубоких ущелий и шел по нему, пока не выбрался на небольшое плато посредине широкого горного склона. Отыскал здесь скалу на солнечной стороне заросшего травой холма, остановился. Может быть, детская дружба маленького Мусквы, ласка мягкого красного язычка, пришедшаяся так кстати (- Тэр был ранен охотниками – первая его встреча с человеком… - germiones_muzh.), а может, и стойкость медвежонка в пути затронули наконец чувствительную струнку в сердце огромного зверя, и он сжалился над малышом. Во всяком случае, старательно исследовав воздух, Тэр растянулся на земле у скалы. И, пока он первым не сделал этого, маленький медвежонок с рыжей мордочкой и не подумал ложиться. Зато стоило только Мускве лечь, он почувствовал такую смертельную усталость, что уже через три минуты спал как убитый.
Еще дважды среди дня принятые лекарства оказали на Тэра свое действие, и вот ему захотелось есть. Этот голод нельзя было утолить муравьями да гусеницами. Даже гоферы (- мешетчатая крыса. – germiones_muzh.) и сурки и то не годились (- Тэр их выкапывал из их нор. – germiones_muzh.). К тому же он, вероятно, догадывался, что и маленький Мусква совсем умирает от голода. Медвежонок уже не раз открывал глаза и все еще лежал, нежась на солнышке, когда Тэр окончательно решил, что ему делать дальше.
Было три часа дня. А в июне и в июле в долинах северных гор в это время особенно тихо и сонно. Сурки уже успели насвистеться в полное удовольствие и распростерлись на освещенных солнцем скалах. Орлы над вершинами гор превратились в точки. Ястребы, уже набив зоб мясом, попрятались в лесу. Горные козлы и бараны залегли где-то высоко в горах, чуть ли не под самым небом. И вряд ли сейчас поблизости было хоть одно животное, которое бы еще не наелось до отвала и не спряталось. Горным охотникам хорошо известно, что в этот час отдыха разыскать медведя, а особенно плотоядного, очень трудно. Пришлось бы, не жалея сил, обрыскать вдоль и поперек все горные склоны и прогалины между лесными чащами.
Для Тэра этот час был самым благоприятным. Инстинкт подсказывал, что, пока все звери сыты и спят, передвигаться можно с меньшими предосторожностями, чем обычно. Сейчас было проще выследить добычу и подстеречь ее.
От случая к случаю ему и раньше доводилось убить козу или барана, а то и карибу среди бела дня, потому что в беге на близкие расстояния он не только обгонял горную козу или барана, но не уступал и карибу. И все-таки охотился он обычно на закате или в сумерках.
С громким «ууф», которое мгновенно разбудило Мускву, гризли поднялся на ноги. Медвежонок вскочил, моргая глазами, посмотрел на Тэра, на солнце и отряхнулся. Тэр покосился на этот черно-рыжий клубок без особого удовольствия. После наступившего облегчения душа его жаждала сочного, кровяного мяса, так же как здоровому голодному мужчине подавай хороший кусок филе, а не какие-нибудь там разносолы или салат с майонезом. Но как тут загонишь карибу, когда под ногами путается чуть ли не умирающий от голода, но такой непоседливый медвежонок? Тэр призадумался. Мусква, казалось, сам понял все и тут же разрешил сомнения. Он забежал на дюжину ярдов перед Тэром, остановился и задорно оглянулся на него. Маленькие уши уставились вперед. У медвежонка был вид мальчишки, который старается убедить отца в том, что он уже подрос для того, чтобы его наконец-то взяли охотиться на зайца. Издав еще раз свое «ууф», Тэр одним прыжком догнал Мускву и поддал ему лапой так, что тот кувырком отлетел от него на дюжину футов назад. Это было своего рода нравоучение, смысл которого был ясен без слов: «Знай свое место, если хочешь охотиться со мной!»
И вот, внимательно прислушиваясь, оглядываясь, принюхиваясь, Тэр вышел на охоту. Он спустился к ручью, не доходя примерно сотни ярдов до него. Теперь он не выбирал троп поудобней, а держался каменных нагромождений и завалов. Гризли медленно пробирался, петляя зигзагами, крался, скрываясь за огромными грудами камней, принюхиваясь к каждой расщелине и тщательно исследуя кущи деревьев и бурелом на своем пути.
То он забирался вверх, туда, где, кроме голого сланца, ничего не растет. То спускался и брел по песку и гальке вдоль ручья. Ветер доносил разные запахи, но ни один из них пока еще не привлек гризли. Он услышал запах козы, когда взобрался наверх и шел по горному сланцу. Но так высоко гризли не охотился за крупной дичью. Дважды доносился запах барана. И только позднее, уже к концу дня, гризли увидел над собой и самого горного барана, который смотрел на него с отвесной кручи, стоя футах в ста над ним. А на земле то и дело попадались следы дикобразов, и время от времени Тэр застывал на месте над следом карибу, подняв голову и принюхиваясь.
Здесь, в этой долине, бродили и другие медведи. Большая их часть проходила у ручья, и по всему было заметно, что это либо черные медведи, либо бурые. Тэр напал и на запах гризли (- гризли это серый медведь. - germiones_muzh.), и его ворчание при этом не предвещало тому ничего хорошего.
Ни разу за эти два часа после ухода с нагретой солнцем скалы гризли не поинтересовался, как чувствует себя Мусква. А того голод донимал все сильнее, и медвежонок слабел с каждым шагом.
Свет еще не видал такого стойкого малыша, как этот медвежонок с рыжей мордочкой. Он то и дело спотыкался и падал на неровных местах. На подъемах, которые Тэр брал одним махом, ему нужны были отчаянные усилия, чтобы не отстать от гризли. Трижды Тэр переходил ручей вброд, и каждый раз Мусква, идя следом, наполовину погружался в воду. Весь избитый, изодранный, мокрый, он, несмотря на раненую ногу, не отставал, шел за Тэром по пятам или догонял его бегом. Солнце уже садилось, когда гризли наконец заметил добычу. А Мусква к тому времени был еле жив.
Он не знал, почему Тэр ни с того ни с сего прижался вдруг всей своей огромной тушей к скале, с которой удобно было заглянуть вниз, в небольшую лощину. Он хотел было захныкать, да побоялся. И ни разу еще за всю его недолгую жизнь мать не была ему нужна так, как в эту минуту.
Медвежонок понять не мог, почему она бросила его посреди скал и так и не вернулась за ним (об этой трагедии Брюс и Ленгдон [- охотники. - germiones_muzh.] узнали несколько позднее). Никак не мог он понять и того, почему же она не приходит к нему сейчас. Ведь уже наступил час его кормежки перед сном. Он же был мартовским медвежонком, и, согласно правилам, которых свято придерживалось большинство медведиц, его еще целый месяц следовало кормить молоком. Таких, как он, еще очень нежных медвежат индеец Митусин называл мюнукау.
Так как Мусква был медведем, то и само его появление на свет было не совсем таким, как у других зверей. Его мать, как и все медведицы в холодных странах, произвела его на свет в берлоге еще задолго до окончания своей зимней спячки. Она родила его, не просыпаясь. Месяц, а то и целых полтора, пока он был еще голым и слепым, медведица кормила его своим молоком. Сама же все это время жила без пищи и воды, так ни разу и не открыв глаз, и, только когда этот срок истек, выбралась с ним из берлоги на поиски чего-нибудь съестного, чтобы, проглотив кусочек пищи, поддержать свои силы.
Не прошло с тех пор и полутора месяцев, как Мусква весил уже добрых двадцать фунтов. Это, разумеется, было раньше, а не сейчас, когда он был страшно голоден и истощен.
В трехстах ярдах ниже теснились друг к другу пихты, сгрудившись у самого края маленького родникового озера, вода из которого переливала через дальний от Тэра край впадины. В этих пихтах скрывались карибу — один, а то и два или три. Для Тэра это было так же несомненно, как если бы он видел их своими глазами.
Уинирау — запах лежащего копытного животного — был для Тэра так же не похож на мечису — запах, когда оно пасется, — как день на ночь. (- автор пользуется индейскими словами-понятиями для медведя. -  germiones_muzh.) Один — почти неуловимо стелющийся в воздухе, — так легко и мимолетно пахнет от надушенных волос или платья прошедшей женщины. Другой — тяжело ползущий над самой землей, густой и горячий, как запах разбитого пузырька с духами. Даже Мусква и тот уловил этот запах, как только вполз сюда за Тэром и улегся рядом.
Целых десять минут Тэр стоял не шелохнувшись. Глаза его впились в лощину, в берег озера и подступы к чаще. Он точно определил направление ветра. Гризли не шевелился: отсюда легко было спугнуть дичь. Дело в том, что горы и резкая впадина создавали здесь постоянную тягу воздуха в лощину. И, случись Тэру выбраться ярдов на пятьдесят выше того места, где он сейчас притаился, чуткие карибу оказались бы от него как раз с наветренной стороны.
Навострив уши, с новым, понимающим блеском в глазах Мусква учился, как надо подкрадываться к дичи. Прижавшись к земле, Тэр почти полз на брюхе, медленно и бесшумно пробираясь к ручью. Шерсть на плечах стала у него дыбом, как у готовой к прыжку собаки. Мусква следовал за ним по пятам.
Целых сто ярдов продолжалось это продвижение в обход. И трижды за это время Тэр замирал, ловя запах со стороны деревьев. Наконец он добился своего. Ветер теперь тянул прямо на него и обещал многое. Крадучись, вперевалку двинулся он на добычу. Каждый мускул его огромного тела был напряжен до предела. Не прошло и двух минут, как он очутился уже на опушке пихтовой чащицы и замер. Захрустел валежник. Это карибу поднялись на ноги. Но не потому, что они были спугнуты. Просто они отправлялись на водопой и на пастбища.
Теперь Тэр двигался в том же направлении, что и они. Так он добрался, скрытый листвой, до опушки леса, не упуская из виду озера и луговины. Первым появился огромный самец карибу. Рога у него уже наполовину отросли и были покрыты бархатистым пушком. Откормленный, гладкий двухлеток, блестя в лучах заходящего солнца коричневой бархатной шкурой, шел за ним следом.
Первый олень замер, минуты две недоверчиво вслушиваясь, всматриваясь, принюхиваясь, не появятся ли где какие-нибудь признаки опасности. Молодой же, еще не такой подозрительный, как первый, щипал траву, стоя позади него. Затем, величаво шевельнув рогами и опустив голову, старый олень не спеша направился к озеру на вечерний водопой. Двухлеток пошел следом… а Тэр тем временем бесшумно выбрался из засады.
Мгновение — и, весь подобравшись, он кинулся вперед. До карибу было пятьдесят футов. И, когда животные услышали его, он, катясь, как огромный шар, уже пролетел половину этого расстояния.
С быстротой стрелы, пущенной из лука, прянули они от него. Но поздно. Чтобы обогнать Тэра, нужна была скорость несущегося во весь опор скакуна. Тэр к тому же успел выиграть время. Как ветер пронесся он, заходя вбок двухлетку, чуть подался в сторону, легко, казалось без малейшего усилия, прыгнул — и короткое состязание в беге было кончено. Огромная правая лапа Тэра обрушилась на плечо двухлетка, и в тот миг, как они оба покатились по земле, левая лапа гризли вцепилась в морду карибу и сжала ее, словно гигантская рука. Падая, Тэр оказался под карибу — таков был его всегдашний расчет при падении. Он не стал душить жертву в своих смертельных объятиях. Гризли подобрал под себя заднюю лапу, ударил ею, и все ее пять ножей врезались карибу в брюхо. После этого Тэр поднялся на ноги, огляделся и, отряхнувшись, издал громовой рев, то ли выражая им свое торжество, то ли приглашая Мускву на пир.
Второго приглашения маленький медвежонок с рыжей мордочкой дожидаться не стал. Так впервые в жизни изведал он запах и вкус теплой крови и мяса. И случилось это в самое подходящее время в его жизни. Точно так же много лет назад пришлось их попробовать впервые и Тэру.
Отнюдь не все гризли убивают крупного зверя. Точнее, этим занимаются лишь очень немногие из них. Подавляющее же их большинство, в общем, вегетарианцы, весьма умеренно употребляющие в пищу мелкую дичь: гоферов, сурков, дикобразов. Случай время от времени превращает того или иного гризли в охотника на карибу, коз, горного барана и даже на лося.
Так некогда случилось и с Тэром. Теперь и Мускве предстояло стать таким же, как Тэр, хотя он и был всего лишь черным медведем и не принадлежал к семейству Страшных медведей (- гризли. - germiones_muzh.).
Пиршество их длилось целый час. Они не набрасывались на пищу, как это делают, например, голодные собаки, а ели не спеша. Пристроившись между огромными передними лапами Тэра, Мусква слизывал кровь и урчал, как котенок, разжевывая мелкими зубками нежную мякоть карибу. Тэр же, хотя в животе у него было пусто, как в комнате, из которой вывезли всю мебель, по своему обыкновению, прежде всего принялся за самое лакомое. Он извлекал тонкие жировые прослойки с почек и кишок и жевал их, чавкая и полузакрыв глаза.
Последний луч солнца угас в горах, и вслед за короткими сумерками быстро сгустилась тьма. Когда они кончили, было уже совсем темно, и малыш Мусква раздулся так, что стал похож на шар.
Из всех педантов, каких только природа когда-либо производила на свет, Тэр был самым неисправимым. По его мнению, ничто не должно было тратиться даром. И явись сейчас сюда старый самец-карибу и подойди он сам прямо к Тэру, гризли, скорее всего, не тронул бы его. Пища у него была, и теперь единственное, что заботило его, — это как припрятать ее понадежней.
Он вернулся к пихтовой чаще. Но на этот раз облопавшийся медвежонок и не подумал сопровождать его. Он был в полном блаженстве, и что-то подсказывало ему, что Тэр никуда не уйдет от оставшегося у них мяса. Минут через десять гризли подтвердил справедливость этого мнения, вернувшись назад. Своими огромными челюстями он ухватил карибу за загривок, затем потащил его к лесу, точно собака, волокущая десятифунтовый оковалок сала. А молодой олень весил фунтов четыреста. Но если бы он даже весил восемьсот или тысячу, то и тогда Тэр потащил бы его. Правда, будь туша такой тяжелой, он взвалил бы ее себе на спину.
Тэр отволок карибу на опушку пихтовой чащи, где уже заранее подыскал подходящую впадину. Швырнул в нее остатки карибу и, пока Мусква со все более возрастающим интересом наблюдал за ним, принялся заваливать их хвоей, валежником, а сверху придавил бревном. Затем, принюхиваясь, поводил вокруг носом и выбрался из леса.
На этот раз и Мусква пошел за ним следом, хотя настолько отяжелел, что ему было трудно передвигаться. Звезды уже начали высыпать на небе. При их свете Тэр шел по крутому, неровному склону, который вел к горным вершинам. Все выше и выше забирался он — на такую высоту Мускве еще ни разу не приходилось подниматься. Пересекли снежное поле, а затем вышли к месту, где извержение вулкана, казалось, вывернуло все внутренности горы наружу. Вряд ли человеку удалось бы пройти тем путем, которым Тэр вел Мускву. Наконец гризли остановился.
Он стоял на узком уступе. Скала отвесной стеной подымалась позади него. Вниз из-под самых его ног спадали в хаотическом беспорядке нагромождения развороченных скал и сланцевых оползней. Далеко внизу чернела, как бездонная пропасть, долина.
Тэр улегся и впервые с тех пор, как был ранен, вытянулся, опустил голову на землю между огромными передними лапами и глубоко, с наслаждением вздохнул. Мусква прикорнул у него под боком, так что огромное тело гризли согревало его своим теплом, и оба они, сытые до отвала, заснули глубоким, безмятежным сном. А звезды все ярче разгорались над ними, и луна всходила, заливая своим золотым сиянием вершины гор и долину…

ДЖЕЙМС КЕРВУД «ГРИЗЛИ»

(no subject)

один отец во Синайской пустыне затворился в пещере на Великий пост - молиться и бороться с искушениями, как показал нам Христос, до Воскресения Его. И враг наш диавол наполнил пещеру жуками, так что и конца пальца от них было не уберечь; и были жуки и в воде, и в хлебе. Сказал отец: хоть умру, но не уйду до Пасхи! (Подвиг же - не расчет, а дерзновенье души и воля Святого Духа с нею). А на третью седмицу пришли в пещеру муравьи и унесли всех жуков, как и небыло их.
Ибо к лучшему устрояет Господь.

РАЗЛИЧНЫЕ РАССКАЗЫ О СИНАЙСКИХ ОТЦАХ (VII века) по памяти

начался Рождественский пост

- и поскольку я православный, мой журналчик станет диетичнее. Рискованные блюда (типа рыбы фугу) исчезнут из меню. Извиняться небуду - кому неинтересно, ищите других. Ксожалению, я несвятой - потому и особой благоуханности от меня, братия-сестры, тоже не ждите.
Как выйдет, так и будет. Помоги нам Бог!
аминь.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - XXXIII серия

ВСТРЕЧИ В ПУТИ
одно еще в значительной степени тревожило Ивана Александровича Хмурова: как проедет он через Варшаву? Между тем путь этот на Вену был самый короткий, да к тому же знаком ему по прежним поездкам.
Конечно, можно было с вокзала на вокзал проехать по соединительной ветви и избегнуть нежеланных встреч. Но, добравшись даже до вокзала Венской железной дороги, приходилось тут-то и подвергаться если не прямой опасности, то неизбежной неприятности. Не было возможности скрыться на все, довольно продолжительное, время стоянки и ожидания от взоров людей, являющихся к отходу всякого поезда из столь известной гостиницы, как та, в которой он стоял.
Наконец, и сам фактор Леберлех мог тут очутиться, провожая кого-либо из отеля.
Все это тревожило Хмурова в пути, и, снова очутившись в первоклассном спальном отделеньице на обратной дороге, он раздумывал уже на менее радужные темы, нежели едучи сюда.
Самое пребывание в Москве за эти дни оставило впечатление крайней скуки и неудовлетворенности.
По незнанию заведенных в страховых обществах порядков Хмуров ехал в Москву с полной надеждой получить из "Урбэн" деньги через какую-нибудь неделю по предъявлении своей претензии. При подобных только условиях был он готов на относительные жертвы, то есть на скуку и лишения. В действительности же оказалось совсем иное. Время было, так сказать, потрачено напрасно, и если бы он дело заранее обдумал, то, конечно, не встретилось бы даже надобности ему самому ехать в Москву: он мог бы отлично прямо из Варшавы направиться в Вену, раз общество "Урбэн" и там имеет своих представителей, и оттуда вытребовать страховую сумму за скончавшегося Пузырева.
Хмуров в качестве человека, смотрящего на жизнь с точки зрения эпикурейца, то есть требующего от нее одних наслаждений, страшно негодовал за каждый попусту потраченный день. Добро бы еще у него денег не было, а то нет! И деньги плотной пачкой сотенных лежали в его боковом кармане, а во время последнего пребывания в Москве приходилось чуть ли не во всем себе отказывать, чтобы только меньше рисковать встречей с кем-либо из тех шикарных лиц, которые теперь уже знали, вероятно даже с прибавлениями, всю его историю с Мирковой.
Ради этого жил он где-то поблизости от Лубянки в каких-то дешевых номерах.
Хуже того. Ради этого он был вынужден ходить питаться во второклассном ресторанчике Билло, где всегда было накурено, где помещение с низкими потолками подавляло его, привыкшего к "Эрмитажу", к "Славянскому базару" и другим учреждениям первого разряда.
Здесь, в этом quasi-заграничном, a в сущности более схожем с неважным железнодорожным вокзальцем помещении, все раздражало Хмурова, начиная от шума, табачного дыма да копоти и кончая невкусной едой.
Он вспоминал, как бывало прежде, давно, в начале существования этого ресторанчика под эгидой австрийца Витгофнера, прислуга и сам хозяин относились даже к редкому гостю с удивительной предупредительностью, как все здесь подавалось в обилии, вкусно и дешево, да невольно сравнивал с данным временем и только досадовал на то, что нравившееся ему прежде учреждение так быстро во всем изменилось.
Поминутно приходилось ему раздражаться, и в довершение всего денег выходило не меньше, нежели потребовалось бы на хороший ресторан.
Он выходил из себя, требовал хозяина, но ему либо с улыбкою отвечали, что они на охоте-с, либо что "им никак прийти нельзя".
И день Хмурова был отравлен. Он возвращался к себе злой и не знал, за что приняться. Он до того избаловался, что считал себя уже несчастным человеком, и выехал из Москвы с радостью, предвкушая ожидающую его в Вене действительно хорошую кухню вместо неудачного подражания ей в немецком локале Билло.
Одно только считал он для себя тут вполне гарантированным, а именно: что вряд ли он встретит тут кого-либо из той среды богатых и шикарных людей.
Злобствуя таким образом и даже, может быть, совершенно напрасно, Иван Александрович думал: "Только бы до Вены добраться! Судя по всему, мой почтеннейший поверенный Петр Косьмич Свербеев не даст маху и в своих же интересах поторопит дело. Таким образом, мне нет никакой надобности особенно экономничать по приезде туда. Но какой дурак Пузырев! Почему не сообщил он мне сразу, где в Вене намерен остановиться? Понять не могу такой рассеянности! Как это на него непохоже!"
Но вскоре Хмуров успокаивался, решая, что разыскать приятеля будет нетрудно.
Вена в этом отношении не Париж, где ни до чего добиться нельзя и где для получения справки о каком-либо лице надо сперва суметь доказать полиции, для чего именно лицо это могло понадобиться. В Вене за всеми вообще, а уж за иностранцами, и в особенности за русскими, учрежден весьма бдительный надзор. Отыскать человека не трудно. Его, стало быть, не это и тревожило. Он только возвращался к мысли, как бы в Варшаве не попасться кому на глаза, а в остальном почти успокоиться.
Первые часы дороги казались неимоверно долгими. Хмуров поминутно выходил в коридор вагона, но остальные пассажиры, как назло, забились по своим купе и не показывались. Ни с кем еще нельзя было завести знакомства, а спать не хотелось, и он испытывал то странное состояние какого-то зуда развлечений, который охватывает человека, освободившегося от долгого заточения.
Но вот дверь одного из отделеньиц отворилась, и на пороге ее показалась молодая еще, не старше тридцати лет, но очень полная и высокая женщина.
Хмуров чуть не вскрикнул от удивления. Он, конечно, узнал ее с первого же момента, но до того был поражен, что даже не поздоровался, а только спросил: — Марфа Николаевна! Как это вы сюда попали?
— Очень просто, — ответила она по усвоенной от одного их общего знакомого привычке, — еду за границу.
— Вы за границу? Да с чего это вам в голову пришло?
Ей, по-видимому, тон этих расспросов не особенно нравился. Почему ж это она не может ехать за границу? Чем это она хуже других?.. Вслух же Марфа Николаевна только заявила:
— Не мне в голову пришло, а тому, кто надо мною старше есть.
— Неужели? Так и он с вами? Что же, спит?
— Нет, он выедет только завтра, — уже добродушнее и, главное, словоохотливее сообщила известная солистка загородного русского хора. Ей самой смертельно хотелось поскорее все рассказать, и она предложила Хмурову зайти в ее купе поболтать.
Столь желанный случай развлечения сам таки навернулся. Едва они уселись друг против друга на бархатных диванах, как Хмуров спросил:
— Но где же вы на вокзале были до отхода поезда, что я Вас не видал?
— Так слушайте же.
Она была рада поболтать в пути, да еще с красавцем.
— Хотя вы у меня сами никогда не бывали, — сказала она, — но от общих знакомых, от Сергей Сергеевича Огрызкова, наконец, давно слышали и знаете, кто заботится обо мне…
— Как же, как же!
— Мой, так сказать, супруг в то же время состоит и моим хозяином, так как служу я у него, — продолжала она. — Теперь он задумал в своем учреждении большие перемены и для идеи, то есть с целью перенять что-нибудь полезное или любопытное, решил объездить главные города Европы, а чтобы самому там не было скучно, берет меня с собою. Вот вам и вся история.
— Кто же вас провожал на вокзал? Я никого не видал.
— У нас условие такое было, чтобы никто ничего не знал. Мой-то мне напрямки запретил даже ближайшим подругам говорить правду, куда именно я еду, и все у нас в хоре да и знакомые по Москве думают, что я к себе на родину уехала.
— Понимаю, — сказал Хмуров многозначительно. — Это ваш из предосторожности все придумал, чтобы и с вами не разлучаться и в то же время подозрения ни в ком не вызвать. Хитро.
Они оба рассмеялись.
— Ну а как же, — спросил он еще, — вы устроитесь? Прямо за границу махнете или где в пути его поджидать станете?
— Мы так условились, что я в Варшаве на сутки остановлюсь. Он даже дал мне адрес какой-то гостиницы, да названье трудное, я не помню. Подождите, у меня записано.
Она достала портмоне и передала ему клочок бумажки.
— "Маренжа", — сказал он. — Как же, слыхал.
И сейчас у него мелькнула мысль в голове, которая заставила его улыбнуться. Ему стало веселее. Он задался мыслью завести с Марфой Николаевной дорожную интрижку или пофлиртировать с нею хоть всласть, если почему-либо она отнесется к его искательствам слишком строго.
Все уменье Ивана Александровича побеждать женщин заключалось в понимании, о чем с каждой из них следовало говорить.
Конечно, во многом ему помогала его действительно выдающаяся красота. Но и помимо нее он был великим мастером своего дела. Он как-то сразу умел проникать в самую глубь женской души и прекрасно усваивал с любой из них наиболее к ней именно подходящий тон.
Конечно, для особы вроде Марфы Николаевны все эти познания женского сердца могли бы, пожалуй, и отсутствовать, ничуть не умаляя шансов на успех, но и мешать они не должны были.
Давно еще приметила хористка красавца при его посещениях загородного веселого уголка, в котором она неизменно распевала свои романсы и даже куплеты.
Ни разу не выказал он поползновения победить ее готовое к подчинению сердце, и, быть может, это-то еще более разжигало в Марфе Николаевне желание ему понравиться.
Она ненавидела венгерку, привлекавшую в их ресторане внимание Ивана Александровича, но ничего не могла поделать потому уже, что с ней самой он только вскользь здоровался и редко когда говорил.
Вдруг совершенно нежданно и негаданно он оказывается ее спутником в долгой дороге до Варшавы. При подобных условиях не требовалось особенных усилий со стороны Хмурова для одержания победы.
Тем не менее она просила его только об одном:
— Подарите мне сутки, всего одни сутки в Варшаве! Я свободна и хочу вполне воспользоваться этими двадцатью четырьмя часами.
А он думал про себя: "Гостиница "Маренжа" в уединенном месте, никто из тех, кого он в Варшаве знает, ее не посещает. К тому же поезд прибудет вечером; можно проехать незамеченным, пробыть там сутки и вечером же от нее, перед тем как на другой день прибудет из Москвы ее покровитель и друг, уехать на Венский вокзал. Куда ни шло! Рискну".
Но чтобы увеличить степень желания, он уверял, что сделать это ему никак нельзя, и заставлял себя упрашивать, уговаривать.
Самого же себя он тайно подбадривал и говорил, что никто в Варшаве, по правде-то сказать, ему ничего сделать не может. За бриллианты он выдал вполне правильный вексель на срок, а не похитил их. Иных долгов в Варшаве он не оставил. Что же касается Брончи Сомжицкой, то надо допустить особенную, почти сверхъестественную случайность, чтобы она встретила его как раз на пути с вокзала в гостиницу "Маренжа" или оттуда на Венский вокзал.
А спутница его, сама влюбленная, как мартовская кошка, ласкалась и разжигала в нем желание провести с нею хоть день на свободе. Она умела быть милой, когда хотела, и Хмурову теперь уже начинало казаться, что он сделал огромное упущение, не обратив на нее ранее должного внимания. Она напевала ему лучшие выдержки из своего обширного репертуара. Они сидели друг против друга в ее купе, рука в руку, или же выходили в коридорчик и подолгу смотрели через окошко на поля, освещенные луною. Снег как бы тяжелым саваном покрывал всюду землю, а им в вагоне было не только тепло, но по временам становилось даже жарко.
На больших станциях они выходили вместе, болтали, присаживались к столу, требовали что-либо и все смеялись, все хохотали, потому что он смешил, он в каждом лице умел отыскать комическую сторону и, выдвигая ее, превращал пассажира в карикатуру.
Поздно ночью она с ним простилась, пожелав доброго сна. Он принял это за шутку и упрашивал о разрешении еще поболтать. Но она удалилась, и когда Хмуров попробовал отворить дверь ее купе, она оказалась запертой изнутри, а сама Марфа Николаевна уже не откликалась.
Так доехали до Варшавы.
Рассудок, здравый смысл говорил ему, что благоразумнее всего остановить здесь же железнодорожное приключение, а самолюбие, тщеславие, наконец, каприз кружили ему голову, и он решился идти дальше.
Пообещав Марфе Николаевне последовать за нею, куда бы она того ни пожелала, — Громкая фраза, над которой, конечно, он сам внутренно от души смеялся, — Иван Александрович предложил ей:
— Мы только выждем, когда все пассажиры удалятся. Терпеть не могу сутолоки. А у вас много багажа?
— Нет, все, что здесь видите.
— Вот и прекрасно; у меня то же, так как сундуки мои сданы прямо на Вену. Меньше будет хлопот. И еще вот что: садитесь вы в ихнюю карету: на вокзале, наверное, будет карета от гостиницы "Маренжа", я же поеду вслед за вами в извозчицкой коляске.
— Зачем?
— Да уж так лучше.
Она не стала спорить о мелочах, каковыми считала эти подробности, и только, прислонясь ближе грудью к его плечу, спросила полушепотом:
— Но ты приедешь?
— Конечно, приеду! — воскликнул он и так блеснул своими красивыми черными глазами, что она почувствовала, что он не обманет.
Поезд, однако, уже приближался к окончательному своему назначению. У Хмурова слегка усилилось биение сердца. Раздался продолжительный свист локомотива; последовало замедление хода; вагоны, переходя с одних на другие рельсы, слегка загромыхали, и минут через пять все остановилось.
Народу на платформе было масса. Шум, говор проникали даже через двойные рамы закрытых окон. Впрочем, выходные двери отворили, и в них дуло холодом по ногам. Ворвавшиеся носильщики предлагали свои услуги. Хмуров остановил одного из них.
— Возьми барынины вещи, — сказал он, — и пойди найди карету от гостиницы "Маренжа". Когда усадишь их, так вернись сюда обратно, за моими вещами. Понял? Я буду ждать.
— Понял-с.
Марфа Николаевна еще раз, на ходу уже, проговорила:
— Приезжай скорее.
Он кивнул и остался ждать. Когда за ним явился артельщик, публика значительно поредела на вокзале и Хмуров вышел.
Благополучно прошел и платформу, и зал. Он уже садился в коляску извозчика, вдруг какая-то личность отодвинула носильщика и поклонилась ему.
Он узнал того фактора Штерка, который при отъезде его из Варшавы был тут, на вокзале, и о чем-то расспрашивал Леберлеха…

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)