November 21st, 2018

с днем Михаила Архангела - с Михайловым днем

- поздравляю всех. И желаю вам счастья.
Нынче собор всех небесных силовиков - Ангелов, Архангелов, Сил, Начал (добрых, конечно), Серафимов, Херувимов... Короче говоря, день безопасный. - Но только для хороших людей. А поскольку никто из нас про себя в этом не уверен - ведите себя как следует!
Может, и пронесет:)

борец с дворянством Прокофий Демидов (1710 - 1786)

Прокофия Акинфиевича, внука основателя династии Демидовых - кузнеца Никиты Демидовича Антуфеева - всю жизнь троллили аристократы. Кампанию начал его родной папа, который по настоянию своей второй жены, дворянки Пальцевой, обделил наследством старших "сиволапых" сыновей Прокофия с Григорьем в пользу младшего Никиты... И дальше пошло всё то же самое.
Богатейшим человеком Прокофий Акинфиевич все-таки стал - но вельмож троллил в свою очередь, всю жизнь - жестоко! Опускал их как мог, разными способами, на родине и за границей. А сам ездил в оранжевой карете шестерней - две передовых и две задних лошади карликовые пони, две средних огромные рысаки; форейторы - один гном, другой великан, оба в ливреях из половин левой парчовой правой дерюжной, на левую ногу в туфлях, направую в лаптях. И лошади, и форейторы, и даже собаки - в новомодных импортных очках...
Впрочем, человек Прокофий Акинфиевич был образованный - учился в Гамбурге; жертвовал огромные суммы на благотворительность, а сам увлекался ботаникой. Основал Нескушный сад.

чего же боятся змеи?

- я еще не встречал в интернете полного и точного ответа на этот вопрос. Более того: сплошь и рядом под безграмотным текстом "добросовестные и компетентные" авторы помещают совершенно левые картинки: за гадюку выдают эфу, за ужа - жарараку... Так каких змей вам надо напугать и чего они боятся?
В Российской Федерации вы можете встретить всего два вида ядовитых змей (если, конечно, не живете в Дагестане, где бывает что встречается изредка третий вид - гюрза; а это уж совсем-совсем неприятная тетя. Метра в два длиной, через пару часов после укуса хана. Ее и в руке-то хрен удержишь, прыгает как заяц и человека небоится от слова "почтисовсем"). Обычные покусатели в нашей стране - гадюка и щитомордник. Их легко отличить: у гадюки зигзугообразный узор на спине (черный на серой, серый на черной), щитомордник коричневопоперечнополосатый. А неядовитый ужик ни таким, ни сяким небывает: он может быть пестренький, может почти черный, и с желтыми либо белыми "ушами" позадь головы. И есть еще полоз - тож неядовитый, полосатый продольно. У ядовитых змей головы плоские и широкие, зрачки вертикальные как у кошки. У ужа и полоза голова небольшая круглая, как и зрачки...
Чего ж все-таки боятся змеи?
1. землетрясений и резкой (в томчисле звуковой) вибрации. Топайте, запускайте громкую аппаратуру - газонокосилка самое то.
2. резких запахов. Змеи близорукие - и ориентируются по запаху, теплу и колебаниям почвы; поэтому в силу чувствительности предпочитают все это в ограниченных дозах. Оченьвонючие духи, чеснок, горчица им совсем ненравятся.
3. высоты. Змеи стелятся по земле и отрыв от плоскости переживают нервно. Они, конечно, могут лазить и по деревьям - но примерно втом же режиме, в котором мы занимаемся альпинизмом: жим-жим... Если поднять змею палкой в воздух - она запаникует.
4. огня. А скорее - дыма.
5. ёжиков (особенно пьяных! Венгры поят ежей пивом для охоты на змею), аистов, собак (эрдель-терьер специализируется), ловучих кошек. - И человека, конечно.
Змеи, имейте в виду, существа тупые - решают и нацеливаются долго. Они остаются на месте непотому, что небоятся: просто прикидываются шлангом или "тормозят"; если холодно - вообще неактивны.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - XXVII серия

ЛИЦОМ К ЛИЦУ
отправив Хмурову в Варшаву телеграмму, Пузырев окончательно успокоился и предался тому, что он называл вознаграждением себя за долгие посты и лишения.
Вену он знал несколько и ранее, так как не впервые в ней останавливался. Немецким языком он владел вполне достаточно, чтобы понимать все, даже на особом венском диалекте, всегда его забавлявшем и почему-то казавшемся ему комичным; сам же он изъяснялся настолько порядочно, что и его понимали.
Отдохнув как следует с дальней дороги, он в первый вечер никуда не отправился, а принял теплую ванну и приказал себе подать ужинать в номер.
Прекраснейшим образом напитавшись и отдав полное внимание бутылке доброго белого гумбольдскирхнера (- белое вино. - germiones_muzh.), Пузырев лег с газетою в руках. Ему хотелось хорошенько ознакомиться со всеми венскими увеселительными местами, готовыми назавтра радушно его принять и распотешить. Но вскоре усталость взяла верх над любопытством, и, завернув электрическую кнопку от лампочки, он уткнулся носом в подушку и крепко заснул.
Проснулся он рано, вследствие усилившегося движения в коридоре и шума, начавшегося на улице. Жизнь начинается за границею рано, и часто случается проезжающим из России, в особенности через Вену и еще того более через Берлин, быть пробужденным в семь часов утра барабанным боем и свистульками проходящих по улицам войск.
Но то что у нас возмутило бы Пузырева и что он счел бы в Петербурге или Москве даже за нарушение обывательского спокойствия и посягательство на безмятежность сна, то здесь почти нравилось и, во всяком случае, претензии не вызывало.
Он встал бодрым и веселым, быстро оделся и тотчас же вышел из номера.
В коридорах и по лестницам все встречаемые слуги и служанки любезно, приветливо и притом как-то особенно почтительно кланялись, повторяя каким-то гортанным отзвуком свое неизменное утреннее приветствие: "Guten Morgen!" Одеты они все были безукоризненно: слуги уже во фраках, причесанные, как восковые фигуры на окнах парикмахерской, с пробором до спины; сорочки крахмальные сверкали как снег своею белизною; горничные походили на субреток из оперетки (- субретка – служанка по-франсусски. В оперетте или комедии – задорная и ловкая помощница знатного героя или героини. – germiones_muzh.), до того кокетливо приколоты были их чепчики и изящны их узорчатые с кружевами переднички.
Внизу, у главного входа, грумы, комиссионеры, швейцар с галуном на шапке — все кланялись постояльцу, и Пузырев чувствовал себя за свои три гульдена в сутки, то есть за два с четвертачком, вполне удовлетворенным.
"По улицам валит уже народ", — вспомнилось ему, едва он очутился на широком тротуаре Ринга (- бульварного кольца. - germiones_muzh.). Но было холодно, куда холоднее, нежели в Ялте, а главное, дул ветер, резкий и разгуливавший здесь на просторе.
Тем не менее новизна впечатлений, счастье сознания своей свободы и независимости да желание увидеть вновь давно не виданные места придавали ему охоту бодро шагать вперед. Он шел по направлению к Грабену, этому центру Вены, где сосредоточены лучшие магазины, лучшие ювелиры, и когда добрался до узенькой Кертнерштрассе, то хоть сколько-нибудь прикрылся от ветра. Он добрался до знакомой кофейни, куда, бывало, и прежде захаживал, присел к одному из огромных зеркальных окон, вооружился юмористическими журналами, спросил себе из любопытства о России "Новое время", которое, разумеется, тут тоже нашлось, и принялся за свой первый завтрак.
Удивительно вкусный белый хлеб, свежий и с хрустящей корочкой, да с хорошим сливочным маслом, прекрасно гармонировал с превосходным кофе с густейшими сливками — кофе таким, какое получить можно только в Вене.
А за зеркальным окном лица менялись за лицами, и снова приходилось удивляться, до чего здесь рано начинается жизнь, если в начале десятого по тротуарам шли хорошо одетые женщины, по-видимому никуда особенно не спешившие, а вышедшие в этот ранний час уже на прогулку или за некоторыми покупками, пока в их доме идет утренняя уборка.
Пузырев то просматривал журнал, то поглядывал в окно, но когда он взялся за газету, она показалась ему и бессодержательной и скучной — до такой степени ему не хотелось ничего серьезного.
Нужно было, однако, набить чем-нибудь день, и он придумывал как?
Осматривать музеи, галереи — его не особенно занимало. Хотелось приключений более пикантных, случайных знакомств и интересных встреч. В праздных и бесплодных исканиях провел он время до полудня и даже почти до часу, когда наступила пора вновь подкрепить свои силы, и он направился в один из лучших ресторанов.
Там протянул сколько мог, но все-таки ничего не придумал и решил вернуться к себе в номер, слегка по-отдохнуть.
Кстати, справился он, не было ли ему депеши!
Отрицательный ответ не смутил его, телеграмма в ответ от Хмурова могла прийти вечером.
В номере, конечно, было еще скучнее, нежели на улице или в кофейнях. Спать он не мог, так как отдохнул прекрасно за ночь. Читать было нечего, да и не хотелось. Пробыв тут часа два, он снова вышел и слонялся бесцельно по центральным улицам и закоулкам Вены, не зная, куда девать все это пустое время? Когда он уж очень утомлялся — то заходил в кофейню и старался выбрать место у окна, а затем, отдохнув, снова уходил.
Наконец ему попалась на глаза афиша, представлявшая великаншу шести с половиною футов росту и четырех с лишним в объеме. Адрес — Мария-Хильф, то есть довольно-таки далеко. Он обрадовался, взял фиакр и поехал: явилось хоть какое-нибудь развлечение, а великаны и великанши в особенности его всегда чрезвычайно интересовали.
То же зрелище, которое его теперь ожидало, превышало всякие надежды.
Мисс Флок хотя и была уроженка какой-то баварской деревушки близ Мюнхена, но щеголяла английским наименованием мисс, неведомо почему ей понравившимся и уж совсем к ней ни в едином отношении не подходящим. Этой особе было уже за тридцать лет, и что в особенности в ней занимало зрителей — это пропорциональность по росту ее сложения, хотя богатство форм, в отдельности взятых, могло бы строптивого человека повергнуть в самое ужасное настроение.
Пузырев выслушал добросовестно объяснение ее вожака, если можно так называть господина импресарио (- менеджер. – germiones_muzh.), эксплуатирующего сию бабу-колосса, причем узнал и сколько она ест, и сколько пьет, купил даже ее фотографический портрет, а дальше все-таки не знал, куда ему деваться?
Обедать было рано, других зрелищ до семи часов — начала спектаклей — тоже не предвиделось, и он снова слонялся по тротуарам, не зная, куда идти и где найти себе то вознаграждение за долгие лишения, о которых мечтал еще накануне. И все-таки он еще не хотел сознавать, что ему скучно и что нет ничего глупее в мире человека, с утра до ночи слоняющегося по улицам в поисках одних только развлечений.

Между тем в Варшаве и не думали отвечать на его телеграмму.
Взглянув на визитную карточку Мирковой, принесенную фактором Леберлех, Хмуров, разумеется, тотчас же помчался в "Европейскую гостиницу". Приезд Зинаиды Николаевны его более пугал, нежели радовал, но, давно приучив себя к разыгрыванию комедии, он сумел настроиться восторженно к моменту первой встречи с нею.
Он бросился к ней, готовый ее обнять, но она удержала его движением руки. Тогда он понял это за опасения, как бы кто из слуг сюда не вошел, и ограничился тем, что уловил протянутую руку и стал покрывать ее поцелуями. Но и руку она отняла, хотя и без гнева.
Наконец он сел, и тогда, видимо побеждая и свое волнение, Зинаида Николаевна спросила его:
— Догадываетесь ли вы, зачем я сюда так внезапно приехала?
Он продолжал играть ту же роль и так же восторженно отвечал:
— Вас привел сюда добрый гений любви! Вы чувствовали, что дольше нам в разлуке не прожить…
Она точно всматривалась в него с некоторым удивлением. Ей точно хотелось проникнуть в сокровеннейшие тайны его мысли. Она искала, как лучше приступить к вопросу, и, помолчав немного, еще спросила:
— Вас по отношению ко мне ничего не тревожит, не беспокоит?
Не задумываясь, он ответил:
— Ничего!
Еще удивленнее раскрыла она на него свои прекрасные глаза. Тогда он добавил:
— Я вас вижу перед собою, Зинаида Николаевна, слава Богу, в добром здоровье, а еще главнее того — вы снова передо мною! Вот все, что пока я в силах понять. Дайте мне насладиться этим первым номером вернувшегося ко мне счастия…
Но она перебила его:
— Я была вынуждена приехать сюда по важному делу, — сказала она.
Он же все еще не понимал и продолжал свое. Сделав над собою неимоверное усилие, Миркова продолжала:
— Вас обвиняют, Иван Александрович, в самом возмутительном обмане…
Тогда он сразу побледнел.
— Я не нашла ничего лучшего, — прибавила Миркова, — как немедленно приехать сюда и лично вас обо всем расспросить.
Эти последние слова значительно смягчили в сознании Хмурова смысл первых. Он сразу подумал, что если она готова его выслушать, то сама жаждет оправданий, а раз ему предоставлено будет право говорить, то уж он сумеет себя отстоять, по крайней мере, в глазах любящей женщины.
Молнией пронеслись эти соображения в его мозгу. Вскинув на Миркову смелый и даже вызывающий взгляд, Иван Александрович спросил:
— Скажите, в чем меня обвиняют, и, конечно, я отвечу вам с полной откровенностью, потому что перед вами душа моя и совесть в равной степени безупречны.
Но бедной женщине не так-то легко было приступить к делу. Он же имел еще достаточно наглости, чтобы ободрять ее.
— Говорите смело, Зинаида Николаевна, — продолжал он, — поймите, что я жажду вывести вас из каких бы то ни было сомнений.
Она вдохнула.
— Ответьте мне только на один вопрос, Иван Александрович.
— Хоть на сто!
— Правда ли, что вы женаты?
— Правда, — сказал он твердо, хотя и подумал про себя: "Так вот оно что, дошла-таки до нее эта история".
Она смотрела на него не то с ужасом, не то с укором. Дивные глаза ее отуманились глубокой грустью. Она не была в силах вымолвить ни единого слова упрека…
Он понимал ее состояние и заговорил горячо, как бы с увлечением.
— Да, к несчастью, это правда. Я действительно женат, но давно был вынужден порвать с женщиной, с которой я теперь, да и всю жизнь буду глубоко сожалеть, что когда-либо встретился. Но разве это хоть сколько-нибудь ослабляет мое чувство безграничной и прочной любви к вам? Разве препятствие к счастью уничтожает самое желание достигнуть этого счастья? Нет, Зинаида Николаевна, я жизни не понимаю более и не признаю без вас, и если я временно должен был удалиться, то именно с целью упрочить мое будущее счастье с вами. Я здесь хлопочу о разводе!
Он придвинулся к ней и попытался взять ее руку, но она не допустила его до того и, резко отодвинувшись, сказала:
— Постойте, Иван Александрович! То, в чем вы обвиняетесь и что, к сожалению, оказывается правдой, не пустяки, не шалость или движение легкомыслия. Для оправдания недостаточно пустых слов, а потребуются доказательства. Вы посягнули на мою женскую честь; но если даже я и женщина, то, поверьте, сумею за себя постоять. Вы вошли ко мне в дом под видом претендента на мою руку, иначе сказать — женихом. По какому праву надели вы на себя маску человека свободного, независимого? Отвечайте!
Он не растерялся.
Ему казалось, что он взял верный тон, так он и продолжал.
— По праву любви! — проговорил он страстным шепотом, снова приближаясь к ней. — По праву моей безграничной, всепрощающей и всеоправдывающей любви к вам, Зинаида Николаевна, с того первого дня, как я познал вас!..
— Перестаньте, пожалуйста! — в негодовании воскликнула она. — Любовь никогда не оправдывала обмана, лжи и коварства! Тот, кто это утверждает, смешивает интригу с высшим чувством, даже недоступным ему. Вы обманом приблизились ко мне с единственной целью меня же обмануть.
— Это обвинение ни на чем не основано, Зинаида Николаевна!
— Нет, оно основано на всем вашем поведении с первого дня нашего знакомства. Вы во всем решительно мне лгали. Позвольте вас спросить, с какой целью? Для чего это было нужно?
Он продолжал держать голову высоко, вполне уверенный, что сумеет себя оправдать, и в ее же тоне повторил:
— А мне позвольте вас спросить, в чем это именно я лгал?
— Во всем, Иван Александрович, от начала до конца.
— Но например?
— Вы лгали мне о своем имении в Тамбовской губернии, которого у вас не только нет, но и не было никогда; вы лгали мне о вашей биржевой игре, которую вы не вели, во всем, в каждом вашем слове были ложь и обман…
— Но позвольте…
— Нет, Иван Александрович, позвольте мне, благо силы явились, — настойчиво перебила она его, — высказать вам все, что из-за лжи этой я перестрадала. Я пережила самое ужасное из всех унижений для женщины, привыкшей себя уважать: я поняла вдруг и бесповоротно, что доверилась и полюбила человека, нарядившегося в чужой костюм. Да. Не смотрите на меня так грозно и вспомните только, что вы во мне потеряли вашей системой лжи и притворства. Если бы в груди вашей билось честное сердце, если бы сердце это было еще способно любить, то вы бы поняли, что любимого человека нельзя обмануть. Вспомните только, чего в вас я искала и нужны ли мне были ваши имения, ваши биржевые спекуляции! Мне нужен был человек, который бы понял меня и дал бы мне самой новую жизнь. И если бы вы пришли и сказали бы мне: у меня ничего нет, кроме любящего сердца и желания нашего взаимного счастья, то я могла бы все простить и благословила бы час вашего признания. Но нет! Вы стыдились вашей бедности, не стыдясь ваших корыстных целей и расчетов. Вы предлагали обман и продолжаете его даже до сей минуты…
— Я продолжаю? — воскликнул он с таким негодованием, что, пожалуй, оно могло показаться за искренность. — Так выслушайте же и меня наконец. Да, я скрыл от вас, что я уже был обвенчан. Да, я притворился безбедным и даже вполне материально обеспеченным, чтобы только иметь доступ к вам в дом. Но я делал это потому, что был безумно в вас влюблен и потерял рассудок… Женщина, с которою меня связывают брачные цепи, погубила всю мою жизнь, отняла у меня то, что я имел, и, как мне ни стыдно в том признаться, она с другим издевалась над моим доверием к ней…
Но вдруг речь его была прервана. Портьера над дверью в соседнюю комнату была моментально отдернута чьею-то смелой рукой, и из-за нее показалась стройная женская фигура, одетая вся в черном.
С Хмуровым чуть дурно не сделалось: он едва не потерял сознание. Перед ним стояла его законная жена, Ольга Аркадьевна, готовая говорить и опровергнуть его гнусную клевету…

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)

КОСАРИ (1970-е, СССР, совхоз...)

…на рассвете, когда тени еще не выросли и ходят за людьми бледные, сонные, у механического цеха собирается на воскресник неразговорчивый народ. Он залезает в просторный совхозный автобус, закуривает там и, поглядывая на себя в черное зеркало окон, едет до железнодорожного моста. Когда машина останавливается, люди нехотя выбираются на волю. Они смотрят на парное молоко, разлитое над невидимой речкой, на розовое небо за кустами, на солнце, которого еще нет, но рождение которого угадывается уже по этому пару, по тихому туману, по теплу. Они смотрят на глубокую тяжелую траву и просыпаются, веселеют.
— Хороша! — говорит кто-то про траву, осыпая с нее ладонью росу. — Эх, хороша!
Трава и в самом деле хороша на берегу реки. Но взять ее можно не косилкой, как на ровном лугу, а только косой — кругом вон какие ямы да бугры.
Кто-то из самых нетерпеливых да молодых, вжикнув косой, кладет первый валок. Это все равно, что за столом, не ожидая всех, откромсать кусок пирога, испортить его. Поэтому со всех сторон на смелого шумят:
— Не балуй! Вперед не лезь! — и обращаются к Лешачихе: — Становись-ка, Настасья Петровна!
Бабкин вдруг вспомнил отца. К нему вот так же, как теперь к Лешачихе, подбегали с косами: хорошо ли отбиты, как насажены. И его тоже уважительно, по имени-отчеству просили начать трудный первый ряд в густой, переплетенной душистым горошком траве. И он, насупив брови, вставал у самого буйного края — невысокий и крепкий, как Бабкин. На боку у него, словно кинжал в ножнах, — оселок. И коса, и точильный брусок у отца были свои, давние, никому он их не доверял...
— Бабкин, уснул?
Парень вздрагивает и, хромая, спешит занять свое место в ряду косарей.
— Нога болит? — спрашивает Лешачиха. Она в белом платке, в просторном платье, в сапогах. На боку, на ремне, висит оселок. Тоже, как кинжал, в ножнах.
— Ничего, — отвечает Бабкин.
Теперь ни одна сила не заставит его выйти из этой красивой, дружной работы, которую он любит и всегда ждет с нетерпением. Да не только он. Встал с косой и Павлуня, рабочий человек, и другие, заводские, опустив косы, жадно глотают чистые запахи. Девчата с граблями, и среди них стоит тихая, молчаливая Татьяна Чижик.
— Ну, поехали, что ли? — подает голос Ефим Борисович (- председатель совхоза. – germiones_muzh.). Его, как не очень умелого да растолстевшего, поставили в ряд к пацанам (- здесь совсем другая иерархия. - germiones_muzh.), и те теперь очень хитро на него поглядывают.
— Пошли! — говорит Лешачиха и плечом делает первый замах (- посылается корпусом, продолжается рукою. – germiones_muzh.). Вроде бы и не сильно она размахнулась, и косу пустила саму по себе, а трава с тихим шелестом, почти не уронив росы, легла к ее ногам широким полукругом. Пошли! И такой же свистящий размашистый полукруг повторяют другие опытные косари. Легко позванивают косы, грустно падают головки беленьких да желтых цветков, сердито гудит потревоженный тяжелый, мокрый шмель. И Бабкин забывает все на свете, даже боль в ноге.
Люди, постепенно разгораясь, идут следом за Лешачихой. Лодыри и работящие, добрые и так себе, они сейчас одинаково захвачены косьбой. Деревенские, привыкшие, они быстро подлаживают друг под друга не только взмахи, но и дыхание. Позванивают косы, шелестит покорная срезанная трава, складно идут косари, словно песню поют.
— «Эх, размахнись рука, раззудись плечо!» — раздался вдруг веселый, бесшабашный крик.
Люди, не прерывая работы, недовольно оглянулись: кто это там не знает, что шуметь нельзя, не положено? Это механик. Он явился непрошеный и незваный. Подмигнув Татьяне и, балагуря с девчатами, схватил с машины тупую косу и, крякнув, засадил ее в землю.
Люди не засмеялись, не посмотрели — некогда (- коси коса, пока роса. – germiones_muzh.). Механик хотел было пристроиться в ряд косарей — выгнали, чтобы траву не мял, не поганил. Тогда он пошел с граблями к Татьяне.
— Помощники требуются?
— Зачем пришел? — недовольно и тихо спросила девушка. — Тебя звали?
— Чего жениха гонишь? — звонко сказал кто-то из девчат. — Такого видного!
— Какой он мне жених?! — вырвалось неожиданно у Татьяны, но тут же она закусила губу и больше не сказала ни слова, не поглядела на механика, с которым еще вчера сидела рядышком за столом.
Бабкин глазам своим не верил.
Механик еще повертелся возле народа, пошутил, пошумел да и растворился тихонько в тихом тумане. Никто этого не заметил, только Бабкин с Павлуней проводили его взглядом, только у девушки блеснуло что-то у глаз — то ли слезинка, то ли росинка.
Когда солнце припекло и высохла роса, люди, крепко обтерев косы травой, положили их, а сами улеглись в тени кустов. Над ними плыли радостные облака. У них в ушах еще пели косы и шуршала трава. Все молчали, и это молчание, как и усталость, тоже было общим, благодатным.
Первым поднялся Ефим Борисович, хоть с непривычки и умаялся больше всех. Он посмотрел вдаль и сказал сердито:
— Люди устали, понимаешь, а еду не везут!
Завтрак привезли точно в срок. Громыхнули миски, запахло свежим хлебом. Хорошо, красиво ели косари на вольной воле, на зеленом берегу. Ели без жадности и суеты, ели с большим чувством (- да. – germiones_muzh.), поглядывая на подстриженные берега. Ровными валками лежала трава, уже заметно увядшая.
Среди покоса там и сям высились островки буйной зелени, не тронутые косой, качались метелки конского щавеля. Это оставили птичьи гнезда, да еще прикрыли сверху желторотых птенцов, чтобы солнце не сожгло их. На ветках пищали потревоженные родители. Вовсю гудели шмели, разогрев на солнце «моторы».
Бабкин посмотрел в сторонку, где сидела задумчивая Чижик. Из-за куста ее манил снова появившийся механик: «Тань, чего скажу-то!» Не глядит она, даже еще и отвернулась.
Ехать обратно в душном автобусе никто не хотел, и до совхоза топали пешком во главе с директором. Автобус и «газик» Ефима Борисовича плелись позади.
Возле понтонного моста с сумками стояла тетка.
— Наработались? — спросила она всех сразу. Вид у нее был такой довольный, словно она сто тысяч выиграла.
Никто ничего не ответил тетке: людям в такой славный день не хотелось ни ссориться, ни сердиться. Даже Лешачиха впервые посмотрела на «вражину» при солнечном свете не с гневом, а с жалостью.
— Подумаешь! — рассердилась тетка, заметив эту жалость. — Наработали! Три рубля! Пашка! Иди сюда!
Пашка плелся в хвосте, и тетка не могла снести его довольного вида.
— Не! — затряс головой Павлуня. — Нет! Я с ними! — И бросился догонять Бабкина.
Тетка осталась одна со своими сумками…

ВЛАДИСЛАВ ЛЕОНОВ «ХОЗЯИН МОРКОВНОГО ПОЛЯ»