November 20th, 2018

(no subject)

несколько версий описания последних минут адмирала Колчака перед расстрелом соглашаются в том, что стоя у проруби он долго смотрел на Полярную звезду. - Действительно, где еще одинокой зимней ночью можно "поместить" Бога? Человеку бывает трагически нужен этот жалкий внешний ориентир. Колчак был религиозен, и все пишут что смерть он принял смело... Какой-нибудь Пелевин, конечно, построил бы здесь целый фантазийный консепт (с тюркским происхождением фамилии фигуранта, волчьим тотемизмом, курсом на Норд, взаимными интерполяциями из Эдд и Ригведы и проч.). Я не стану.
Господи, помилуй душу убиенного болярина Александра, прости ему грехи вольные и невольные и даруй вечный покой и вечную радость во Царствии Твоем - по разумению Твоему, яко Благ и Человеколюбец. Не остави! Аминь.

конспиративная встреча с лесом - до трамвайной остановки в фэшионабельных шузах

...они заседали в задней комнате ресторана «Лесная тишина», расположенного в городском лесопарке. Это место выбрали по предложению адвоката д-ра Флури. Казалось, что он, к своему немалому удовольствию, воспринимал секретные переговоры как большое приключение и для отвода глаз оделся по-походному. Все остальные пришли в темных деловых костюмах. Однако только костюм Урса Бланка был с лондонской Сэвил-роу (- Вестминстер. Эта улица - святая святых британской моды. - germiones_muzh.). Один тамошний портной хорошо знал индивидуальные особенности своего клиента.
На этот раз подписание договоров сорвалось из-за газетного сообщения. Д-р Флури настоял на том, чтобы его дословный текст вошел неотъемлемой частью в договор. Это было новое и необычное условие, на которое противная сторона согласилась лишь после длительного обсуждения.
Глава делегации «Шарад» Ханс Рудольф Науер вновь выговорил себе право на обдумывание. Из этого Урс Бланк сделал вывод, что он не наделен полномочиями принимать решения. Ходили слухи, будто «полевое казначейство» фирмы «Шарад» пополнялось деньгами теневого участника. Бланк подозревал, что этим теневым участником был Пиус Отт, спекулянт, в последнее время, похоже, сосредоточивший свою активность на текстильном секторе.
Господа достали деловые блокноты и договорились о сроках новой встречи. Проводив их к поджидавшим такси, Урс Бланк решил пройтись пешком до трамвайной остановки.

Небо над оголенными кронами деревьев прояснилось. Между серебристыми стволами буков поблескивала в лучах послеполуденного солнца листва. Урс Бланк размышлял, когда же в последний раз он бродил по лесу. Но так и не вспомнил.
Два месяца назад ему исполнилось сорок пять, и в профессиональных кругах он слыл одним из самых блестящих в стране адвокатов по экономическим вопросам. Американская лицензия позволила ему стать экспертом по передаче и слиянию фирм со швейцарско-американским участием. Под документами нескольких наиболее значительных коммерческих реорганизаций последних лет стояла его подпись. Он много зарабатывал, и, поскольку на трату денег почти не оставалось времени, у него появились кое-какие сбережения. Он сумел достойно выпутаться из брака, к счастью бездетного, и теперь жил с Эвелин Фогт, независимой женщиной, владевшей магазином стильной мебели двадцатых — тридцатых годов.
Урс Бланк достиг большего, о чем смел мечтать, когда лишь начинал изучать право. Однако что-то все же было не так в его жизни, если потребовалась эта конспиративная встреча, чтобы спустя годы он снова мог насладиться прогулкой по лесу.
Он остановился у путевого знака. Надпись на одной стрелке гласила: «Трамвайная остановка „Буковая поляна“ — 15 мин». На другой значилось: «Трамвайная остановка „Верхняя долина“ — 15 мин». Эта последняя указывала на тропинку, едва угадывавшуюся под плотным слоем опавшей листвы. Урс Бланк выбрал ее. Он наслаждался шуршанием листвы, в которой утопали ноги. И тем, что это шуршание производили его собственные туфли. Он приобрел их в Лондоне на Джермин-стрит...

МАРТИН СУТЕР (швейцарец). «ТЕМНАЯ СТОРОНА ЛУНЫ»

(no subject)

актриса - женщина в квадрате, актер - мужчина, из которого извлечен корень. (Карл Краус)

минимализм в одежде жителей стран тысяч островов

малайцы, индонезийцы и филиппинцы и сегодня одеваются очень легко (тропическая жара всё-таки). - А еще вчера одевались еще легче: никаких брюк под саронгом неносили, да и рубашку-бажду, судя по всему, неочень-то надевали - женщины, скажем, завяжут саронг подмышками, и всё. Мужчинам и того не требовалось.
Поэтому ценные вещи (деньги, сигару, бетель) клали прям на голову под плетеную шляпу или платок. Так надежней. Любимый крис втыкали в прическу как булавку - длинновато, зато красиво: волнистое лезвие, резная рукоять...
- Ничего лишнего.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - XXVI серия

ОТЪЕЗД
в пакете лежал страховой полис на имя Ильи Максимовича Пузырева с бланковою надписью, сделанною тою же рукою, которою была написана телеграмма, еще какой-то запечатанный конверт, адресованный тому лицу в Варшаву, что и депеша, и, наконец, записка следующего содержания:
"Покорнейше прошу господ Любарских, наших домовладельцев в Ялте, в случае кончины моей немедленно же отправить прилагаемый страховой полис общества "Урбэн" и письмо в город Варшаву, на имя Ивана Александровича Хмурова, проживающего там в "Европейской гостинице".
Илья Максимович Пузырев".
Прочитав эту записку, Любарский склонил голову в знак согласия, а потом спросил:
— Как провел ночь ваш друг?
— Ужасно, — ответил с глубоким сокрушением. Пузырев. — И он, и я имели покой только до полуночи и с тех пор глаз не сомкнули. Но я боюсь оставлять его одного. Пожалуйста, распорядитесь сейчас же насчет депеши, вот деньги; а я должен вернуться к нему.
— Вы ждете к себе доктора? — спросил участливо Любарский, провожая гостя до дверей.
— Да, Иван Павлович хотел быть.
Но ни в этот день, ни даже в последующий Страстин еще не скончался. Врач, действуя на успокоение больного, доставлял ему некоторый отдых и сем давал силы дольше бороться с ужасною, неизлечимою болезнью.
Пузыреву поминутно казалось, что наступила агония, но хриплое дыхание и полузабытье больного были в прямой связи с его ужасными страданиями.
Из Варшавы на телеграмму не было получено ответа. Впрочем, это нисколько не тревожило Пузырева: он вполне понимал, что на подобную депешу Хмурову было бы трудно отвечать что-либо.
Любарские, все более и более располагавшиеся к настоящему Пузыреву за его подвиг дружбы и самоотвержения, теперь уже сами искали случая поговорить с ним и сказать ему при каждой беглой встрече хоть слово утешения.
— Вам самим нужен отдых, — говорили они ему как-то дня через два после отправления депеши. — Вы совсем измучились. Не приедет ли вам на смену или хоть в облегчение тот господин Хмуров, которому больной телеграфировал?
— О нет! Ему, к несчастию, нельзя выехать из Варшавы, — отвечал тоном глубокого сожаления Пузырев. — Не то бы он действительно во многом мне помог.
— Вам надо взять сиделку, — уговаривали они его еще.
— Зачем? — как-то безнадежно и беспомощно отзывался Илья Максимович.
— Как зачем? Чтобы отдохнуть. Ведь на вас лица нет.
— Я отдохну потом, после печальной развязки. Когда все будет кончено, я уеду за границу… А пока он просит не отходить от него.
Таким образом, Пузырев исподволь подготавливал их ко всему.
Прошло еще несколько дней, крайне томительных для всех.
Однажды Пузырев заснул в кресле, до того он был переутомлен, как вдруг ему приснился страшный сон: все вокруг сохраняло ту же обстановку, и больной по-прежнему лежал на своем смертном ложе, тяжело дыша и молча страдая. Та же лампа слабо освещала комнату, и по временам Пузырев будто бы продолжал поглядывать на Страстина. Но вот Григорий Павлович на локтях приподнялся, сел, спустил ноги с постели, встал и молча, не произнося ни звука, вышел из комнаты…
Пузыреву казалось, что он видел удалявшегося Страстина, до такой степени ясен был сон, и в страшном испуге за безумный поступок больного он громко вскрикнул…
Вскрикнул и проснулся…
Все тихо было в комнате. Так же горела лампа, слабо освещая больного в постели, и Пузырев не мог сразу понять, долго ли он так проспал?
В первую минуту он был в состоянии одно только ясно себе усвоить, а именно что больной никуда не ушел, что он продолжал лежать тут, перед ним, тихо и неподвижно и что то, стало быть, ему только приснилось.
Но, успокоенный, он стал вглядываться в Страстина, и вдруг озноб быстрою, ледяною струйкою пробежал по его плечам, по спине, по всем жилам.
Григорий Павлович лежал слишком тихо, слишком неподвижно, причем ноги его под одеялом настолько вытянулись, что он теперь казался куда длиннее обыкновенного.
Чувство страха, удвоенного беспокойством и уже подступившими угрызениями совести за то, что он проспал его последние страдания, еще увеличилось в Пузыреве, и он кинулся к кровати, взглянув прямо в бледно-зеленоватое лицо Страстина с заостренным носом, схватил его за руку…
Но рука была как лед и так тяжела, что, казалось, не было никакой силы ее поднять.
Тогда Пузырев крикнул:
— Страстин! Григорий Павлович! Что с вами? Очнитесь, откликнитесь!
Но труп не откликался, и в слабом освещении лампы казалось только, будто бы по этому восковому лицу теперь блуждала едва приметная улыбка облегчения и примирения со всем перенесенным, со всем пережитым.
И смысл этого несколько загадочного выражения лица покойника Пузырев все-таки понял…
Он склонился на одно колено перед умершим, поправил руку его и перекрестился.
Потом он сразу понял, что тут не приходится терять время по-пустому.
Он взглянул на часы.
Было десять вечера.
Пузырев вышел и направился в дом Любарских. Там постучался он с черного крыльца и поспешно сказал выбежавшей горничной:
— Дуняша, пожалуйста, поскорее бегите за доктором. Берите первого встречного извозчика и везите его сейчас же сюда. Если бы вы не нашли дома Ивана Павловича Смыслова, то разыщите другого какого-нибудь, но без доктора не возвращайтесь…
Сам же он ушел к себе во флигель и снова подошел к кровати умершего. Все тот же едва приметный намек на улыбку примирения и облегчения страданий блуждал по лицу покойника, и выражение это как-то успокоительно действовало на Пузырева.
Но вдруг позади его окликнули и кто-то осторожно постучался в дверь.
Он невольно вздрогнул, как могло бы то случиться с любым человеком, глубоко задумавшимся перед великою тайной смерти, и оглянулся. Но дверь была заперта, и ему пришлось отступить, чтобы открыть ее.
Там стоял Любарский.
— Извините, но не нужно ли вам чего? — спросил он вполголоса и участливо. — Я слышал, вы послали Дуняшу за Иваном Павловичем.
Молча взял Пузырев Любарского за руку и привлек к самой кровати только что умершего. Тихо проговорил:
— Взгляните.
Но Любарский уже с первого момента, еще стоя у отворившейся перед ним двери, увидал и понял, что тут все было кончено. Теперь, лицом к лицу с покойным, он в свою очередь взял руку Пузырева и, пожимая ее, говорил:
— Сколько вы настрадались! Чего не вынесли вы за эти два месяца!
— Мне тяжело оставаться с ним теперь, — сказал Пузырев.
— О, мы найдем людей, которые посвятили себя специально этому печальному делу. Вам же нужен отдых, покой. Я могу вам предложить комнату у себя в доме…
— Благодарю вас. Мы только дождемся прибытия врача, для констатирования…
— Да, конечно, неизбежные формальности нужно же соблюсти.
Не замедлил явиться и доктор, которого Дуняша благополучно застала дома. Он взял руку умершего, потом потрогал веки его глаз, пригнулся к нему и наконец сказал:
— Сомнения нет, все кончено.
Они все перешли в другую комнату, и там врач присел к столу, чтобы написать удостоверение, требуемое заведенным порядком для беспрепятственного предания останков умершего земле.
— Я попрошу вас, — сказал ему Пузырев, — написать еще одно свидетельство для представления в страховое общество…
— Как, жизнь его была застрахована? — в некотором удивлении спросил доктор Смыслов.
— Да, и даже в довольно значительную сумму, — отвечал совершенно спокойно Пузырев.
Но Любарский счел долгом вмешаться. Приближаясь к столу, за которым продолжал сидеть Иван Павлович, он сказал:
— Страховой полис общества "Урбэн" на шестьдесят тысяч рублей находится у меня.
— У тебя?
— Да. Покойник просил меня письменно немедленно по кончине его отправить этот документ в Варшаву, к некоему господину Хмурову, которому он и передает право получения этой суммы. Конечно, ему там понадобится удостоверение о смерти застраховавшегося…
Доктор только сказал:
— Так.
Он задумался.
Видя, однако, что он не пишет, Пузырев заметил как бы так, мимоходом:
— Неоднократно бедный умерший друг мой просил меня быть исполнителем его последней воли, но я всегда отказывался…
— Вы все-таки были так дружны? — невольно спросил доктор.
— Да, но я ни перед другими, ни перед самим собою не желаю нести ответственности в денежных делах.
— А этот Хмуров, которому пошлются документы в Варшаву, его родственник…
— Нет, — ответил Пузырев, — он просто его друг, и покойный ему именно поручил, как распорядиться страховой суммой…
И доктор, и Любарский не прерывали молчания, видимо ожидая еще других объяснений. В самом деле, Пузырев остановился ненадолго и сказал:
— Покойный задался одной странной мыслью: он застраховал себя с единственною целью, чтобы вся страховая сумма, выданная по его смерти, была бы посвящена его другом, Хмуровым, на одно благотворительное дело…
Оба слушателя невольно заинтересовались.
Тогда Пузырев не пожалел красок, и через несколько минут доктор и Любарский были проникнуты чувством самого глубокого уважения к умершему и к его благородной воле.
А этого только и нужно было Пузыреву, ввиду того что молодой врач оказался весьма осторожным. Теперь доверие было полное и за свидетельством, конечно, дело не стало.
Откуда-то взялись какие-то странные люди с предложением заняться всеми подготовлениями к похоронам.
Никто не успел еще их предупредить, а сошлись они сюда, как слетаются коршуны и вороны справлять тризну над мертвыми костями.
И наконец все вышли из флигеля, предоставив им дальнейшие хлопоты около того, что не двигалось и лежало как пласт, около того, что так недавно еще томилось и страдало.
Но долго еще говорили в доме у Любарских об умершем, об его кротости, о дружбе, о целях, преследуемых покойным в страховании, пока наконец все не вспомнили, что гостю давно пора на отдых и что для покоя, а не для расспросов его сюда, в сущности, и пригласили.
Пузырев остался один.
Он осмотрелся кругом, убедился, что никто не смотрит за ним, и достал из жилетки кармана какой-то пузырек с каплями. Он отсчитал их десять в заранее подготовленный ему на ночь стакан для питья, налил потом туда с рюмку воды и разом его выпил.
То было сильное наркотическое средство для успокоения нервов, прописанное доктором Смысловым больному, но принимаемое иногда для личного укрепления и Пузыревым.
Затем он разделся, задул свечу и, в самом деле успокоенный, почти моментально заснул.
На другой день начались некоторые неизбежные хлопоты: утром и вечером панихиды, поездки по поводу своего заграничного паспорта, вынос тела в церковь. На третий день похороны и затем отъезд.
Тепло и почти дружески простились Любарские с отъезжавшим. Они даже проводили его на вокзал, вполне сочувствуя его поездке для отдыха за границу.
— Вам надо встряхнуться, — говорили они, пожимая ему руку на вокзале.
Он вздыхал в ответ и роль свою выдержал до конца.
Когда же поезд отошел и он мог углубиться в сиденье своего второклассного вагона, на лице его заблуждала улыбка и он подумал: "Нет, этих людей хоть к трем следователям сразу вызывай, они всецело на моей стороне, и никому их не разуверить в двух вещах: во-первых, в том, что скончался у них во флигеле Илья Максимович Пузырев, а во-вторых, в том, что ныне отъехавший за границу друг его Григорий Павлович Страстин самый честнейший и бескорыстнейший человек в мире".
Раздумывая затем на досуге дорогою, Пузырев восхищался своим умом и с каким-то смакованием вспоминал, до какой степени хитро им было все придумано.
Он проверял все мельчайшие подробности своего поведения со дня подачи заявления в общество "Урбэн" о желании застраховать свою жизнь и вплоть до момента отъезда из Ялты за границу.
Все было исполнено с тактом, с выдержкою и апломбом, перед которыми по временам он сам только удивлялся. Ему казалось, будто ничто не было забыто или упущено. И по минутам он даже вопрошал себя: "Да полно, я ли это все так ловко смастерил? Я ли один так гениально во всем распорядился?.. — Тогда он добавлял: — Теперь очередь за Хмуровым. Но что? Его дело детская игра рядом с тем, что я вынес на своих плечах".
И снова вспоминался с каким-то самохвальством, доходившим до восторженного захлебывания, каждый шаг, доказывавший всю обдуманность собственных поступков.
Даже и отсылка документов в Варшаву состоялась только накануне его отъезда из Ялты. Он, Пузырев, доедет до Вены, а в это время как раз получит Иван Александрович Хмуров в своей "Европейской гостинице" в Краковском предместье заказной пакет от Любарского, в котором сложены: полис, письмо и докторское удостоверение о смерти, с подробным изложением ее причин.
По временам только вопрошал себя Пузырев: может ли человек, казавшийся вполне здоровым, задохнуться от быстротечной чахотки в какие-нибудь два месяца?
Но он вспомнил утвердительные ответы, полученные им от всех на это, и понемногу успокоился.
Потом постепенно другие заботы дали иное направление его мысли.
Он проверил свои деньги.
В сущности, жил он сколь возможно тихо в Ялте и расходовал немного. Похороны разве только обошлись ему довольно дорого, и в конце концов, взяв билет до Вены, у него еще оставалось немного более четырехсот рублей.
Дело с обществом не мегло затянуться, по его мнению, и в "Урбэне" задержки к выдаче не будет.
Из этого он выводил заключение, что по приезде в веселую австрийскую столицу он в полном праве вознаградит себя за все перенесенные в Ялте лишения и за тот идеальный уход, которым он окружал умершего.
Начать с того, что Илья Максимович на этот раз остановился в первоклассной гостинице на Opern-Ring'e, а именно в знаменитом "Отель Империал". Там за три гульдена в сутки, составлявшие по курсу около двух рублей с четвертью, ему отвели прекрасный номер, правда наверху, но к услугам его был так называемый лифт, то есть подъемная машина.
Немедленно отправил он в Варшаву следующую депешу, написанную по-русски, но латинскими буквами:
"Ostanowilsa Hotel Imperial. Uwédomi, kogda poloutschisch dokoumenti i kogda pofedesch Moskwou poloutschat dengui.
Strastin".

Это означало:
"Остановился в гостинице "Империал". Уведоми, когда получишь документы и когда поедешь в Москву получать деньги.
Страстин".


АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)

ГЕРМАН ВАЛИКОВ

ДИВО. ПОСЛЕ КУЛИКОВСКОГО ПОХОДА

- Я ждал тебя сильней, чем все они!
Не утруждайся, тятя, отдохни,
Ты на орду ходил за рубежи,
О том, что видел, тятя, расскажи...

- Что видел я?.. Ордынского царя,
Мамая видел - в злате, в серебре,
Весь самоцветным каменьем горя,
Он ускользал, а сабля на бедре
Болталась зря - в три города ценой...
Потягновенно за его спиной,
Глаза дразня, крутилась предо мной,
Будто огонь по ветру - борода...
Но это, сын мой, право, ерунда...

- Оставь соху - закат на небесах,
Сам приберу постромки и гужи.
О дальних далях, чудных чудесах,
О дивных дивах, тятя, расскажи...

- Я видел, сын, несметные стада -
За окоём, как тёмные леса,
Как туч косматых тяжкая гряда,
Перед грозою застит небеса,
Теснясь, валили тучные стада,
Шли, выбивая травы до грунта,
Ревя на все скотиньи голоса...
И каждый гурт шёл под охраной пса,
Что ведал смысл пастушьего труда
И разумел людские словеса -
Вот псов каких придумала орда! -
Но это, сын мой, право, ерунда...

- Ах, не понурься, тятя, во грустях -
Я твой шелом отчищу ото ржи!..
О чужедальних странствиях, путях,
О дивных дивах, тятя, расскажи...

- Я видел, сын, сраженье, кровь и смерть.
Я шёл навстречу саблям и мечам
Не по земле - по спинам и плечам, -
Шла подо мною боя коловерть.
А по моим плечам да по спине
Скакал ордынец на степном коне -
В три яруса сражались, в три ряда...
Но это, сын мой, право, ерунда...

- Испей кваску, вот блин, а вот кисель...
Сам расколю и плахи, и кряжи...
Ты о делах, не слыханных досель,
О дивных дивах, тятя, расскажи...

- Я видел Дон - претихая вода
Катилась вдаль неведомо куда...
А по-над ней преясная земля
Лежит, едва травою шевеля, -
Не тронута, не меряна, пуста,
Как шелкова скатёрочка чиста,
И нет на ней ни лишнего куста
И ни болот, ни супеси, ни гор, -
Распахивай и сей во весь простор -
Как ангелиный пух, легка на взъём...
Я, сын мой, видел диво - чернозём!