October 26th, 2018

ГУГО ФОН ГОФМАНСТАЛЬ (1874 - 1929)

ТЕРЦИНЫ О БРЕННОСТИ

1
Моя щека хранит ее дыханье,
Но как случилось, что остались в прошлом
Навек те дни недавние? – Вот тайна,

Что до конца никем не разрешима
И что ужасна слишком для того, чтоб
Скорбеть о том, что все проходит мимо

И что в мое же собственное “я”
Взамен ребенка чистого незримо
Проникла отчуждения змея.

Тогда: и сотню лет назад я жил. И –
И праотцы мои, чьим саваном земля,
Со мной срослись, как собственные жилы

Мои. Они во мне, как жилы.

2
О те часы, когда лазури моря
Внимаем мы и постигаем смерть
Легко и празднично, без тени горя,

Как дети малые, что жизни круговерть
Безмолвно наблюдают, осознав,
Что жизнь течет сейчас в земную твердь

Из тел их, захмелевших ото сна,
Блаженные, и под покровом ночи
Святой подобные, когда она

С улыбкой кроткой истекает кровью.

3
Мы из того же теста, что и сны,
А сны, подобно детям, наблюдают
За бледно-золотым путем луны,

Что из-за крон деревьев ниспадает
Всей полнотой своей в сплошную ночь.
И ничего иного не являют

Нам наши сны, они средь нас, точь-в-точь
Как дети, чей веселый смех таит
Величия не меньше, между прочим,

Чем ход луны, когда она парит
Среди дерев; мы – в снах, мы сном полны,
Вход в тайники души для снов открыты.

И триедины: люди, вещи, сны.

4
К нам в сны порою женщины приходят,
Не знавшие любви, необъяснимо
Они милы, как девочки, и вроде

Уже однажды мы бродили с ними
По дальним тропам, вечер долго длился,
Дыша вершины проплывали мимо.

Тревожной ночи аромат клубился,
И вдоль пути – а путь наш был ненастным –
Вечерний свет в озерах серебрился

Безмолвных. И зерцала нашей страсти
Мерцали сказочно. Словам несмелым,
Дыханью вечера и звезд игре прекрасной

По-сестрински, с печалью души внемлют,
С восторгом содрогнувшись от сознанья
Предощущения, что жизнь объемлет

И скорбность и величье мирозданья.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - X серия

СТРАХОВАНИЕ
полковник действительно имел возможность навести некоторые справки о Хмурове, так что обещанье его ободрило Савелова, который в глубине души был убежден, что получатся несомненные данные против этого авантюриста.
Но пока шло дело, Пузырев и Хмуров, заключив между собою условие на вере, со своей стороны, тоже не зевали.
Илья Максимович на другой же день своих окончательных переговоров с Иваном Александровичем направился на Большую Лубянку, в страховое общество «Урбэн», где подал заявление о своем желании застраховаться на случай смерти.
Его любезно приняли и тотчас же было приступили к исчислению условий.
Господин среднего роста, брюнет, полный, но красивый, говоривший с чуть приметным немецким акцентом, занялся им специально и, не желая упускать от прибылей общества выгодного, по-видимому, клиента, стал ему излагать все преимущества для страхующихся во французской компании «Урбэн». Но в то же время, действуя умно и осторожно, он счел нужным спросить:
— Цель вашего страхования? У вас, вероятно, есть семья, дети?
— Никого решительно. Я, что по-русски называется, бобыль.
— Бобыль? Вот как, — повторил вслед за ним обер-инспектор Шельцер. — Ах, скажите пожальста! Но у вас есть особенно близкое лицо, которому вы пожелаете завещать капитальную сумму вашего страхования?
— У меня есть друг.
— Друг? Вот что!
Господин Шельцер смотрел на нового клиента своего общества не без некоторого удивления и по деликатности искал наиболее мягкую форму, чтобы разузнать от него еще кое-что.
Но Илья Максимович Пузырев и сам-то, вероятно, изучил дело страхования жизни не хуже его, не желая как-либо попасть впросак. Он догадался, что именно должно было интересовать представителя крупной французской компании, и сказал ему:
— Цель моя, быть может, вас несколько удивит, господин инспектор, но я считаю своим долгом ее не скрывать от того страхового общества, с которым покончу дело. Я все вам расскажу, когда мы с вами согласимся насчет условий. Прошу мне только их сообщить.
— Прекрасно! Это мы можем сделать сейчас же, — любезнее прежнего согласился господин Шельцер.
Он достал из внутреннего бокового кармана сюртука красиво переплетенную в темный коленкор книжечку, тисненную золотом и составленную из разноцветных листиков, чтобы облегчить искание табелей. Пузырев успел прочитать на ее верхней покрышке:
L'Urbaine
«Урбэн»
Общество
страхования жизни.
Тарифы.

— Вы желали бы, — спросил господин Шельцер, перелистывая книжечку, — застраховаться в шестидесяти тысячах рублях на случай смерти просто или на дожитие?
— Я желал бы, — пояснил еще раз и совершенно определенно Пузырев, — застраховаться таким образом, чтобы немедленно по моей смерти было выдано вашим обществом указанному мною лицу, чистоганом и единовременно, шестьдесят тысяч рублей. При этом я ищу, само собою разумеется, тот тариф, по которому мне бы пришлось наименее платить.
— Цель нашего общества, — ответил обер-инспектор Шельцер, — заключается главным образом в предоставлении нашим многочисленным клиентам наибольшего количества выгод против всех других, до сих пор кем-либо придуманных комбинаций.
Он перевел дух и, поощренный вниманием своего слушателя, продолжал не менее красноречиво:
— Но не всегда выгода страхующегося заключается во взносе наименьших премий, то есть, если я могу так выразиться, в уплатах обществу по своему страхованию на условиях самого дешевого тарифа.
— Почему же это? — спросил Пузырев, не совсем понимая.
— Я позволю себе вам указать на то обстоятельство, — сказал господин Шельцер, — что по несколько более возвышенному тарифу вы можете, дожив до известного, заранее с ним обусловленного срока, получить еще лично капитальную сумму. Если же бы вы скончались ранее, то ту же сумму общество обязуется выплатить вашим правопреемникам.
Но эта комбинация, по известным уже причинам, нисколько Пузырева не могла соблазнить. Тем не менее из крайней предосторожности и не желая даже на будущее время оставить в памяти обер-инспектора каких-либо подозрений, он стал усердно его расспрашивать и внимательно выслушивал.
Господин Шельцер неутомимо разъяснял ему самые сложные и разновидные комбинации страхования, пока наконец Пузырев не остановил его.
— Вот изволите ли видеть, — сказал он, — выслушивая вас, я и сам прихожу к заключению, что существует немало систем более выгодных для страхующихся, нежели та, которую я именно себе избрал или, по крайней мере, так сказать, облюбовал. Но у меня свои особые причины, и первая из них заключается прежде всего в том, что я не верю в свою долговечность.
Обер-инспектор невольно улыбнулся, так как Пузырев по наружному виду, да еще вдобавок теперь приодетый и подтянутый, высматривал бодро.
— Извините, пожалуйста, — сказал он, — но я даю вам от себя девяносто девять процентов за сто, что вы доживете до самой глубокой старости.
Тогда Илья Максимович счел нужным отразить на своем лице улыбку недоверия и даже грусти. Он подавил тяжелый вздох и как бы проговорился:
— При всей кажущейся силе я часто слабею, и в груди по временам у меня что-то странное творится.
Господин Шельцер не особенно встревожился этим заявлением и только мысленно про себя решил, что необходимо будет обратить особое внимание врача на это обстоятельство. Но вслух он сказал:
— Иногда избыток здоровья принимается нами тоже за болезнь.
— Как бы то ни было, — продолжал клиент, — а я твердо решил страховаться только на случай смерти. Будьте так добры исчислить мне размер премий, которые я должен буду вносить вашему обществу пожизненно.
— Сколько вам лет?
— Тридцать два, хотя на вид я кажусь старше и многие мне дают тридцать шесть.
— Я не нахожу. Вот изволите ли видеть: по тарифу номер один (первая таблица) страхования на случай смерти с пожизненною премией вы платите за сто рублей, при тридцатидвухлетнем возрасте, два рубля шестьдесят две копейки в год, за, тысячу, стало быть, двадцать шесть рублей двадцать копеек, за десять тысяч двести шестьдесят два рубля и, наконец, за шестьдесят тысяч…
Он взял карандаш и на крахмальном рукавчике своей сорочки наскоро помножил 262 на 6.
— Тысячу пятьсот семьдесят два рубля, — сказал он вслух. — Но тут, изволите ли видеть, имеется в виду еще одна комбинация: если вы отказываетесь участвовать в пятидесяти процентах прибылей нашего общества, то мы, оценивая их минимум в двенадцать процентов годовых, делаем вам таковую же скидку.
Он снова засчитал на своей манжетке и вскоре заявил:
— Вам, стало быть, приходится вычесть сто восемьдесят восемь рублей шестьдесят четыре копейки, и годовая ваша премия равняется тысяче тремстам восьмидесяти трем рублям тридцати шести копейкам.
— Да, но я могу вносить ее и по полугодиям? — спросил Пузырев.
— Да, конечно, можете; это как вам самим будет удобнее, и общество наше в данном случае тоже не любит стеснять страхующихся.
— Так что мне придется уплачивать вам два раза в год по семисот приблизительно рублей?
— Да, около этого.
— Прекрасно. Теперь изволите ли видеть, в чем дело.
Господин Шельцер придвинулся еще ближе, предвидя высшие конфиденциальные открытия. В самом деле, Пузырев ему сообщил вещь, которую ему от страхующего свою жизнь еще никогда не приходилось слышать.
— Я давно, — сказал он, — задумал одно благотворительное дело. Осуществить его у меня, к сожалению, не хватает материальных средств. У меня есть друг, которому мои цели и намерения известны. Ему я все открыл и все, безусловно, доверяю. В случае моей смерти он получит по бланковой надписи на полисе капитальную сумму страхования и, согласно своему обещанию, выполнит мой завет.
Господин Шельцер любил все возвышенное и благородное (- "как и положено настоящему немцу" - хочет сказать автор. Пузырев расчитал этот эффект. - germiones_muzh.). Он был глубоко тронут и в приливе почтения к столь великой идее встал перед Пузыревым и сказал:
— Какая возвышенная цель! Но, ради Бога, именно потому, что цель ваша так велика, так возвышенна и чтобы приблизить момент исполнения вашей великой задачи, позвольте еще раз предложить вам страхование на дожитие. Смотря на вас, я уверен, что вы и сорок, и пятьдесят лет еще проживете…
— А я в это не верю, — снова поникнув грустно головою, сказал Пузырев. — Что-то гложет меня внутри, и боль эта с каждым днем меня более тревожит. В сущности говоря, она-то и является главною причиною моего поспешного страхования.
Теперь и обер-инспектор усомнился. Он невольно на этот раз, при вторичном о том же заявлении самого клиента, подумал: «Почем знать? Может, он и в самом деле страдает опасным недугом? Врач наш это исследует; но только какая жалость, если такая выгодная сделка не совершится!»
— Тем не менее, — перебил его размышления Пузырев, — я вас попрошу сейчас же принять от меня задаток и поспешить со всеми остальными формальностями. Я бы желал, если возможно, еще завтра быть осмотренным и выслушанным вашим врачом.
— Пожалуйста! Мы никогда клиентов не задерживаем. У нас все это делается моментально. Позвольте мне с вас взять декларацию, то есть заявление и ответы на некоторые вопросы.
Он перешел к письменному столу и принялся за дело.
— Имя, отчество и фамилия ваши, если позволите?
— Илья Максимович Пузырев.
— Илья Максимович Пузырев, — повторил за ним Шельцер, записывая это имя на желтом листке большого почтового формата с отпечатанными вопросными пунктами. — Занятие?
— Науками, — ответил наугад Пузырев и внутренно улыбнулся наглости своего ответа.
Перед рубрикою о гражданском состоянии, или так называемом état civil, господин Шельцер, уже не спрашивая, написал:
— Холост.
Потом он пропустил несколько вопросов, на которые, в сущности, обязан ответить страхующий агент, и перешел прямо к параграфу пятому.
— Каковы ваши привычки, то есть какую, собственно, жизнь ведете вы, сидячую или деятельную, воздержную или наоборот?
— Самую нормальную, — ответил Пузырев, даже глазом не моргнув. — Я и встаю и ложусь всегда в одно время; не предаюсь никаким излишествам, и если я и занимаюсь науками, то восполняю сидячую жизнь аккуратным и вполне достаточным моционом.
— Умер ли кто из членов вашего семейства преждевременно?
— Мой отец скончался всего год тому назад, семидесяти трех лет от роду, а мать умерла в родах, на тридцать пятом году.
— Благодарю вас; остальное я уже сам пополню. Сколько вам будет угодно внести задатку?
— Да сто рублей пока, я думаю, будет достаточно.
— Вполне-с.
Он выдал квитанцию из особой, вроде чековой, книжки, принял деньги и еще спросил:
— Ваш адрес?
Пузырев назвал свое новое местожительство, так как для совершения страховой операции он счел нужным переехать (- на более приличную квартиру. – germiones_muzh.). Записав полученные указания, господин Шельцер хотел было уже освободить клиента от дальнейших расспросов, как вдруг вспомнил:
— А в какие часы вас удобнее всего будет застать нашему врачу?
— Я бы предпочел утром.
— Прекрасно-с, завтра до двенадцати часов он будет у вас.
Пузырев простился и вышел. Ему надо было повидаться с Хмуровым. Так было условлено еще накануне, что прямо из страхового общества он приедет к нему.
— Вот что, — сказал Иван Александрович, внимательно осмотрев весь туалет своего компаньона, — одет ты весьма прилично; не хочешь ли поехать со мною вместе позавтракать и, так сказать, спрыснуть наше новое, уже начавшееся предприятие?
— С удовольствием. Я, кстати, голоден как волк.
Хмуров позвонил.
Вошел в номер коридорный Матвей Герасимов и в удивлении уставился глазами прямо в лицо гостя.
— Что, брат, узнаешь! — спросил его как ни в чем не бывало Пузырев.
— А что? — несколько удивился и Хмуров.
— Да, оказывается, мы с твоим номерным старые знакомые, — находчиво ответил, впрочем уже подготовившийся к тому, Илья Максимович. — Мне надо было тут про одну барыньку справиться, так я на днях к нему обратился.
— И что же, разыскалась барынька? — поинтересовался узнать Хмуров, конечно ничего не подозревая.
— Нет, в других, должно быть, номерах остановилась, черт ее знает, нигде найти не могу.
— Что прикажете, Иван Александрович? — спросил Матвей, успокоенный на этот счет.
— Пальто дай, снеси плед в коляску и вели подавать: я еду.
Спускаясь по лестнице, он спросил Пузырева:
— Полагаю, к Тестову поедем? В «Славянском» очень модно, а у Тестова утром не слишком народу много; а уже накормят нас, так могу тебя уверить, что на славу.
— Что же? Я лично против Тестова ничего не имею: заведение приличное, первый сорт!

У ТЕСТОВА
В одном еще как нельзя лучше сходились достойные друг друга компаньоны: и Хмуров, и Пузырев любили покушать…

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)

след древнейших реликвий Ирана

- древнейшими (из тех, которые видели летописцы своими глазами) иранскими реликвиями следует признать корону, серьги и пояс Сиявуша - легендарного Кеянида, отца Кей-Хосрова, преемник которого Кей-Лохрасп принял учение Зардушта-Заратустры в VII в. до н.э. - Кеяниды правили иранскими племенами еще до Ахеменидов захвативших Вавилон в следующем столетии; начало их династии уходит вглубь веков... Сиявуш считался в Средней Азии священной фигурой, ему поклонялись как божеству.
Знаки власти Сиявуша последний раз мелькнули в 589 году уже нашей эры, когда полководец шахиншаха Хосрова I Ануширвана Сасанида - Бахрам Чубина разгромил полчища Савэ-хана, сразил его самого стрелой входе сражения и взял Пайкенд, разрабив там древнюю гробницу Афрасиаба (тестя Сиявуша). Бахрам надел корону, серьги и пояс - после чего сверх Хосрова и объявил себя шахиншахом. Но позже был разбит Хосровом II, бежал к тюркам и погиб...
- Куда подевались реликвии, неизвестно. Какими они были? - Да Заратустра их знает! Драгоценными, должно быть.
Представьте сами.

антидот из живого петуха по "книге Койранид"

а теперь - стра-а-ашное, бесчеловечное колдунство!
Согласно книге таин природы "Киранис", найденной будтобы Флаккусом Африкусом в гробнице Кира в Пасаргадах, обычный домашний петух обладает поистине чудесными свойствами. "Кто поставит на точку (укуса?) яда зад петуха, знайте, что петух вытянет весь яд (- жопою, конечно! - germiones_muzh.) в себя, так что петух заметно (- то есть на глазах. - germiones_muzh.) увянет и умрёт"...
Шуры-муры! Шагадам, магадам, выкадам. Чух, чух, чух...

МАРСЕЛЬ ЭМЕ

ОЛЕНЬ И ПЁС
Дельфина гладила кота, а Маринетта пела песенку желтому цыпленку, сидевшему у нее на коленях.
— Смотри-ка, — сказал цыпленок, поглядев на дорогу, — к нам бежит вол.
Подняв голову, Маринетта увидела оленя, мчавшегося через луг к ферме. Огромного, с роскошными рогами. Он перепрыгнул через ров, тянувшийся вдоль дороги, и, влетев во двор, остановился перед девочками. Он тяжело дышал, тонкие ноги его подрагивали, он совсем обессилел и сначала даже не мог говорить — только смотрел на Дельфину и Маринетту своими нежными и влажными глазами. Наконец он упал на колени и умоляюще попросил:
— Спрячьте меня. За мной гонятся собаки. Они хотят меня съесть. Защитите меня.
Девочки обняли его за шею, прижались к нему щеками, но кот охаживал их хвостом по ногам, ворчливо приговаривая:
— Самое время обниматься! То-то будет хорошо, когда собаки на него набросятся! Я уже слышу их лай на опушке, отведите-ка лучше его в дом и спрячьте в своей комнате.
Говоря это, он все охаживал девочек хвостом по ногам, пока они наконец не поняли, что только теряют время. Дельфина быстро открыла дверь, а Маринетта побежала, чтобы показать оленю дорогу в их комнату.
— Вот, — сказала она, — отдыхайте и ничего не бойтесь. Хотите, я постелю вам на полу?
— О, нет! — ответил олень. — Не стоит беспокоиться. Вы слишком добры.
— Вы, должно быть, очень хотите пить! Сейчас налью вам в мисочку воды, свежей, только что из колодца. Но меня зовет кот. Мне надо идти. До скорого!
— Спасибо, — сказал олень. — Я никогда не забуду вашей доброты.
Как только Маринетта оказалась во дворе, а дверь была накрепко закрыта, кот сказал девочкам:
— Главное — виду не подать, что мы что-то знаем. Садитесь так, как вы только что сидели, баюкайте цыпленка и гладьте меня.
Маринетта снова взяла цыпленка на колени, но он не желал сидеть на месте, прыгал и громко пищал:
— Что это значит? Я ничего не понимаю. Зачем это, хотел бы я знать, вола пустили в дом?
— Это не вол, а олень.
— Олень! А, так, значит, это олень!.. Надо же, надо же, олень…
Маринетта спела ему колыбельную песенку «На Нантском мосту», покачала его, и он сразу же уснул у нее в передничке. Да и кот замурлыкал, разнежившись в руках Дельфины, и выгнул спинку.
Вслед за оленем тем же путем прибежал вислоухий охотничий пес. Стрелой он перелетел через дорогу и только посреди двора остановился, обнюхивая землю. Потом он подошел к девочкам и резко спросил:
— Здесь пробежал олень. Куда он подевался?
— Олень? — сказали девочки. — Какой олень?
Пес посмотрел на одну, потом на другую и, увидев, что они покраснели, снова стал принюхиваться. Почти не раздумывая, он подбежал прямо к двери. По пути пес чуть не сшиб с ног Маринетту и даже не заметил этого. Цыпленок, закачавшись в передничке у Маринетты, открыл один глаз, захлопал крылышками, но спросонок ничего не понял и тут же снова уснул, уткнувшись в свою пушистую грудку. А пес тем временем, принюхиваясь, водил носом по порогу.
— Я чую здесь оленя, — сказал он, обернувшись к девочкам.
Они сделали вид, что ничего не слышат. Тогда он громко закричал:
— Я говорю, что учуял здесь оленя!
Тут кот, будто он только что проснулся, потянулся и, удивленно посмотрев на пса, сказал ему:
— Что это вы здесь делаете? Ну и манеры, заявляетесь в чужой двор и еще что-то вынюхиваете! Сделайте-ка милость, убирайтесь отсюда вон!
Девочки встали и, отводя глаза, подошли к псу. Маринетта взяла в руки цыпленка, и тут он окончательно проснулся. Стал крутить головкой туда-сюда, стараясь выглянуть из рук Маринетты, и никак не мог понять, где же он находится. Пес свирепо посмотрел на девочек и сказал им, показывая на кота:
— Вы слышали, каким тоном он со мной разговаривает? Я бы ему как следует бока намял, но ради вас этого делать не стану. А вы за это скажите мне всю правду. Ну-ка, сознайтесь. Только что к вам во двор прискакал олень. Вы сжалились над ним и впустили его в дом.
— Уверяю вас, — не слишком уверенно сказала Маринетта. — Никакого оленя в доме нет.
Едва она выговорила это, как цыпленок, вытянувшись на лапках и свесившись с руки Маринетты, будто с балкона, надрывно запищал:
— Да нет же! Ну как же! Да нет! Она просто не помнит, а я вот очень хорошо помню! Она пустила оленя в дом, да, да, оленя! Огромного зверя с большими рогами. Как хорошо, что у меня такая прекрасная память!
И он гордо выпятил свою пушистую грудку. Кот с большой охотой слопал бы его.
— Я в этом и не сомневался, — сказал пес девочкам. — Меня мой нюх никогда не подводит. И когда я говорил, что олень прячется у вас в доме, мне это было так же ясно, как если бы я его видел. Будьте же благоразумны и выведите его. Подумайте, ведь этот зверь вам не принадлежит. Если мой хозяин узнает о том, что произошло, он непременно придет к вашим родителям. Не упрямьтесь!
Девочки не двинулись с места. Они зашмыгали носом, потом глаза их наполнились слезами, и они заревели. И тут пес совсем расстроился. При виде их слез он опустил голову, словно разглядывая свои лапы. Наконец он ткнулся носом в лодыжку Дельфины и, вздохнув, сказал:
— Странное дело, не могу, когда плачут дети. Послушайте, я не злодей. И олень этот меня не обижал. С другой стороны, охота есть охота, и я должен был делать свое дело. Но один-то раз… Знаете, пожалуй, я сделаю вид, что ничего не заметил.
Дельфина и Маринетта просияли и уже бросились было его благодарить, но он отскочил и, навострив уши, прислушался к лаю, доносившемуся, похоже, уже с лужайки перед лесом, а потом сказал, покачав головой:
— Погодите радоваться. Я очень боюсь, что ваши слезы рано высохли; как бы вам не пришлось снова расплакаться. Я слышу лай своры. Псы, конечно же, взяли след и с минуты на минуту будут здесь. Ну, и что вы им скажете? Разжалобить их вы и не надейтесь. Предупреждаю вас, они знают только службу. Пока вы не выпустите оленя, они отсюда не уйдут.
— Надо, разумеется, выпустить оленя! — закричал цыпленок, выглядывая со своего балкона.
— Заткнись, — сказала ему Маринетта, у которой снова потекли слёзы.
Пока девочки плакали, кот шевелил хвостом, чтобы лучше думалось. Все с нетерпением и огромным любопытством смотрели на него.
— Ну-ка, не реветь, — скомандовал он, — сейчас примчится свора, надо подготовиться. Ты, Дельфина, достань из колодца ведро воды и поставь у входа во двор. А ты, Маринетта, иди вместе с псом в сад. Я иду с вами. Но сначала надо куда-то деть цыпленка. Давай положим его вот под эту корзину…
Маринетта опустила цыпленка на землю и накрыла его корзиной; он и пикнуть не успел, как оказался пленником. Дельфина достала воду и поставила ее во дворе. Все, кроме Дельфины, ушли в сад, и тут с громким лаем показалась свора. Теперь уже можно было пересчитать собак. Их было восемь — все одной масти, одного роста, и все, как одна — вислоухие. Дельфина испугалась, что ей придется встречать их одной. Но тут из сада вышел кот, а за ним и Маринетта с огромным букетом роз, жасмина, лилий и гвоздик. И вовремя. Собаки уже перешли дорогу. Кот вышел им навстречу и очень любезно сказал:
— Вы гонитесь за оленем? Он пробегал здесь четверть часа тому назад.
— Ты хочешь сказать, что он ушел? — недоверчиво спросил один из псов.
— Да, он забежал во двор и тут же ускакал. По его следу уже побежал один пес, похожий на вас, его зовут Пато.
— А! Ну да… да, действительно, это Пато.
— Я вам точно скажу, куда побежал олень.
— Незачем, — проворчал пес, — мы сами возьмем след.
Маринетта шагнула вперед и спросила:
— Кого из вас зовут Раззором? У меня к нему поручение от Пато. Он сказал: «Вы его легко узнаете. Это самый красивый пес в своре».
Раззор подпрыгнул на месте и завилял хвостом.
— Ах, это вы, — продолжала Маринетта, — а я, честно говоря, даже растерялась. Вы все тут красавцы как на подбор! Нет, правда, я никогда не видела таких красивых собак…
— Чудо как хороши, — подтвердила Дельфина. — Просто глаз не отведешь.
Псы довольно зашептались и дружно завиляли хвостами.
— Так вот, Пато поручил мне напоить вас. Вас, кажется, с утра лихорадило, и он подумал, что вам не помешает освежиться после такой погони… Вот вода, только что из колодца… Если ваши спутники тоже захотят…
— Не откажемся! — заявили собаки.
Они окружили ведро, устроив небольшую свалку. А девочки знай расхваливали их за статность и изящество.
— Вы так красивы, — сказала Маринетта, — что я хочу подарить вам цветы. Ни одна свора не достойна их так, как вы.
Собаки пили, а девочки разделили букет и, не теряя времени даром, стали украшать цветами собачьи ошейники. В мгновенье псы оказались в красивых ожерельях: розы соседствовали с гвоздиками, лилии — с жасмином. Псы в восхищении разглядывали друг друга.
— Раззор, еще один цветок жасмина… Вам так к лицу жасмин! Но, может быть, вы еще попьете?
— Нет, спасибо, вы очень любезны. Нам надо догонять оленя.
Однако псы почему-то медлили с погоней. Они беспокойно вертелись на месте, не понимая, куда бежать. Раззор водил мордой по земле, но следа оленя не находил. Запах гвоздик, жасмина, роз и лилий лез ему в нос, мешая учуять след. И спутники его, так же, как и он, разубранные в цветочные ошейники, понапрасну тянули носом воздух. В конце концов Раззору пришлось обратиться к коту:
— Не скажешь ли, куда поскакал олень?
— Охотно, — ответил кот. — Он побежал в ту сторону, мимо деревни и снова скрылся в лесу, вон там, где он ближе всего подступает к дороге.
Раззор попрощался с девочками, и расцвеченная яркими цветами стая унеслась. Когда она исчезла в лесу, пес Пато вышел из сада, где он прятался, и попросил девочек привести оленя.
— Раз уж я с вами заодно, — заявил он, — хочу кой о чем предупредить его.
Маринетта выпустила оленя из дома. С дрожью выслушал он рассказ об опасностях, которых ему удалось избежать, и поблагодарил всех.
— Да, на сегодня вы спасены, — сказал ему пес, — но что будет завтра? Не хочу вас запугивать, но вы не должны забывать о собаках, об охотниках, о ружьях. Вы что думаете, мой хозяин простит вам, что вы ускользнули от него? Рано или поздно он снова натравит на вас свору. Мне самому придется гнаться за вами, и мне это крайне неприятно. Благоразумнее всего было бы отказаться от леса.
— Покинуть лес? — вскричал олень. — Да я умру с тоски. А потом, куда я пойду? Не могу же я бродить по лугам у всех на виду.
— А почему бы и нет? Но вы сами должны решать. Во всяком случае, луг для вас сейчас куда менее опасен, чем лес. Вот вам мой совет: оставайтесь здесь до наступления ночи. Я вижу вон там, у реки, кусты, они надежно укроют вас. А теперь прощайте, и хорошо бы мне никогда больше не встретить вас в наших лесах. Прощайте, девочки, прощай, кот, и следите хорошенько за нашим другом.
Вскоре после ухода пса распрощался и олень, отправившись к реке. Уходя, он то и дело оглядывался назад и кивал девочкам, а они махали ему платочками. Когда он добрался до своего укрытия, Маринетта наконец вспомнила о забытом под корзиной цыпленке. К счастью, он крепко спал, решив, что уже настала ночь.
С ярмарки, куда родители отправились еще утром в надежде купить вола, они вернулись в очень плохом настроении. Все волы оказались им не по карману.
— Вот досада, — негодовали они, — целый день потеряли. И как теперь работать в поле?
— Но ведь один-то вол есть в конюшне! — заметили девочки.
— Отличная упряжка! Одного вола разве хватит?! Уж лучше бы помолчали. И вообще, похоже, странные дела здесь без нас творились. С чего это ведро стоит посреди двора?
— Я только что давала пить теленку, — сказала Дельфина, — и забыла поставить ведро на место.
— Хм! А почему это на земле валяются ветка жасмина и гвоздика?
— Гвоздика? — удивились девочки. — Смотри-ка, и правда…
Под пристальным взглядом родителей сестренки покраснели. Тогда, заподозрив неладное, родители бросились в сад.
— Все цветы срезаны! Сад разорен! Розы! Жасмин, гвоздики, лилии! Зачем вы, негодницы, все цветы оборвали?
— Я ничего не знаю, — прошептала Дельфина, — мы ничего не видели.
— Ах, вот так! Значит, вы ничего не видели?
Поняв, что родители вот-вот надерут уши дочкам, кот вспрыгнул на нижнюю ветку яблони и, очутившись прямо перед их носом, сказал:
— Погодите горячиться! Ничего удивительного, что девочки ничего не видели. В полдень, когда они обедали, а я сидел на подоконнике и грелся на солнышке, я заметил какого-то бродягу; он остановился на дороге и разглядывал сад. Я как-то не придал этому значения и уснул. А чуть позже, когда проснулся, увидел, что этот тип удаляется по дороге с целой охапкой — я не разглядел чего — в руках.
— Ах ты, лентяй, что же ты не побежал за ним?
— А что я мог поделать, я — всего лишь кот! Бродяги — не по моей части. Я слишком маленький. Вот пес — это другое дело. О! Если бы у нас был пес!
— Еще чего, — заворчали родители. — Кормить еще одного бездельника? Хватит с нас и тебя.
— Как вам угодно, — сказал кот. — Сегодня украли цветы из сада. Завтра цыплят унесут, а там, глядишь, и до теленка доберутся.
Родители промолчали, но слова кота заставили их призадуматься. Мысль завести собаку показалась им вполне здравой, и весь вечер они то и дело возвращались к ней.
Девочки и родители, всё еще сетовавшие на то, что им не удалось купить вола по сходной цене, сели ужинать, а кот тем временем побежал через луг к реке. День клонился к закату, и кузнечики уже завели свою песню. Кот нашел оленя в кустах, он лежал там, пощипывая травку и листочки. Разговаривали они долго, и олень, не соглашавшийся вначале с доводами кота, в конце концов поддался на его уговоры.
Наутро спозаранку олень появился во дворе фермы и сказал родителям:
— Здравствуйте, я — олень. Ищу работу. У вас для меня никакой не найдется?
— Сначала надобно узнать, что ты умеешь делать, — ответили ему родители.
— Я умею скакать галопом и рысью, могу идти шагом. Хотя ноги у меня тонкие, я очень сильный. Могу нести тяжелую поклажу. Могу тянуть повозку, один или в упряжке. Если вы куда-нибудь очень торопитесь, прыгайте ко мне на спину, и я домчу вас быстрее любого коня.
— Все это совсем недурно, — согласились родители, — но каковы твои условия?
— Кров, еда и, разумеется, воскресный отдых.
Родители воздели руки к небу. Они и слышать не желали об этом выходном дне.
— Одно из двух, хотите — берите, хотите — нет, — сказал олень. — Но заметьте, я весьма умерен в еде, и пропитание мое вам обойдется недорого.
Это решило дело, и родители уговорились с оленем, что берут его с испытательным сроком в один месяц. Тем временем из дома вышли Дельфина и Маринетта; увидев своего друга, они притворились, что страшно изумлены.
— Мы нашли напарника для вола, — сказали родители. — Постарайтесь быть с ним любезными.
— У вас такие славные дочки, — сказал олень. — Я уверен, что полажу с ними.
Не теряя времени, родители, собравшиеся пахать, вывели из конюшни вола. Увидев диковинные рога оленя, вол начал смеяться, сначала довольно сдержанно, а потом расхохотался вовсю, так что ему даже пришлось усесться на землю. Вол этот, надо сказать, был большой весельчак.
— Ой, какой забавный — надо же, дерево на голове! Ой, ну и смех! А ножки-то, а хвост, смотреть не на что! Вот умора!
— Ладно, будет тебе, — сказали родители. — Поднимайся. Пора и о работе подумать.
Вол встал, но, когда он узнал, что его запрягут в одну упряжку с оленем, расхохотался еще пуще. Однако тут же извинился перед своим новым напарником.
— Я вам, наверное, кажусь очень глупым, но ваши рога так забавны, что мне придется долго привыкать к ним. Но ничего, вы все равно очень милы.
— Да смейтесь на здоровье, я нисколько не сержусь… и представьте себе, ваши рога меня тоже забавляют! Но я полагаю, что быстро к ним привыкну.
И действительно, проработав вместе полдня, они и думать забыли, какие у кого рога. Первые несколько часов оленю было довольно тяжело, хотя вол, как мог, берег его силы и старался взять тяжесть плуга на себя. Труднее всего им оказалось идти в ногу. Олень слишком торопился, двигался рывками, выбивался из сил, то и дело спотыкался о комья земли, замедляя ход плуга. Упряжку из-за этого часто заносило вбок. Первая борозда получилась такой кривой, что родители чуть было и вовсе не отказались от своей затеи. Но потом благодаря толковым советам и терпеливости вола все наладилось; олень вскоре стал отличным пахарем.
И все же работа никогда настолько не увлекала его, чтобы быть ему в радость. Если бы не общество вола, с которым олень крепко подружился, он, наверное, так и не свыкся бы с ней. Он ждал — не мог дождаться, когда же наступит вечер, а с ним и конец его каждодневной каторги. Закончив работу и вернувшись на ферму, он галопом скакал по двору и на лугу. Охотно играл с девочками, а когда они бросались за ним вдогонку, легко позволял себя поймать. Родители не слишком одобрительно глядели на их забавы.
— Ну, на что это только похоже! — говорили они. — После целого дня работы скакать до изнеможения вместо того, чтобы как следует отдохнуть и наутро быть свежим и бодрым. Да и девчонкам тоже это ни к чему. Они и так набесятся за день, а тут еще за тобой носятся как угорелые.
— И на что вы только жалуетесь? — отвечал им олень. — Разве мало вам того, что я неплохо работаю? Девочек я учу бегать и прыгать. С тех пор как я здесь, они стали бегать гораздо быстрее. Это что, не в счет? Что может быть в жизни важнее, чем уметь быстро бегать?
Родителей эти доводы не убеждали, и они, пожимая плечами, продолжали ворчать. Олень их совсем не любил и, если бы не боялся обидеть девочек, уже не раз сказал бы родителям, что он о них думает. Друзья, которых он завел на ферме среди животных, тоже помогали ему сносить все невзгоды. Олень очень подружился с сине-зеленым селезнем и иногда сажал его к себе на голову между рогами, чтобы тот мог посмотреть на мир с высоты. Нравилась ему и свинья, она была похожа на его приятеля кабана.
Вечерами в конюшне олень и вол подолгу разговаривали. Рассказывали друг другу о своей жизни. У вола она была довольно однообразной, и появление на ферме оленя стало для него событием. А потому он предпочитал слушать друга, сам же большей частью помалкивал. Олень рассказывал о лесах, полянах, прудах, о ночных скачках за луной, о купаньях в росе и о лесных обитателях.
— Ни тебе хозяина, ни обязанностей, только бегаешь, где хочешь, играешь с зайчиками, разговариваешь с кукушкой или пробегающим мимо кабаном…
— Оно конечно, но, по-моему, стойло тоже не стоит презирать. В лесу хорошо побывать летом, когда тепло. Можешь говорить что угодно, но зимой или в дождь там совсем неприятно, а здесь я в укрытии, и копыта всегда сухие, и охапка свежей соломы подстелена, и сено в кормушке есть. Это ведь не пустяки.
Но, говоря все это, вол не без зависти думал о вольной жизни в лесных чащах, которой он никогда не узнает. И днем, работая в поле, он порой поглядывал в лес и так же, как олень, грустно вздыхал. А ночью ему иногда снилось, что он играет с зайчиками посреди поляны или взбирается за белочкой на дерево.
По воскресеньям олень с утра покидал конюшню и целый день проводил в лесу. Вечером он возвращался с сияющими глазами и долго рассказывал о том, кого встретил, каких друзей снова повидал, как бегал и играл, а наутро был печален и молчалив и все жаловался на свою скучную жизнь на ферме. Много раз он заговаривал с родителями о том, чтобы взять с собой в лес вола, но их это только злило.
— Тащить за собой вола! Чтобы он шлялся по лесу! Нет уж, ставь его в покое.
Несчастный вол с завистью смотрел, как уходит его товарищ, все воскресенье тосковал, мечтая о лесах и прудах. Он сердился на родителей, которые держали его взаперти, как молодого бычка, а ведь ему уже было пять лет! Дельфине и Маринетте тоже никогда не разрешалось уходить с оленем, но по воскресеньям, после обеда, девочки говорили родителям, что идут за ландышами, а сами встречались с ним в условленном месте. Олень сажал их к себе на спину и катал по лесу. Дельфина крепко держалась за его рога, а Маринетта — за талию сестрички. Он говорил им, как называются деревья, показывал разные гнезда, маленькие норки зайчиков к лисьи норы. Иногда к нему на рога садились сорока или кукушка и рассказывали новости за неделю.
Как-то раз он на минутку остановился у пруда поболтать с высунувшимся из воды старым карпом, которому уже перевалило за пятьдесят. Когда олень стал представлять ему девочек, тот очень дружелюбно сказал:
— О! Можешь не рассказывать мне, кто они такие. Я знавал их мать, когда она была совсем маленькой; с тех пор прошло уж лет двадцать пять или тридцать, но, глядя на них, мне кажется, что я снова вижу ее такой, какой она была тогда. Впрочем, я рад узнать, что их зовут Дельфиной и Маринеттой. Они, похоже, весьма вежливы и прилично воспитаны. Вы должны навещать меня, малышки.
— О, да, конечно, — пообещали сестрички.
Потом олень привез их на полянку и попросил слезть вниз. Разглядев норку, в которую рука еле пролезала, на пологом, поросшем мхом скате, он близко к ней наклонился и трижды негромко позвал кого-то. Когда он отошел на несколько шагов, девочки увидели, что из норки выглядывает зайчик.
— Не бойся, — сказал ему олень. — Эти девочки — мои подружки.
Убедившись, что опасности нет, зайчик вышел из норки, а за ним и еще два зайчишки. Сначала они немного стеснялись девочек, а потом дали себя погладить. В конце концов зайчата вовсю разыгрались с девочками и принялись их обо всем расспрашивать. Им было интересно, где у девочек норки, какую травку они любят есть, родились ли они в своих одежках, или они у них потом выросли. Девочки порой не знали, что и отвечать. Дельфина сняла свой передничек, чтобы показать, что он не прирос к телу, а Маринетта разулась. Зайчикам казалось, что это должно быть очень больно, и они закрывали глаза, чтобы ничего не видеть. Когда же они наконец поняли, что такое одежда, один из них сказал:
— Это, конечно, забавно, но я тут не вижу никакого удобства. Вы, должно быть, без конца теряете свои одежки или забываете их надевать. И почему бы вам не завести шерстку, как у всех? Это настолько удобнее!
Вдруг, только девочки принялись объяснять зайцам правила одной веселой игры, все бросились в норки с криком:
— Собака! Спасайтесь! Там — собака!
И правда, на опушке показался пес.
— Не бойтесь, — сказал он. — Я — Пато. Я был тут неподалеку, услышал смех, узнал голоса девочек и пришел с вами поздороваться.
Олень, Дельфина и Маринетта бросились к нему, но убедить зайцев выйти из норки было невозможно. Пес спросил оленя, чем он занимался все время с того дня, когда они расстались, и очень обрадовался, услышав, что олень работает на ферме.
— Мудрее поступить ты и не мог, только мне бы хотелось быть уверенным, что у тебя достанет благоразумия там и остаться навсегда.
— Навсегда? — возмутился олень. — Нет, это невозможно. Знал бы ты, как скучна работа и как тошно бывает в поле, когда безжалостно шпарит солнце, а ты знаешь, что в лесу в это время свежо и хорошо.
— Но в лесу сейчас очень опасно, — продолжал убеждать оленя пес, — как никогда опасно. Что ни день — охота!
— Ты хочешь меня запугать, но я прекрасно знаю, что бояться мне почти нечего.
— Да, я хочу напугать тебя, бедный мой олень. Только вчера мы убили кабана. Да ты, быть может, знал его. Старого кабана со сломанным клыком.
— Это был мой лучший друг! — застонал олень, и у него полились слезы.
Девочки с упреком смотрели на пса, и Маринетта спросила его:
— Но ведь это не вы его убили, скажите?
— Нет, но я был среди гончих псов, которые его травили. Так уж вышло. О! Что за профессия! Вы и представить себе не можете, насколько мне теперь, когда я с вами познакомился, тяжело… Если б я только мог оставить лес и работать на ферме…
— А что, родителям как раз нужна собака, — сказала Дельфина. — Приходите к нам.
— Не могу, — вздохнул Пато. — Раз уж ты обучен какому-то ремеслу, его нельзя оставлять. Это — основа основ. Да и товарищей по стае я не хотел бы покидать, я ведь всю жизнь с ними прожил. Ну, да ничего не поделаешь. Но мне было бы не так больно расставаться с вами, если бы наш друг олень пообещал, что останется на ферме.
И пес вместе с девочками стал настойчиво убеждать оленя отказаться от жизни в лесу. Олень колебался и все поглядывал на трех зайчишек, кувыркавшихся возле своей норки. Один из них остановился и позвал оленя играть вместе с ними. Тогда олень тряхнул головой и сказал девочкам, что не может им ничего обещать.
Наутро он стоял в упряжке вместе с волом во дворе фермы и все еще думал о лесе и его обитателях. Замечтавшись, он не услышал приказа трогаться и не двинулся с места. Вол пошел было вперед, но, почувствовав сопротивление товарища, тоже остановился.
— Н-но, н-но! — кричали родители. — Опять эта дрянная скотина фокусничает!
И так как олень, по-прежнему в задумчивости, не двигался с места, они стукнули его палкой. Он в бешенстве встрепенулся и закричал:
— Сию же минуту распрягите меня! Я больше у вас не служу.
— Иди! Болтать будешь в другой раз.
Но олень наотрез отказывался тянуть телегу, и его стукнули еще два раза, он воспротивился вновь и получил еще три удара. Тогда он наконец пошел вперед, и родители восторжествовали. Добравшись до поля, где они собирались сажать картошку, они выгрузили мешки, распрягли животных и отправили их пастись у края дороги. Палочные уроки, казалось им, пошли оленю на пользу, так как теперь он вел себя смирно. Но едва родители принялись сажать картошку, олень сказал волу:
— На этот раз я ухожу, и ухожу навсегда. Не пытайся удерживать меня, только время потеряешь.
— Ладно, — сказал вол. — Тогда ухожу и я. Ты столько рассказывал мне о жизни в лесу, что мне не терпится самому попасть туда. Бежим вместе!
И пока родители сажали картошку, повернувшись к ним спиной, они добрались до яблоневого сада, а через него и к дороге в овраге, которая привела их прямо в лес. Совершенно счастливый, вол, пританцовывая, напевал песенку, которой его научили Дельфина и Маринетта. Его новая жизнь, — а он, запертый в конюшне, столько мечтал о ней, — виделась ему прекрасной. Но, оказавшись в лесу, он тут же начал разочаровываться. Ему было страшно трудно пробираться вслед за оленем сквозь чащобу. Он был очень неповоротлив, а из-за длинных, торчащих в разные стороны рогов застревал буквально на каждом шагу. И с беспокойством думал, что в случае опасности даже бежать не сможет. Олень тем временем добрался до болота и преспокойно побежал по нему, почти не проваливаясь. Вол же и трех шагов не сделал, как увяз по колено. Когда после неимоверных усилий он наконец выбрался из болота, то сказал своему спутнику:
— Нет, решительно, лес мне не подходит. Лучше уж мне не упрямиться, да и тебе без меня легче будет. Я возвращаюсь.
Олень не стал удерживать вола и проводил его до опушки. Совсем вдалеке он увидел девочек, два светлых пятнышка во дворе фермы, и сказал волу:
— Я бы, наверное, никогда не решился от них уйти, если бы родители не избили меня. Мне будет не хватать вас, да и всех животных с фермы…
После долгого прощания они расстались, и вол вернулся на картофельное поле.
Узнав о побеге оленя, родители пожалели, что так грубо обошлись с ним. Теперь придется покупать другого вола, он будет стоить им бешеных денег, но сделанного не вернешь.
Девочки никак не могли поверить, что их друг олень ушел навсегда.
— Он вернется, — говорили они, — он не сможет жить без нас.
Но минули недели, а олень все не возвращался. Дельфина и Маринетта тяжело вздыхали, глядя в лес:
— Он нас забыл. Играет себе с зайчиками и белками, а о нас забыл.
Однажды утром, когда они, сидя на крыльце, лущили горох, во дворе появился Пато. Он шел, низко опустив голову, и, подойдя к ним, сказал:
— У меня для вас плохая новость.
— Олень! — закричали девочки.
— Да, олень. Мой хозяин убил его вчера днем. Я сделал все, что мог, чтобы сбить свору со следа. Но Раззор не поверил мне. Когда я подбежал к оленю, он еще дышал и узнал меня. Зубами он сорвал ромашку и передал мне ее для вас. Так и сказал: «Это для девочек». Вот она, продета в мой ошейник. Возьмите ее.
Девочки плакали, утираясь передничками; горько плакал и сине-зеленый селезень. Помолчав, пес решительно сказал:
— А теперь я и слышать больше не желаю об охоте. С этим покончено. Я хотел узнать у вас, не нужен ли еще вашим родителям пес.
— Да, конечно, — ответила Маринетта, — нужен. Они только что говорили об этом. Ой, как я рада! Ты остаешься с нами!
Девочки и селезень улыбнулись псу, а он дружелюбно завилял хвостом.