November 15th, 2018

рыцарский поединок на эстоках (кавмечах) со смертельным исходом. Франция - Испания. XVI век

КАК ДОБРЫЙ РЫЦАРЬ БЕЗ СТРАХА И УПРЕКА БИЛСЯ НА ТУРНИРЕ ЭСТОКОМ ПРОТИВ ИСПАНЦА СОТОМАЙОРА...

Байярд! Какие благородные ассоциации вызывает это имя! Это вечный герой, славный и своей храбростью в бою, и учтивостью в лагере и в замке, и набожностью, и щедростью, и патриотизмом. Если хотите, чтобы мальчик вырос истинным рыцарем, потребуйте от него клятвы «быть, как Байярд» — и больше ничего от него требовать не придется.
Заря XVI века. Самый романтический период в истории холодного оружия — от атрибута закованных с ног до головы в броню рыцарей до смертоносных рапир разодетых в шелка миньонов.
В 1503 году французский король Людовик XII ведет войну с испанским на тот момент правителем Неаполя (- поскольку это не испанский король Фернандо III, то, видимо, имеется в виду Федериго де Трастамара. Хотя он был уже в плену у французов. - germiones_muzh.), и добрый Рыцарь без страха и упрека — один из самых верных его помощников. В его распоряжении — крепость Монервино, откуда наш герой в один прекрасный день принимает решение сделать вылазку, во время которой наголову разбивает встретившийся ему отряд испанцев, не потеряв при этом ни одного из своих людей. Правда, человек пять-шесть из его отряда ранены да пара лошадей погибла, зато в итоге всей операции он захватил несколько пленников, в том числе — самого испанского командующего, дона Алонсо де Сотомайора. По пути домой Рыцарь узнает о благородном происхождении своего пленника и по возвращении поселяет того в одну из лучших комнат в замке, да вдобавок еще и предоставляет ему достойную одежду из собственного гардероба, со следующими словами:
— Милорд Алонсо! Пленные сообщили мне о вашем происхождении из знаменитого рода, а кроме того, — что еще более возвышает вас в моих глазах — вы известны своим мастерством в обращении с оружием. Поэтому я не буду обращаться с вами как с пленником, если вы поклянетесь мне не покидать замка без моего на то разрешения. В его пределах вы будете наслаждаться полной свободой. Замок просторен, и вы сможете развлекаться здесь, как только пожелаете, а мы с моими рыцарями будем только рады вашей компании, до тех пор пока вы не договоритесь о том, чтобы вас выкупили — поверьте, я не буду выдвигать обременительных требований.
Сотомайор ответил:
— Благодарю вас за учтивость и клянусь честью, что не покину этого замка, не получив от вас позволения.
Однако слова своего он не сдержал и, как мы увидим, впоследствии дорого поплатился за обман.
Испанский дворянин вот уже дней пятнадцать-двадцать живет в Монервино в ожидании, пока за него внесут выкуп в тысячу крон; обращаются с ним и его товарищами весьма гостеприимно, и бродит он по всему замку безо всякого намека на контроль. Однажды он заговорил с одним албанцем — жадным малым, падким на искушения:
— Послушай, Теоде, окажи мне одну услугу, и я обещаю тебе, что до конца дней моих ты не будешь ни в чем нуждаться. Пребывание здесь вводит меня в тоску, тем более глубокую, что я не получаю известий от своих; если бы ты смог привести мне завтра с утра лошадь, я бы легко сбежал отсюда и часа через четыре был бы уже со своими друзьями. Я возьму тебя с собой, подберу тебе достойное занятие, да к тому же отсыплю тебе пятьдесят золотых дукатов.
Как бы жаден ни был Теоде, просто так он согласиться не может.
— Я слышал, что вы дали клятву нашему господину, и, если вы так поступите, он разгневается на вас; а с нашим господином лучше не шутить!
На это дон Алонсо ответил:
— Я не нарушу клятвы: я договорился, что меня выкупят за тысячу дукатов, и я тотчас же доставлю эти деньги твоему господину.
— Что ж, — обрадовался негодяй, — хорошо, тогда завтра на рассвете я буду ждать у ворот замка с двумя конями; как только ворота откроют, вы выйдите как будто прогуляться, там и сядете на коня и ускачете прочь.
Спевшаяся парочка осуществляет свой план, как и было задумано, но вот добрый Рыцарь, которого не назовешь засоней, с утра пораньше спускается во двор крепости и ищет дона Алонсо, но никто его не видел, только привратник возле ворот, да и то было еще на рассвете. Объявляют тревогу, бьют в колокол, начинаются поиски по всему замку, но нигде так и не находят ни Сотомайора, ни Теоде-албанца. Разгневанный Байярд обращается к одному из своих людей, ла Баску:
— Сейчас же собирайся, возьми с собой еще девять человек, скачите по дороге в Андрию и, если найдете нашего пленника, верните его живым или мертвым; если поймаете паршивого албанца, тащите и его, чтобы вздернуть на крепостной стене в назидание другим.
У дона Алонсо между тем случилась неприятность: подпруга его седла лопнула, и ему приходится спешиться и заняться починкой. Тут и появляются ла Баск и его весельчаки; предатель Теоде, прекрасно понимая, что попадись он, то и с жизнью можно расстаться, пришпоривает коня и уносится в сторону Андрии, до которой остается всего пара миль. Испанец тоже пытается удрать верхом, но падает вместе с седлом, и его захватывают, сажают на коня и возвращают в Монервино, где он предстает перед добрым Рыцарем, и тот говорит:
— Ну что же, милорд Алонсо? Вы честью поклялись мне, что не покинете замка без моего на то позволения, и вот как вы держите свое обещание? Благородные люди не ведут себя таким образом, и я больше не могу вам доверять.
Дон Алонсо пытается объяснить, что он не хотел ничего дурного, что он прислал бы выкуп в течение самое большее двух дней, а бежал лишь оттого, что слишком долго не получал известий от своих. Эти жалкие попытки оправдаться приводят доброго Рыцаря в пущую ярость, и он приказывает запереть испанца в башне и держит его там две недели, правда, без кандалов или каких-либо еще дополнительных неудобств, предоставляя еду и питье, на какие грех жаловаться. К концу этого срока прибывает выкуп, и, к изумлению Сотомайора, добрый Рыцарь делит деньги между своими людьми, после чего отпускает пленника.
По возвращении в Андрию дона Алонсо ожидает великолепный прием со стороны собратьев по оружию, поскольку в испанской армии и вправду не было воина, которого ценили бы выше, чем его. Алонсо сильно переживает обстоятельства своего пленения, а друзья утешают его, как только могут, утверждая, что, в конце концов, все иногда побеждают, а иногда проигрывают и что стоит возблагодарить Провидение, поскольку он вернулся живым и здоровым. Героя дня расспрашивают о добром Рыцаре — что это за человек? какой образ жизни ведет? как он обращался со своим пленником? Дон Алонсо отвечает:
— Клянусь честью, друзья мои, нет в мире более отважного рыцаря и более требовательного к себе человека, чем он. Все время, свободное от ратных дел, он проводит за молодецкими играми со своими воинами — борьбой, прыжками, метанием шеста и тому подобным. Что же до его щедрости, то и в этом никому его не превзойти, ибо, когда прибыл за меня выкуп, я собственными глазами видел, как он разделил все деньги между своими людьми, а себе не оставил ни кроны (- Баярд в отличие от Сото-Майора был небогат. - germiones_muzh.). Но вот что касается обращения со мной, то тут его люди вели себя неподобающе, не знаю уж, по его приказу или по своей воле. Они были гораздо грубее, чем следовало бы, и этого я никогда не забуду и не прощу.
Одни из друзей дона Алонсо, зная добрую репутацию Байярда, удивляются такому рассказу, другие отмахиваются со словами «да ладно, кому нравится жить в плену», а третьи доходят в своих рассуждениях до того, что Алонсо небось сам виноват в таком отношении к себе; в общем, в гарнизоне Андрии теперь появилась благодатная тема для разговоров, и имя доброго Рыцаря нередко упоминается не в лучшем контексте, о чем ему самому и докладывает воин, вернувшийся из плена.
Добрый Рыцарь в ошеломлении от подобных известий созывает своих людей и говорит им:
— Господа! Дон Алонсо, как видите, жалуется своим друзьям-испанцам, что я обращался с ним неописуемо плохо; вы же все знаете, как было на самом деле, — сдается мне, ни один военнопленный не испытывал по отношению к себе более доброго отношения, чем наш недавний гость до тех пор, пока не посчитал уместным нарушить данную мне клятву и бежать. Если бы я вдруг понял, что обидел его каким-то образом, то предпринял бы все возможное, чтобы загладить свою вину. Но теперь же, клянусь, я напишу ему письмо о том, что хоть я и страдаю сейчас от малярии, но готов доказать свое благородство по отношению к нему в честном поединке, пешем или конном — на его усмотрение.
Вот письмо написано, и лорд ла Палисс, которого друзья именуют ла Луне, доставил его в Андрию. Дон Алонсо, ознакомившись с письмом и ни с кем не посоветовавшись, пишет резкий ответ, гласящий, что он не из тех, кто берет свои слова обратно, и что он принимает вызов на бой. Время и место боя дон Алонсо назначает через две недели в пределах двух миль от замка Андрия либо, по желанию противной стороны, в любом другом месте. Добрый Рыцарь выбирает в секунданты ла Луне и своего старого товарища Беллабра.
Настает назначенный день, и лорд ла Палисс в сопровождении, как и было оговорено, двух сотен вооруженных воинов выводит под уздцы на поле боя превосходного скакуна, на котором восседает Рыцарь, весь в белом в знак смирения. Однако дона Алонсо все нет, и ла Луне отправляется поторопить его. Тот осведомляется, в каком виде ждет его добрый Рыцарь, и, услышав ответ: «Верхом на коне», возмущенно бросает:
— Как это? Ведь уговор был, что он выбирает поле, а я — оружие! — забыв и о том, что поле-то на самом деле выбрал тоже он, и о правилах поведения, приличествующих подобному случаю. — Идите и сообщите ему, что мы будем сражаться пешими.
На самом деле дон Алонсо, к тому времени успевший узнать побольше о своем противнике, вообще не возражал бы против отмены боя. (- Баярд был исключительный боец - приэтом селфмейдмен: поначалу неотличался ни физсилой, ни здоровьем. Выковал себя сам. При Гарильяно он один, с раненой левой, оборонял мост против 200 испанцев, это надо было работать быстрее и надежней чем комбайн. - germiones_muzh.) Он надеялся, что добрый Рыцарь откажется сражаться, сославшись на малярию, или будет настолько ослаблен болезнью, что это даст Сотомайору преимущество. Когда доброму Рыцарю сообщают ответ Алонсо, он на секунду задумался, потому что только утром у него был очередной приступ, но затем ответил с храбростью льва:
— Ла Луне, друг мой, все же поторопите его, ибо с Божьей помощью отстою я сегодня свою честь.
Все занимаются подготовкой арены боя, не обнося ее на этот раз ограждением, а лишь обложив по периметру крупными камнями. На арену выезжает добрый Рыцарь в сопровождении лордов ла Палисса, Амберкура, Фонтрея и многих отважных командиров; все они молятся о том, чтобы Господь был милостив к их бойцу. Дон Алонсо понимает, что боя не избежать, и также выходит на арену с многочисленной свитой, занимает свое место на поле и посылает Байярду на выбор то оружие, которым собирается сражаться сам, — это эсток (- длинный граненый кавалерийский меч, оружие больше наукол. - germiones_muzh.) и кинжал вместе с латным воротником и стальным шлемом. Добрый Рыцарь не колеблясь выбирает себе комплект, но, когда все уже готово, он опускается на колени и возносит молитву, в конце которой кланяется и целует землю. Встав, он осеняет себя крестом и направляется к противнику легким шагом, словно находясь у себя во дворце в обществе прекрасных дам. Дон Алонсо выходит ему навстречу и задает вопрос:
— Лорд Байярд, что вам от меня нужно?
Наш герой отвечает на это:
— Отстоять свою честь.
Без дальнейших церемоний они резво кидаются друг на друга (- молодой испанец, уповая на силовое преимущество над больным французом, стремится войти в клинч; Баярд маневрирует. - germiones_muzh.), обмениваясь мощными, резкими ударами, один из которых легко ранит испанца в лицо, после чего тот бьется уже осторожнее и тщательнее прикрывает голову. Обратив на это внимание, добрый Рыцарь проводит хитрую комбинацию: когда дон Алонсо поднимает оружие для нанесения удара, он также поднимает свое для защиты, но, когда противник, проведя бесплодную атаку, открывается, Рыцарь не опускает своего оружия, а с силой колет (- видимо, штыковым хватом - если держал эсток над головой двумя руками за эфес и за клинок. - germiones_muzh.) в самый центр латного воротника противника; удар его столь силен, что пробивает крепчайшую сталь доспеха и входит пальца на четыре в горло испанца. (- я полагаю, что Баярд не проколол железо бувигера-подбородника, а прогнул либо отбил его с креплений: на шлеме армэ подбородник вообще состоит из двух половин. - germiones_muzh.) Сотомайор чувствует, что ранен смертельно, но пытается побороть своего соперника, и оба они падают наземь; Байярд мгновенно достает кинжал и, приставив его к ноздрям поверженного противника (- то есть к смотровым щелям его шлема, которые и вентиляционные заодно. Кинжал-мизерикордия мог туда войти - так добивали бронированного врага. Баярд должно быть, засунул острие кинжала в щель, чтобы Сото-Майор его почувствовал ноздрями... - germiones_muzh.), призывает того сдаться. Но испанец уже мертв. Его секундант, дон Диего де Киньон, восклицает: «Лорд Байярд, его больше нет! Вы победили». Добрый Рыцарь чрезвычайно опечален — он отдал бы сто тысяч крон, будь они у него, за то, чтобы победить своего противника, не убивая; тем не менее, увидев в своей победе руку Божью, он вновь преклоняет колени и смиренно благодарит Господа, после чего, по обычаю, собственноручно, за ноги, утаскивает убитого с арены сражения. Дону Диего он говорит:
— Как вам известно, я имею право распорядиться им как пожелаю, а я желаю передать его вам. И право же, я предпочел бы отстоять свою честь с иным исходом.
Испанцы под скорбный плач уносят тело своего бойца, а французы под звуки труб и рогов провожают своего героя в замок доброго лорда ла Палисса — так завершился бой...

капитан АЛЬФРЕД ХАТТОН по "ДЕЯНИЯМ ДОБЛЕСТНОГО РЫЦАРЯ БАЯРДА" СИМФОРЬЕНА ШАМПЬЁ

актуальные альтернативы организации жизни в других условиях

организация жизни на принципиально иных условиях, с другими, нежели сейчас, приоритетами может оказаться крайне актуальной для нас совсем скоро - и в "военном", и в "мирном" варианте цивилизационной перспективы.
Мы - солярные существа, привыкшие к солнечному свету, который нам необходим. А вот в результате ядерной войны с этим может возникнуть долговременная проблема: сплошная непробиваемая облачность, скоропостижный ледниковый период... Никаких вам урожаев - ни пшеницы ни бананов; массовое вымирание солнцелюбивых флоры и фауны. (Вот вам и будет "долгожданное" время оборотня, время вампира в каждом подъезде и вагоне подземки, анимэшные вы мои! Кавай на полярном морозе). Придется искать новых средств обогрева, источников питания и многого другого. - На дне мировых океанов вокруг черных" и "белых" "курильщиков" (подводных вулканов, кипятящих воду до 400 градусов и окрашивающих ее в черный и белый цвета) фокусируются сферы именно такой жизни. Нам понадобятся и непосредственно термо- и биоресурсы "курильщиков" - и бесценный опыт организованных вкруг них видов как по коллективной самообороне и самообеспечению "вслепую", так и по развитию ночных методов ориентирования для мобильного образа жизни водиночку...
А ежели войны небудет и мы будем продолжать возрастать численно, становясь все ничтожней индивидуально и предельно загрязняя пространства вокруг себя - мусор завтра станет основным фактором формирования ландшафта, определяющим условием обитания в нем. Мы все еще пытаемся от него отгородиться. Но когда это станет невозможным, придется прибегнуть к опыту видов, приспособившихся к выживанию в мусоросфере... Сейчас к услугам исследователей - такая уникальная среда, как Восточный мусорный континент (да, да! уже так!) или, как его еще называют, Большое тихоокеанское мусорное пятно площадью в 15 миллионов кв. кэмэ в северной части Тихого океана...
- Хочешь жить - умей учиться:)

журы, журы, дети мои... (1942)

– я тебе, Вера, леща принес, – сказал дед. – Ты мальчишке леща свари, там и окунье есть. – Он кивнул на холщовую сумку, которую, войдя, оставил возле порога. – А консерв пока что не трогай. В нем для больного нет ничего. Ты лучше его сама съешь, вон у тебя в чем душа? – Дед встал, долго глядел на пятно от часов, уходя, со вздохом сказал: – Кабы бульону ему куриного.
Бабка чистила рыбу, ругая старика, крича на его голову разорение и темень. Рыбьи потроха сложила в миску, размешала с картофельными очистками, закрыла занавески на окнах, дверь изнутри заперла и только тогда выпустила из-под печки пеструшку. Она горестно рассматривала ее, торопливо клевавшую. Курица, как червяков дождевых, рвала рыбьи потроха. Квохча, царапала миску лапой, даже с ногами в еду залезла.
Бабка думала, затемнив глаза слезами: «А ну как зарежу пеструшку и мальчонка помрет? Кабы знать, что поправится? Ах, кабы знать? Чего ж я одна-то останусь?..»

…Город серый, чужой, каменный. В сером дождике закопченая черепица.
Детдомовцев вывели из вагона, погнали по путям мимо ржавых паровозов, мимо искалеченных пузатых вагонов с подножкой по всей длине, мимо черных сгоревших танков. Женщины в макинтошах, разбиравшие мелкий металлолом, разогнулись, долго смотрели на них, идущих, сгорбатясь, под дождиком, несущих на себе охапки соломы, котелки, зимние пальто, маленьких больных ребятишек, рваные ботинки, оставленные для холодов, обмотанные проволокой и веревками.
Железнодорожные охранники торопили ребят: «Шнель! Шнель!»
Привели их в полуразрушенный пустой дом. В нем ходил ветер, по скользким лестницам текла размытая дождем штукатурка. Бумага шуршала и чавкала под ногами, сорванные ветром бумажные клочья метались над головой, как седые летучие мыши. «Сколько у немцев бумаги, – подумал Володька. – Везде бумага»
Их запустили в уцелевшую комнату, даже со стеклами. Охрану не выставили.
Ребята молча повалили всю свою ношу на пол. Старшие выбирали из узлов и котомок зимние шапки – надевали на себя все, что есть поплотнее.
– Отрываться будем? – спросил Володька.
– Драться будем.
Володька высунулся из окна:
– А никого нет.
– Придут. Приходят в каждом немецком городе.
Тонька устало, как взрослая, как совсем старая, вздохнула.
– У поляков хорошо – люди поесть дают. – Она тоже натянула на себя зимнюю шапку. Стриженая, да еще в зимней шапке, она совсем стала похожей на остроносого, слабогрудого мальчишку, только юбка ее девчонкой и делала. – Вишен в Польше до дури.
«Я тебе платье шелковое куплю, – ни с того ни с сего подумал Володька. – Как у мамы платье, голубое в белых цветочках.»
– Ох, вишни бы я поела сейчас…
– Будет тебе вишня под носом… – сказал ей Гришка, тот самый скуластый, и ушел вниз и долго гремел там – что-то ломал.
Наверх его пригнала старуха с корзиной, прикрытой платком. Объяснила, что она из Литвы, что по-литовски зовут ее Гражина, а по-немецки она уже давно фрау Роза. Поставила корзину посреди комнаты.
– Картофель и немного хлеба.
Старухино лицо напоминало разросшуюся до невероятных размеров фасолину, сморщившуюся от долгого лежания. Платок был повязан узлом на лбу, отчего лицо казалось еще длиннее. Во рту сверкал полный комплект новеньких голубоватых зубов. Зубы держались некрепко, когда старуха говорила, они лязгали сами по себе, как бы раскусывая слова пополам.
Оставив еду, фрау Роза ушла.
Поели. Кто спать завалился, кто уселся играть в дурака украденными где-то немецкими картами с королями рогатыми, дамами, жирными и румяными, и валетами с подхалимистыми рожами. На рубашке карт нарисована голая тетка. Наверно, девчонки пририсовали ей трусики и бюстгальтер чернильным карандашом.
К вечеру за окном закричало, засвистало, заулюлюкало: «Русские свиньи, собачье дерьмо, ублюдки…»
– Пришли, – сказал Гришка.
Володька подумал: «Что они, слов других, что ли, не знают? Все одно да одно…» Битая голова его заволновалась, а за ней и вся натура Володькина взвинтилась – он вспрыгнул на подоконник. Возле дома, на пустыре, заваленном ржавым железом, стояла толпа мальчишек. На всех были ремни, на некоторых портупеи, у всех закатанные рукава, расстегнутые воротнички, крепкие ботинки, даже футбольные бутсы и еще какие-то с железными скобками по широкому ранту. Володька заголосил:
– Обожравшиеся колбасники, у вас икота из глаз прет! Мешки с крысиным дерьмом!
В окно полетели камни.
Мальчишки и девчонки постарше уже поверх всего надетого натягивали на себя зимние рваные-перерваные пальто. «Драться пойдут, – подумал Володька. – Шапки – чтоб голову не проломили, пальто – от кастетов». От этой мысли у него заломило, запекло в затылке, словно сунули туда, в череп, печеную картофелину. Переборов надвинувшуюся было темень, Володька схватил чью-то зимнюю шапку.
– Я пойду.
Гришка плечами пожал, но другой, тот, что после Гришки был самым старшим, белоголовый, веснушчатый Сашка, сказал:
– Нельзя тебе, у тебя голова слабая. С малышами останешься, они покажут, что делать.
– Слабая, когда бьют, теперь я сам буду бить.
Гришка засмеялся сухо и зло:
– Ты будешь бить, а они глядеть? Разевай рот шире. Останешься – слушай, что говорят.
По его тону, по усталому, даже жестокому выражению ребячьих лиц Володька понял, что для них это не просто драка, а как бы обязанность победить, что каждая, даже маленькая, помеха означает для них поражение.
– Я бы не помешал, – сказал Володька.
Он увидел, как по Гришкиным глазам прошел теплый отблеск – теперь бы они поладили и помирились.
«Гришка, Гришка, будь моим братом. Ты будешь старшим, я буду младшим», – подумал Володька, затосковав.
Ребята стояли вдоль стенки, чтобы камнем не задело. Гришка скомандовал:
– Пошли, что ли. Все знаете, что делать. – Он кивнул малышам, как бы подбадривая: – Раньше времени не начинайте, пускай разгуляются.
Мальчишки в шапках, девчонки в шапках – все старшие пошли вдоль стены. У дверей они нагибались, проскакивая опасную зону. С потолка сыпалась штукатурка, со стен сыпалась штукатурка, позванивало, похрустывало стекло. Хлопнула разбитая камнем лампочка. Малыши, кто из мешка, кто из-за пазухи, доставали рогатки, мелкие гайки, кусочки битого чугуна. Дали рогатку Володьке.
– Умеешь? – спросил его бледный малыш со сведенными ногами. – Держи кожицу у плеча левой рукой. Самой рогаткой резину натягивай. Как на цель найдет, так и спускай.
Володька подумал, что рогатку по-настоящему он никогда в руках не держал, но сказал малышу:
– Не учи ученого. Я как врежу. – И он растянул рогатку как надо, как его малыш научил.
Малыш кивнул одобрительно:
– Врежешь, когда скомандую.
Свист, брань, улюлюканье за окном смолкли вдруг. Камни перестали крошить разбитые оконные стекла.
– Наши вышли, – сказал малыш.
Другие малыши пододвинули к окну табуретку, помогли своему главному на нее залезть – сам бы он не залез.
Нападающие хохотали. Корчась от смеха, вразвалочку пошли к дому. У Володьки затосковало под сердцем от вида их сытой, довольной, веселой силы. И тут от дома покатился на местных мальчишек грязный, рваный отряд. Этим, в портупеях, в подогнанной ладной форме, – откуда им было знать, что пальто зимние, страшные, с торчащей в прорехах ватой, специально в подмышках разорваны, чтобы не тесно было руками двигать, что на поясе под рубахой картонки лежат от книжек, чтобы дых уберечь, что зимние шапки тоже не для потехи. Местные даже не вытащили кастетов никелированных, они вытащили их позже, когда уже было поздно.
Подбежав к вожаку, Гришка будто споткнулся и тут же, прыгнув, взял вожака «на головку». Вожак портупейщиков опрокинулся. Гришка с поворота уже бил соседнего парня левой.
Черные ватные клубки вонзились в толпу, завивая вокруг себя спирали рубах с закатанными рукавами.
– Давай, давай, черти нечесаные! – орал Володька. – Бей колбасников, дави!
Он растянул было рогатку, но рахитичный малыш сказал ему строго:
– Не смей, в своего попадешь. Я скажу, когда надо.
Местные, придя в себя после натиска, разделили детдомовских, оттерли их друг от друга. Закружились по двое, по трое против одного.
Возле Гришки, Сашки и Якова, долговязого, длиннорукого и худого, винтилось по четыре парня. Володьке казалось, будто он слышит тяжелое, обрывающееся дыхание своих. Удары их ослабли. Кто-то упал. «Сомнут», – подумал Володька. Но от дома шла вторая волна в зимних шапках – девчонки. У каждой в руке ножка от стула.
Удары посыпались с хрустом. Девчонки, визжа, прорубались к своим. Так остервенело, так люто махали палками, что местные дрогнули и отступили. Детдомовцы отступили тоже. Между дерущимися образовалась широкая полоса, на которой валялись клочья ваты, лоскутья, отскочившие пуговицы, сорванные портупеи и зимние шапки. Вот тут-то портупейщики и достали никелированные кастеты.
– Давай, – сказал малыш и первым нацелил рогатку.
Со свистом, с фырчанием прянули гайки, кусочки свинцового кабеля и колотого чугуна. Местные завертелись. Они прикрывались руками, роняли кастеты. Они бежали, подпрыгивая и повизгивая.
Гришка свистнул.
Малыши опустили рогатки.
Детдомовская орава молча ринулась в бой. Схватив споткнувшегося вожака за волосы, Гришка взял его «на коленку». Портупейщики убегали. Вожак с расквашенным дважды носом, с заплывающим глазом, с оборванной портупеей кричал им что-то, он все-таки уходил последним, прихрамывая и отмахиваясь. Вдруг он остановился, с головой, помутненной обидой, выхватил из-за пазухи вальтер.
Детдомовские остановились. Остановились и местные, те, кто не успел еще завернуть за углы пакгаузов, за кирпичные заборы, за сгоревшие на фронтах черные танки. Глаза их застекленились от ледяного любопытства и страха. Они понимали: происходящее сейчас превышает возможности их души, что, может быть, после этого – завтра – и они вооружатся уже не кастетами старших братьев, ушедших на фронт, а старенькими револьверами, сохранившимися в их семьях, никелированными, почти игрушечными кольтами, лефоше, смит-вессонами. Но судьба распорядилась этой минутой иначе.
Гришка прыгнул, схватил вожака за руку. Он крутил вожаку руку и никак не мог выкрутить – вожак был сильнее. Детдомовцы бросились на землю. Армейский тяжелый вальтер грохотал, пока не выбросил из ствола все девять зарядов. Когда стало тихо-тихо, кто-то из местных мальчишек сказал:
– Фрау Роза…
Неподалеку, на черной, как антрацит, земле, лежала, скорчившись, старая фрау, и вовсе не фрау, а просто литовка Гражина. Наверное, муж у нее немцем был, наверное, поэтому звали ее фрау Роза.
Вожак уронил вальтер и, спотыкаясь и падая, тоскливо, по-щенячьи подвывая и совсем по-мальчишески всхлипывая и размазывая по лицу слезы и сопли, побежал.
Врассыпную бросились местные.
Володька почувствовал удар в плечо и резкое жжение, когда фрау Роза еще бежала к дерущимся. Он, качаясь, стоял на подоконнике, он видел, как старуха, упала, видел, как побежал вожак, и только тогда повалился. Ударился затылком об пол. Черная волна, как всегда от удара по голове, захлестнула его, он, извиваясь, пополз, ища, куда спрятать голову. Так он залез под солому. И снова бабочка трепетала, трещала рваными крыльями, снова тянулись к нему мертвые сухие лапы. Жирное кольчатое брюхо сжималось и разжималось, словно жевало самое себя голубыми зубами. Они двигались во рту сами по себе, намертво и широко открытом. Когда Володьку стошнило, когда пришло облегчение, когда слух его стал различать реальные звуки, он услышал слова:
– Соснафайся, уплюдок, ты упил фрау Росу?
– Мы по правилам дрались. У нас ни ножей, ни кастетов. Говорю, это ваш вытащил вальтер.
– Соснафайся! – завизжал голос.
В Володькин ослабленный мозг слова эти входили, не тревожа серьезно, только как бы слабо царапая. Он чувствовал, что его кто-то тянет за ногу из-под соломы.
В комнате свет. «А лампочку-то камнем кокнули, – отметил Володька. – Откуда лампочка?» Толпой стоят гражданские немцы и железнодорожные охранники. Гришка у стены стоит. Из ребят никого больше. Володька заскулил:
– Котятки, малые ребятки, увели, поубивали. Зачем фрау Розу убили, она нам поесть давала. Глядите, глядите, крысы вокруг. Ха-ха, крысы, ремнями опоясанные. А вместо хвостов у них пулеметики. Глаз у них нету – дыры.
Гришка толкнулся к нему от стены.
– У него кровь! – закричал он. – Кровь!
Володька тихо кивнул.
– Ага, – сказал он. – Этот толсторожий в портупее стрельнул. Мешок с крысиным дерьмом. Зачем он убил фрау Розу?
– Ты упил?
Сильный удар ногой отбросил Гришку к стене. Гришка через силу выпрямился, словно разорвал в своем животе тугую пружину.
– Будь у меня пистолет, я бы знал, кого убивать, – сказал он белыми губами и закричал с такой злостью, что даже закашлялся. – Псы! – закричал он. – Волки!
Его ударили в лицо. Володьке показалось, что ударивший кулак был больше Гришкиного лица, что кулак этот разрастается и уже стал больше всего Гришки.
– Котятки, малые ребятки, – заскулил он. – Поубивали…
Володьку выволокли за дверь. Железнодорожный охранник взял его на руки и понес. А из комнаты слышался Гришкин крик:
– Ублюдки! Свинячье дерьмо! Недоноски! – Гришка кричал им все те слова, которые столько раз слышал от них.
Охранник сунул Володьку в вагон. В вагоне недавно везли лошадей. Навоз был не убран. На скользком, грязном полу сидели ребята. Они сидели вдоль стен, как черные уродливые кочки. Когда охранник закрыл дверь снаружи, Сашка, который после Гришки был самым старшим, сказал из темноты:
– Сейчас поедем.

Очнулся Володька в бельевой корзине, в розовых фильдекосовых панталонах – над ним два больших темных глаза.
– Ты кто?
– Я Маруська. А ты?
– Я-то?
Володька хотел перечислить: ублюдок, собачье дерьмо, недоносок, – но вспомнил, что эти слова в свой последний час выкрикнул Гришка, словно выкинул напрочь. Володька вспомнил другие слова, услышанные на горящем болоте.
– Мы дети, – сказал он, и засмеялся, и закашлялся от боли в груди. Когда отошло, пояснил: – Меня Володькой зовут.
– Мы тебе апельсину давали (- апельсина от немца. Это уже Россия, но оккупированная территория. - germiones_muzh.), – сказала Маруська. – Ты ее выплюнул.
Володька спросил:
– Где я?
– У бабушки Веры. Она тебя на дороге нашла. Ты теперь ее внук.
Володьке стало приятно оттого, что теперь он не просто Володька ничей, а как есть чей-то внук.
– Она не злая?

РАДИЙ ПОГОДИН «ОСЕННИЕ ПЕРЕЛЕТЫ»

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - XXIII серия

СДЕЛКА
нечего и говорить о том, что в назначенное Хмуровым время к нему аккуратно и без опозданий стучался в номер фактор Леберлех.
— Вот какого рода дело, — Иван Александрович приступил прямо к сути, едва вошел еврей и, по привычке, остановился в почтенном расстоянии, около двери. — Я хочу не только удивить панну Брониславу Сомжицку, но хочу поразить и всю Варшаву своею щедростью. Сходи за твоею приятельницею, и пусть она сейчас же, с тобою вместе, явится сюда со всеми своими сокровищами. Я решаюсь-таки наконец купить у нее хорошее бриллиантовое колье тысячи в три…
Можно было подумать, что Леберлеху свалилось с потолка к ногам состояние, так низко поклонился он ясновельможному пану. Через минуту он уже пересекал Саксонскую площадь и лупил, хотя и пешком, что было силы, куда его послали.
На продажу Хмурову бриллиантов в столь крупную стоимость он смотрел как на лучшее дело в мире, ибо вряд ли когда доводилось бедняге зарабатывать за одну комиссию целых триста рублей.
Но, вернувшись в гостиницу менее чем через полчаса, разумеется, в сообществе с известною торговкою драгоценностями, Леберлех был встречен рядом разочарований. Начать с того, что Ивана Александровича он в номере уже не застал. Конечно, и Леберлех, и его спутница для совершения столь серьезной сделки готовы были прождать в коридорах хоть до ночи, но вскоре им было объяснено, что они более не нужны.
Это последнее заявление привело Леберлеха в такое глубокое уныние, что бедняга чуть не лишился рассудка.
Он все еще надеялся на какое-либо недоразумение и уговаривал свою спутницу не удаляться, а ждать, так как должен же был ясновельможный пан когда-нибудь вернуться к себе в отель и тогда все не замедлит выясниться.
Старуха и сама-то не желала уходить от покупателя, уже трижды оправдавшего возложенные на него надежды, и со свойственным ее нации терпением решилась последовать приглашению Леберлеха. С видом невозмутимейшего подчинения воле судьбы и обстоятельств присели они в одной из оконных ниш огромного коридора и поставили на пол, у ног своих, с одной стороны ящик с крупными драгоценностями, а с другой — с более мелкими.
Леберлех то похаживал по дорожке, тянувшейся длинной лентой по всему коридору, и в томительном неведении вздыхал, то подходил к старухе и совершенно бесполезно повторял вопрос о том, что же все это может означать?
Так прошло, во всяком случае, более часа, показавшегося, впрочем, волнующемуся Леберлеху полуднем. Он укорял себя, и ему все думалось, что он слишком долго бегал за старухою, тогда как по важности случая не грех бы было взять и извозчика.
Вдруг размышления его были прерваны появлением в нескольких шагах от него того, кого столь нетерпеливо ждал.
Чувства огромной радости и страха, чем же это все кончится, и усиленного сознания своей личной виновности сразу овладели бедным фактором. Он залебезил перед ясновельможным паном, точно жалкий преданный пес, чующий, что хозяин не в духе, и готовый перенести от него всю жестокость его ударов. А ясновельможный пан был действительно чем-то недоволен.
По знаку Леберлеха еврейка встала на его пути, но он даже и головой-то не кивнул в ответ на ее поклон, а самому фактору только строго сказал:
— Я велел тебе передать, что ты мне больше уж не нужен.
И, не обращая ни малейшего внимания на припадания Леберлеха, Хмуров вошел к себе в номер
Не прошло и пяти минут, как Леберлех стал прислушиваться к происходившему в номере через дверь, но, ничего не слыша, он припал к замочной скважине и столь же бесполезно стал туда глядеть. Наконец, он решился и сперва тихонько, а потом сильнее постучался.
Не скоро послышался ответ. Номер состоял из передней и трех комнат. Но Леберлех хоть и трусил, а вошел-таки и откашлялся.
— Кто там? — окликнул его Иван Александрович из гостиной.
— То я, ясний вельможный пан, то фактор Леберлех.
— Чего тебе еще надо? Ведь я сказал тебе, что ты можешь уходить.
— А Сарра с бриллиантами тоже должна уходить или может еще вас подождать в коридоре?
— И Сарра пусть уходит: мне бриллианты более не нужны.
— За что ж пан ясний так прогневался на нас?
— И не думал гневаться! Дело совершенно просто: едва ты ушел, ко мне заехал один приятель и, когда я ему рассказал, что хочу купить ожерелье тысячи в три, он повез меня к своему ювелиру, где я нашел не только прекрасные вещи, но и кредит на какое хочу время.
— Кредит? — переспросил как-то нараспев Леберлех. — Да разве Сарра не сделает ясному пану какой угодно кредит?
И, не дождавшись ответа, он отпер дверь и позвал в номер терпеливо ожидавшую старуху. Едва она вошла, как Леберлех стал быстро-быстро ей рассказывать на своем жаргоне, должно быть, ужасные вещи, потому что она неоднократно менялась в лице.
Наконец она спросила:
— А ясний вельможный пан уже купил бриллианты у того ювелира?
— Нет еще, но ездил смотреть. Я обещал решить дело после завтрака, часа в два.
— То ясний пан пусть у меня сперва еще посмотрит, — сказала еврейка и прямо направилась со своими ношами к столу, где, не долго думая, и раскрыла известный ящик.
Она вынимала из него одну вещь за другою и поочередно передавала их Хмурову.
Он уже успел присмотреться к ним и знал их приблизительную цену. Потому-то он и держал долее остальных в руке именно то ожерелье, которое наиболее соответствовало его требованиям. Еврейка с одной стороны, Леберлех с другой восхищались предметом и уговаривали его купить.
— Ну да, — заметил как бы мимоходом Хмуров, — свяжись с вами, а потом будете надоедать каждый день.
Еврей с еврейкою переглянулись, и потом оба сразу забожились, что они знают, с кем имеют дело, и верят ясновельможному пану, как самим себе.
Хмуров положил ожерелье на стол, отошел в сторону, сел в кресло и сказал:
— Все это прекрасно! Сущность в том, что хотя у меня и есть деньги в банке, но они заключаются в ценных бумагах, на которые теперь огромный спрос. Вследствие этого мои бумаги повышаются, и, по мнению опытных банкиров, они еще месяца два будут повышаться и могут дойти до баснословной цены. Мне нет никакой охоты терять от их продажи.
— Як же можно! — воскликнули разом и Сарра, и Леберлех.
— Вот то-то же и есть! — продолжал Хмуров. — А ювелир, которого мне рекомендовали, ждать готов сколько я сам ему назначу.
— И мы готовы.
— Да, но весь вопрос в том, можете ли вы ждать уплаты целых два месяца? — спросил тоном сомнения Хмуров.
Быстро переглянулся Леберлех с Саррою и столь же быстро ответил:
— Сколько сам ясний вельможный пан прикажет, столько мы и будем ждать.
— Я напишу вексель.
— Можно и вексель.
— На два месяца.
— Можно и на два месяца.
— В таком случае, — заключил Хмуров, — я, пожалуй, готов взять вот это ожерелье за три тысячи и даже думаю, что ювелир за такие же камни взял бы с меня дороже. Леберлех, беги за вексельной бумагой.
— В одну минуту.
Старуха осталась в номере с глазу на глаз с ясновельможным паном, но никакие дурные мысли уж не тревожили ее ум. Она перебирала вещи, перетирала их замшею и прятала в шкатулки, даже и не подозревая того, о чем думал теперь Хмуров, издали поглядывавший на нее.
Он думал о том, как легко бы было человеку сильному и смелому воспользоваться доверием старухи и ограбить ее. Но тут же он сознавал, что мудрено бы было скрыть следы преступления, и продолжал смотреть на нее, удивляясь ее доверию, ее спокойствию.
Вскоре вернулся Леберлех, и, еще раз полюбовавшись на некоторые вещи, но все-таки остановившись на уже избранном колье, Хмуров принялся за писание векселя.
— Условие, — сказал он строго, передавая документ еврейке, — до срока мне даже и не напоминать о долге: я этого не люблю.
Старуха поклонилась и вышла, но Леберлех подошел к Хмурову поближе и тихим шепотом спросил:
— Може, мне что будет за мои труды и верную службу?
— Тебе? Изволь!
Хмуров достал из бумажника десятирублевку и протянул ее фактору.
— Падам до ног, ясний вельможный пан, — стал тот рассыпаться в благодарностях.
— Ну, хорошо, хорошо. Можешь теперь идти. Да и мне самому пора.
Едва Леберлех удалился, как Хмуров тоже снова оделся и вышел из гостиницы. Он громко крикнул извозчику адрес Брончи Сомжицкой и действительно поехал к ней, но, конечно, никакого ожерелья ей не подарил, а только просидел у нее часа полтора, и сделано это было для отвода глаз. Он рассчитывал прямо из дома пройти в ломбард.
Между тем отношения его к Бронче Сомжицкой становились все сердечнее. По крайней мере, с ее стороны уже замечалось серьезное увлечение. Молодой танцовщице нравился этот щеголь, и, давно наскучившая его предшественником, она отдавалась возрастающему чувству увлечения совершенно беззаветно.
Хмуров если и тратил много денег на ее глазах, то ее самое, собственно говоря, не особенно баловал в этом отношении. Правда, у нее было все, что требовалось. Роскошные туалеты, сделанные прежде, конечно, не успели обноситься. Карету или коляску, смотря по погоде, Хмуров присылал ей аккуратно ежедневно. Обедали они часто вместе, а ужинали уж положительно в одном из лучших варшавских ресторанов. Как-то еще в самом начале Бронча Сомжицка упомянула, что вся жизнь обходится ей в месяц в триста рублей, и, когда ушел от нее Хмуров, она нашла на своем столике эту сумму. Таким образом, ей казалось, что щекотливый денежный вопрос раз навсегда улажен и что Хмуров догадается отныне сам ежемесячно повторять этот необходимый для нее взнос.
Помимо этих мелочей, каковыми она сама считала все эти вопросы, остальное шло прекрасно.
Начать с того, что панне Сомжицкой жилось куда веселее с Хмуровым, нежели с его отбывшим предшественником. Хмуров оставался с нею с глазу на глаз только в редких случаях, и тем более дорожила она этими часами. В остальное же время ее всегда окружало блестящее общество из веселящихся молодых людей, и скучать Бронче никогда не приходилось.
Целою гурьбою являлись за нею на репетиции, усаживали ее в экипаж, раскланивались с нею в часы модного катанья.
За обедом в одном из первоклассных ресторанов Варшавы бывало ежедневно так весело, что с соседних столиков поглядывали на их большой стол и завистливо улыбались взрывам их радостного хохота. Сыпались остроты, анекдоты, миленькие пикантные рассказики, и все это имело как бы некоторое отношение к ней или, по крайней мере, несомненно, предназначалось для развесления преимущественно ее же.
Так шли дни за днями, так текли деньги у Хмурова, все время которого распределялось следующим образом: он вставал не позже десяти, занимался своим туалетом, читал газеты, уезжал или уходил либо к театру — ждать окончания репетиции, либо к кому-нибудь из приятелей, или же, наконец, к самой Бронче Сомжицкой на квартиру. Завтракал он у себя слегка перед уходом. Потом наступал час обычной прогулки. Там, в Уяздовской аллее или в Лодзенковском парке, снова все встречались. Если же бывала дурная погода, он просиживал у знакомых или у себя до обеда. Обед сопровождался легкими возлияниями, по преимуществу красного винца, и только иногда переходили к шампанскому. Затем театр, ужин и проводы им Брончи к ней на квартиру или Брончею его к нему в отель…

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)