October 25th, 2018

ТЕОФИЛЬ ГОТЬЕ (1811 - 1872)

НОЖКА МУМИИ

от нечего делать я зашел к одному из тех промышляющих всевозможными редкостями торговцев, которых на парижском арго, для остальных жителей Франции совершенно непонятном, называют торговцами «брикабраком».
Вам, конечно, случалось мимоходом, через стекло, видеть такую лавку — их великое множество, особенно теперь, когда стало модно покупать старинную мебель, и каждый биржевой маклер почитает своим долгом иметь комнату «в средневековом стиле».
В этих лавках, таинственных логовах, где ставни благоразумно пропускают лишь слабый свет, есть нечто общее со складом железного лома, мебельным магазином, лабораторией алхимика и мастерскою художника; но что там заведомо самая большая древность — это слой пыли; паутина там всегда настоящая, в отличие от иного гипюра (- дорогое кружево. – germiones_muzh.), а «старинное» грушевое дерево моложе только вчера полученного из Америки красного дерева.
В магазине моего торговца брикабраком было сущее столпотворение; все века и все страны словно сговорились здесь встретиться; этрусская лампа из красной глины стояла на шкафу «буль» черного дерева, с рельефными панно в строгой оправе из тонких медных пластинок, а кушетка эпохи Людовика XV беззаботно подсовывала свои кривые ножки под громоздкий стол в стиле Людовика XIII, украшенный массивными спиралями из дуба и лиственным орнаментом, из которого выглядывали химеры.
В углу сверкала бликами литая грудь миланских доспехов дамасской стали; амуры и нимфы из бисквита, китайские болванчики, вазочки в виде рога изобилия из селадона и кракле, чашки саксонского фарфора и старого Севра заполнили все горки и угловые шкафы.
На зубчатых полках поставцов блестели огромные японские блюда с синим и красным узором и золотым ободком, а бок о бок с ними стояли эмали Бернара Палисси с рельефными изображениями ужей, лягушек и ящериц.
Из развороченных шкафов каскадами ниспадали куски штофа, шитого серебром, потоки полупарчи, усеянной искорками, которые зажег косой луч солнца; портреты людей всех былых времен улыбались под слоем пожелтевшего лака из своих более или менее обветшалых рам.
Владелец лавки осторожно шел за мною по извилистому проходу, проложенному между грудами мебели, придерживая рукой распахнутые полы моего сюртука, угрожавшие его вещам, бдительно и тревожно следя за моими локтями взглядом антиквара и ростовщика.
Странная внешность была у этого торговца: огромная, плешивая голова, гладкая, как колено, в жидковатом венчике из седых волос, подчеркивавшем ярко-розовый тон кожи, придавала ему обличье благодушного патриарха, с той, впрочем, поправкой, что у его маленьких желтых глазок был особый мигающий блеск, они светились в глазницах каким-то дрожащим светом, словно два золотых луидора на живом серебре (- ртуть. – germiones_muzh.). У него был круто изогнутый, точно клюв орла, нос с горбинкой, — характерный для восточного или еврейского склада лица. Его худые, немощные руки в прожилках, с выступающими узелками вен, натянутых, словно струны на грифе скрипки, когтистые, как лапки летучей мыши, соединенные с ее перепончатыми крыльями, время от времени начинали по-старчески дрожать, и на них тяжело было смотреть; но у этих судорожно подергивающихся рук оказывалась вдруг крепкая хватка; они становились крепче стальных клещей или клешней омара, когда поднимали какую-нибудь ценную вещь — ониксовую чашу, бокал венецианского стекла или блюдо из богемского хрусталя; этот старый чудак был до того похож на ученого раввина и чернокнижника, что лет триста назад его бы судили по наружности и сожгли.
— Неужто вы ничего сегодня у меня не купите, сударь? Вот малайский кинжал, клинок его изогнут, точно язык пламени; посмотрите, какие на нем бороздки, чтобы с них стекала кровь; поглядите на эти загнутые зубья, — они сделаны для того, чтобы выворачивать человеку внутренности, когда вытаскиваешь из раны кинжал; это оружие свирепое, добротное, оно будет как нельзя кстати в вашей коллекции оружия; вот двуручный меч Джакопо де ла Гера, до чего ж он хорош! А эта рапира со сквозной чашкой эфеса, посмотрите, что за дивная работа!
— Нет, у меня достаточно оружия и всего, что требуется для кровопускания; мне бы хотелось иметь статуэтку или что-нибудь такое, что могло бы служить как пресс-папье, я терпеть не могу всю эту бронзовую дребедень, которую продают в писчебумажных магазинах, — ее можно увидеть на любой конторке.
Старый гном, порывшись в своих древностях, выставил передо мной античные, или якобы античные, статуэтки, куски малахита, индийских или китайских божков — качающихся уродцев из нефрита, своеобразные воплощения Брамы или Вишну, которые изумительно подходили для уготованной им цели, не слишком божественной: придавливать газеты и письма, чтобы они не разлетались.
Я колебался, не зная, чему отдать предпочтение: фарфоровому ли дракону, усыпанному бородавками, с клыкастой, ощеренной пастью или маленькому мексиканскому фетишу, весьма отвратительному, изображавшему в натуральном виде самого бога Вицли-Пуцли (- уицилопочтли. – germiones_muzh.), когда вдруг заметил прелестную ножку, которую сначала принял за фрагмент античной Венеры.
Она была того чудесного красновато-коричневого тона, который флорентийской бронзе придает теплоту и живость и несравненно привлекательней зеленоватого тона заурядных бронзовых статуй, словно покрытых ярью, так что, право же, подчас думаешь: уж не разлагаются ли они? Отблески света дрожали, переливаясь, на округлостях этой ножки, зацелованной до лоска двадцатью столетиями, потому что медь эта, бесспорно, была родом из Коринфа, была произведением искусства времен его расцвета, быть может, литьем Лисиппа (- IV в. до н.э. – germiones_muzh.).
— Вот эта нога мне подойдет, — сказал я торговцу, и он взглянул на меня с затаенной насмешкой, протягивая выбранную мною вещь, чтобы я мог лучше ее рассмотреть.
Меня изумила ее легкость; это была не металлическая нога, а настоящая человеческая ступня, набальзамированная нога мумии: на близком расстоянии можно было разглядеть клеточки кожи и почти неощутимый оттиск ткани, в которую запеленали мумию. Пальцы были тонкие, изящные, ногти — безукоризненной формы, чистые и прозрачные, как розовые агаты; большой палец был немного отставлен в сторону, как на античных статуях, грациозно отделяясь от остальных сомкнутых пальцев ступни, что придавало ей какую-то особую подвижность, гибкость птичьей лапки; подошва ноги с еле заметными тонкими линиями-штрихами свидетельствовала о том, что она никогда не прикасалась к голой земле, ступала лишь по тончайшим циновкам из нильского тростника и мягчайшим коврам из шкуры пантеры.
— Ха, ха! Вы хотите ножку принцессы Гермонтис, — сказал торговец, как-то странно похохатывая и вперив в меня свой совиный взор, — ха, ха, ха! Употребить вместо пресс-папье! Оригинальная мысль, мысль, достойная артиста! Сказал бы кто старому фараону, что ножка его любимой дочери будет служить в качестве пресс-папье, он бы очень удивился! А особенно, ежели бы услышал это тогда, когда по его приказанию в гранитной скале вырубали грот, чтобы поставить туда тройной гроб, весь расписанный и раззолоченный, сплошь покрытый иероглифами и красивыми картинками, изображающими суд над душами усопших, — проговорил вполголоса, словно обращаясь к самому себе, чудной антиквар.
— Сколько вы возьмете за этот кусок мумии?
— Да уж возьму подороже, ведь это великолепная вещь! Будь у меня к ней пара, — дешевле, чем за пятьсот франков, вы бы этого не получили: дочь фараона! Есть ли где бОльшая редкость?
— Разумеется, вещь не совсем обычная, и все-таки сколько вы за нее хотите? Но я предупреждаю вас: я располагаю только пятью луидорами, это все мое богатство; я куплю все, что стоит пять луидоров, но ни на сантим больше. Можете обыскать карманы моих жилетов, все потайные ящики моего стола, вы не найдете и жалкого пятифранковика.
— Пять луидоров за ступню принцессы Гермонтис — это очень уж мало, право же, слишком мало, ступня-то подлинная, — сказал, качая головой и поглядывая на меня бегающими глазками, торговец. — Что ж, берите, я дам в придачу к ней и обертку, — добавил он и стал завертывать ножку мумии в лоскут ветхого дамаста. — Прекрасный дамаст, настоящий дамаст, индийский дамаст, ни разу не крашенный, материя прочная и мягкая, — бормотал он, поглаживая посекшуюся ткань и привычно выхваляя свой товар, хотя вещь была вовсе нестоящая, почему он и отдавал ее даром.
Он сунул золотые монеты в висевший у него на поясе кошель, напоминавший средневековую суму для подаяний, приговаривая:
— Превратить ножку принцессы Гермонтис в пресс-папье!
Затем уставил на меня мерцающие фосфорическим блеском глаза и сказал голосом, скрипучим, как мяуканье кошки, подавившейся костью:
— Старый фараон будет недоволен, этот добрый человек любил свою дочь!
— Вы говорите о нем так, словно вы его современник! Но как вы ни стары, вы едва ли ровесник египетских пирамид! — смеясь, ответил я ему уже с порога.
Я вернулся домой, очень довольный своей покупкой.
И, чтобы сразу же применить ее по назначению, я положил ножку божественной принцессы Гермонтис на пачку бумаг; чего только там не было: черновики стихов — неудобочитаемая мозаика помарок и вставок, начатые статьи, письма, забытые и отправленные «прямою почтой» в ящик собственного стола, — эту ошибку частенько случается делать людям рассеянным; на этом ворохе бумаг мое пресс-папье выглядело восхитительно, своеобразно и романтично.
Совершенно удовлетворенный этим украшением моего стола, я пошел погулять в горделивом сознании своего превосходства, как и надлежит человеку, имеющему то неописуемое преимущество перед всеми прохожими, которых он толкает локтями, что он владеет кусочком принцессы Гермонтис, дочери фараона.
Я высокомерно считал смешными всех, кто, в отличие от меня, не обладает таким доподлинно египетским пресс-папье, и полагал, что главная забота каждого здравомыслящего человека — обзавестись ножкой мумии для своего письменного стола.
К счастью, встреча с друзьями меня отвлекла, положив предел моим восторгам новоиспеченного собственника; я пошел с ними обедать, так как наедине с собою мне было бы трудно обедать.
Когда я вечером вернулся домой и в голове у меня еще бродил хмель, орган моего обоняния приятно пощекотало повеявшим откуда-то восточным благовонием; от жары в комнате согрелись натр, горная смола и мирра, которыми промывали тело принцессы парасхиты, анатомировавшие трупы; это был приятный, хоть и пряный аромат, аромат, не выдохшийся за четыре тысячелетия.
Мечтою Египта была вечность; его благовония крепки, как гранит, и такие же долговечные.
Вскоре я пил, не отрываясь, из черной чаши сна; час или два все было погружено в туман, меня затопили темные волны забвенья и небытия.
Однако во тьме моего сознания забрезжил свет, время от времени меня слегка касались крылом безмолвно реющие сновиденья.
Глаза моей души раскрылись, и я увидел свою комнату, какой она была в действительности; я мог бы подумать, что я проснулся, но какое-то внутреннее чутье говорило мне, что я сплю и что сейчас произойдет нечто удивительное.
Запах мирры усилился, я почувствовал легкую головную боль и приписал ее — вполне резонно — нескольким бокалам шампанского, которое мы выпили за здравие неведомых богов и за наши будущие успехи.
Я всматривался в свою комнату, чего-то ожидая, но это чувство ничем не было оправдано; мебель чинно стояла на своих местах, на консоли горела лампа, затененная молочно-белым колпаком из матового хрусталя; под богемским стеклом поблескивали акварели; застыли в дремоте занавеси; с виду все было спокойно и как будто уснуло.
Однако через несколько мгновений эту столь мирную обитель охватило смятение: тихонько начали поскрипывать панели; головешка, зарывшаяся в пепел, вдруг выбросила фонтан синих искр, а диски розеток для подхватов у занавесей стали похожи на металлические глаза, настороженно, как и я, высматривающие: что-то будет?
Машинально я оглянулся на свой стол, куда я положил ножку принцессы Гермонтис.
А она вместо того, чтобы лежать смирно, как и следует ноге, набальзамированной четыре тысячи лет назад, шевелилась, дергалась и скакала по бумагам, точно испуганная лягушка, сквозь которую пропустили гальванический ток; я отчетливо слышал дробный стук маленькой пятки, твердой, как копытце газели.
Я рассердился на свою покупку, потому что мне нужны оседлые пресс-папье, я не привык, чтобы ступни разгуливали сами по себе, без голеней, у меня на глазах, и мало-помалу я почувствовал что-то очень похожее на страх.
Вдруг я увидел, как шевелится складка одной из занавесей, и услышал притопывание, словно кто-то прыгает на одной ноге. Должен признаться, меня бросило сперва в жар, потом в холод; я ощутил за своею спиною дуновенье какого-то нездешнего ветра, волосы мои встали дыбом и сбросили с головы на два-три шага от меня мой ночной колпак.
Занавеси приоткрылись, и предо мной предстала невообразимо странная женская фигура.
Это была девушка с темно-кофейной кожей, как у баядерки Амани, девушка совершенной красоты и чистейшего египетского типа; у нее были продолговатые, миндалевидные глаза с чуть приподнятыми к вискам уголками и такие черные брови, что они казались синими, тонко очерченный, почти греческий по изяществу лепки нос, и ее можно было бы принять за коринфскую бронзовую статую, если бы не выступающие скулы и немного по-африкански пухлые губы, — черты, по которым мы безошибочно узнаем загадочное племя, населявшее берега Нила.
Ее тонкие, худенькие, как у очень юных девушек, руки были унизаны металлическими браслетами, увиты стеклянными бусами; волосы были заплетены мелкими косичками, а на груди висел амулет — фигурка из зеленой глины, державшая семихвостый бич, непременный атрибут богини Исиды, водительницы душ; на лбу у девушки блестела золотая пластинка, а на отливающих медью щеках виднелись остатки румян.
Что касается одежды, то и она была преудивительная.
Представьте себе набедренную повязку, свитую из клейких полосок смазанных горной смолой и размалеванных черными и красными иероглифами, — так, вероятно, выглядела бы только что распеленатая мумия.
Тут мысль моя сделала скачок, — это ведь часто бывает в сновиденьях, — и я услышал фальшивый, скрипучий голос торговца брикабраком, который монотонно повторял, как припев, фразу, произнесенную им со столь загадочной интонацией:
— Старый фараон будет недоволен, этот добрый человек очень любил свою дочь.
У пришелицы с того света была странная особенность, от которой мне ничуть не стало легче на душе: у нее не хватало одной ступни, одна нога была обрублена по лодыжку.
Она заковыляла к столу, на котором ножка мумии задергалась и завертелась пуще прежнего. Добравшись до нее, девушка оперлась на край стола, и я увидел дрожавшую в ее взоре блестящую слезинку.
Хоть она ничего не сказала, я читал ее мысли: она смотрела на ножку потому, что это, бесспорно, была ее собственная ножка, смотрела на нее с грустным и кокетливым, необыкновенно милым выражением; а нога скакала и бегала взад и вперед, как заведенная.
Раза два-три моя гостья протягивала руку, пытаясь поймать скакунью, но безуспешно.
Тогда между принцессой Гермонтис и ее ножкой, которая, по-видимому, жила своей особой, независимой жизнью, произошел весьма примечательный диалог на очень древнем коптском языке, на каком, должно быть, говорили тридцать столетий тому назад в подземных усыпальницах страны Сера; к счастью, я в эту ночь в совершенстве знал коптский.
Голосом нежным, как звон хрустального колокольчика, принцесса Гермонтис говорила:
— Что же вы, дорогая моя ножка, от меня убегаете! Я ли не заботилась о вас! Я ли не обмывала вас благовонной водою в алебастровой чаше, не скребла вашу пятку пемзой, смазанной пальмовым маслом, не обрезала ваши ноготки золотыми щипчиками, не полировала их зубом гиппопотама? Я ли не старалась обувать вас в остроносые туфельки, расшитые пестрым узором, и вам завидовали все девушки в Египте? На большом пальце вы носили перстень со священным скарабеем, и вы служили опорой легчайшему телу, какого только может пожелать себе ленивая ножка!
А ножка обиженно и печально ей отвечала:
— Вы же знаете, что я не вольна над собой, я ведь куплена и оплачена! Старый торгаш знал, что делал, он до сих пор зол на вас за то, что вы отказались выйти за него замуж, это он все и подстроил. (- ах он подлый марамой! Бросить пархатого шлемазла шедитским крокодилам!!! - germiones_muzh.) Он-то и подослал араба, который взломал вашу царскую гробницу в Фивском некрополе, он хотел помешать вам занять ваше место в сонме теней в подземном царстве. Есть у вас пять луидоров, чтобы меня выкупить?
— Увы, нет! Все мои камни, кольца, кошельки с золотом и серебром украдены, — со вздохом ответила принцесса Гермонтис.
И тогда я воскликнул:
— Принцесса, я никогда не удерживал у себя ничьей ноги, ежели это было противно справедливости! И пусть у вас нет тех пяти луидоров, что она мне стоила, я верну вам вашу ножку с превеликою радостью: я был бы в отчаянии, ежели бы столь любезная моему сердцу особа, как принцесса Гермонтис, осталась хромой по моей вине.
Я выпалил эту тираду, в которой фривольность в духе нравов Регентства (- герцога Филиппа Орлеанского - 1715 - 1723. - germiones_muzh.) сочеталась с учтивостью трубадура, что, должно быть, изумило прекрасную египтянку.
Она обратила на меня благодарный взгляд, и в глазах ее загорелись синеватые огоньки.
Она взяла свою ступню, на сей раз не оказавшую сопротивления, и весьма легко, будто натягивая башмачок, приладила ее к обрубленной ноге.
Закончив эту операцию, она прошлась по комнате, словно проверяя, что действительно больше не хромает.
— Ах, как рад будет отец! Он так горевал, что я стала калекой, ведь он, лишь только я появилась на свет, повелел в тот самый день всему народу вырыть мне могилу, такую глубокую, чтобы я сохранилась в целости до Судного дня, когда на весах Аменти будут взвешивать души усопших. Пойдемте к отцу, он радушно вас встретит, ведь вы вернули мне ногу!
Я нашел это предложение вполне естественным, накинул на себя халат в крупных разводах, в котором выглядел совершеннейшим фараоном, впопыхах сунул ноги в турецкие пантуфли и сказал принцессе Гермонтис, что готов за нею следовать.
Перед уходом Гермонтис сняла с шеи свой амулет — фигурку из зеленой глины и положила ее на ворох бумаг, покрывавших мой стол.
— Справедливость требует, — сказала она, улыбаясь, — чтобы я возместила утраченное вами пресс-папье.
Затем протянула мне руку, — рука у нее была нежная и холодная, как тельце ужа, — и мы отправились в путь.
Некоторое время мы неслись со скоростью стрелы сквозь толщу какой-то жидкой, сероватой массы; слева и справа от нас убегали вдаль чьи-то смутно обозначенные силуэты.
Одно мгновенье мы видели только воду и небо.
Через несколько минут на горизонте стали вырисовываться иглы обелисков, пилоны храмов, очертания примыкающих к ним сфинксов.
Полет кончился.
Принцесса подвела меня к горе из розового гранита, в которой имелось узкое и низкое отверстие; его было бы трудно отличить от горной расщелины, если бы не воздвигнутые у этого входа в пещеру две стелы с цветным рельефом.
Гермонтис зажгла факел и пошла вперед.
Мы шли коридорами, вырубленными в скале; стены были покрыты панно, расписанными иероглифами и символическими изображениями шествия душ; для работы над этим, наверное, потребовались тысячи рук и тысячи лет; нескончаемо длинные коридоры чередовались с квадратными комнатами, посредине которых были устроены колодцы, куда мы спускались по железным скобам, вбитым в их стены, или по винтовым лестницам; колодцы выводили нас в другие комнаты, где опять начинались коридоры, испещренные яркими рисунками: все те же ястребы, змеи, свернувшиеся кольцом, знак «Таф», посохи, мистические ладьи, все та же поразительная работа, узреть которую не должен был взор живого человека, нескончаемые легенды, дочитать которые дано только мертвым, ибо в их распоряжении вечность.
Наконец мы вышли в залу, такую громадную и обширную, что она казалась беспредельной; вдаль, насколько хватало глаз, тянулись вереницы исполинских колонн, а между ними тускло светились мерцающие желтые звезды; эти светящиеся точки словно отмечали пунктиром неисчислимые бездны.
Принцесса Гермонтис, не выпуская моей руки, учтиво раскланивалась на ходу со знакомыми мумиями.
Постепенно глаза мои привыкли к сумеречному освещению и стали различать окружающее.
Я увидел сидящих на тронах владык подземного народа: это были рослые, сухопарые старики, морщинистые, с пергаментной кожей, почерневшие от горного масла и минеральной смолы, в золотых тиарах, в расшитых каменьями нагрудниках и воротниках, сверкающие драгоценностями, с застывшим взглядом сфинксов и длинными бородами, убеленными снегом столетий; за ними стояли их набальзамированные народы в напряженной и неестественной позе, которая характерна для египетского искусства, неизменно соблюдающего каноны, предписанные иератическим кодексом; за спинами фараоновых подданных щерились кошки, хлопали крыльями ибисы, скалили зубы крокодилы — современники этих мумий, запеленутые в свои погребальные свивальники, отчего они казались совсем чудищами.
Здесь были все фараоны: Хеопс, Хефренес, Псамметих, Сезострис, Аменхотеп, все черные владыки пирамид и подземных усыпальниц; поодаль на более высоком помосте восседали цари Хронос и Ксиксуфрос, царствовавший при потопе, и Тувалкаин, его предшественник.
Борода царя Ксиксуфроса отросла до таких размеров, что семижды обвилась вкруг гранитного столба, на который он облокотился, погруженный в глубокую думу иль в сон.
Вдали сквозь пыльную мглу, сквозь туман вечности, мне смутно виднелись семьдесят два царя, правивших еще до Адама, с их семьюдесятью двумя навсегда исчезнувшими народами.
Принцесса Гермонтис позволила мне несколько минут любоваться этим умопомрачительным зрелищем, а затем представила меня своему отцу, который весьма величественно кивнул мне головой.
— Я нашла свою ногу! Я нашла свою ногу! — кричала принцесса, вне себя от радости хлопая в ладошки. — Мне ее вернул вот этот господин!
Племена кме, племена нахази, все народы с черной, бронзовой и медной кожей хором ей вторили:
— Принцесса Гермонтис нашла свою ногу!
Растрогался даже сам Ксиксуфрос. Он поднял свои отяжелевшие веки, провел рукой по усам и опустил на меня взор, истомленный бременем столетий.
— Клянусь Омсом, сторожевым псом ада, и Тмеи, дочерью Солнца и Правды, это честный и достойный юноша, — сказал фараон, указуя на меня жезлом с венчиком в виде лотоса. — Чего ты просишь себе в награду?
Набравшись дерзости, — а дерзость нам дают сны, когда чудится, что нет ничего невозможного, — я просил у фараона руки Гермонтис: руку взамен ноги! Мне казалось, что я облек свою просьбу о вознаграждении в довольно изящную форму, форму антитезы.
Фараон, изумленный моей шуткой, равно как и моей просьбой, широко раскрыл свои стеклянные глаза.
— Из какой ты страны и сколько тебе лет?
— Я француз, высокочтимый фараон, и мне двадцать семь лет.
— Двадцать семь лет! И он хочет жениться на принцессе Гермонтис, которой тридцать веков! — разом вскричали все повелители душ и нации всех разновидностей.
И только Гермонтис, по-видимому, не сочла мою просьбу неуместной.
— Если бы тебе было, по крайней мере, две тысячи лет, — сказал старый фараон, — я бы охотно отдал замуж за тебя свою дочь, но разница в возрасте слишком велика. Нашим дочерям нужны долговечные мужья, а вы разучились сохранять свою плоть; последним из тех, кого сюда принесли, нет и пятнадцати веков, однако ж от них осталась лишь горсть праха. Смотри, тело мое твердо, как базальт, кости мои точно из стали. В день светопреставленья я восстану такой же — телом и ликом, — каким был при жизни и моя дочь Гермонтис сохранится дольше всех бронзовых статуй. Тем временем ветер развеет последнюю частицу твоего праха, и даже сама Исида, сумевшая собрать воедино тело растерзанного на куски Осириса, даже она не сможет воссоздать твою земную оболочку. Посмотри, я еще мощен телом, и у меня крепкая хватка, — сказал он, сильно встряхнув мою руку на английский манер с такой силой, что у него в ладони чуть не остались мои пальцы вместе с впившимися в них перстнями.
Он так крепко сжал мою руку, что я проснулся и увидел своего друга Альфреда, который тряс и дергал меня за плечо, пытаясь меня разбудить.
— Здоров же ты спать! Неужели придется вынести тебя на улицу и пустить над самым ухом ракету? Уже первый час, помнишь ли ты еще, что обещал зайти за мною, чтобы повести меня на выставку испанских картин у господина Агуадо?
— Господи, я и забыл, — ответил я, одеваясь. — Сейчас пойдем, пригласительный билет здесь, у меня на столе.
Я действительно подошел к столу, чтобы взять билет. Вообразите же мое удивление, когда на том самом месте, где была купленная накануне ножка мумии, я увидел зеленую фигурку-амулет, которую оставила мне принцесса Гермонтис!

борьба с полицией глубин за наши права

…когда я сегодня вспоминаю вторую экспедицию в Красное море, порой приходится упрекать себя.
После того как моя рука зажила, мы ныряли у затонувшего судна вблизи Ата. Я ознакомился с этим судном еще ар время первой экспедиции. Лет шестьдесят назад оно наскочило во время бури на риф и затонуло на глубине пятнадцати-двадцати пяти метров. В то время как нос был совершенно разбит, корма и средняя часть хорошо сохранились. Палуба лежала почти горизонтально и с годами превратилась в прекрасный коралловый сад.
Я исследовал отдельные виды кораллов и снимал на кинопленку обитающих среди остатков судна рыб. Они и здесь, точно так же как в коралловом рифе, выбрали в качестве места жительства совершенно определенные, соответствующие их образу жизни места. Лотта работала с фотокамерой, а Джерри караулил с гарпуном, чтобы оградить нас от неприятных неожиданностей. У всех нас были легкие кислородные приборы, с которыми можно пробыть на глубине двадцати метров в течение часа.
Когда у меня кончилась пленка, я сделал обоим своим спутникам знак подождать меня и поплыл наверх. Ксенофон сменил пленку. Я вернулся вниз и нашел Лотту одну. Она сидела на корточках на большой железной плите и была растерянна. Заметив меня, она подала знак, что хочет немедленно подняться наверх. Я поплыл с ней. У лодки пришлось помочь ей снять дыхательный прибор. С глубоким вздохом облегчения она перевалилась через борт.
— Что случилось? — спросил я. — Где Джерри?
— Ах… он скоро вернется. Он увидел рыбу и поплыл за ней.
— Ну а вы?
— А, ничего особенного… Я чувствую себя теперь гораздо лучше. Но в то мгновение я так испугалась, что почти не могла двигаться. Увидев, что Джерри уплывает, я еще подумала: «Лишь бы теперь не появилась акула!» Я повернулась — и вот… одна уже была здесь. Я думаю, она была длиной метра в три. У нее были страшно коварные глаза! Она плыла прямо на меня и повернулась налево, чтобы осмотреть меня правым глазом, затем направо, созерцая меня левым глазом. Далее если бы я хотела, я не смогла бы двигаться. Все во мне застыло. Но, может быть, она хотела просто осмотреть меня?
— Теперь вы получили боевое крещение, — попытался утешить ее и извиниться за нас.
Она снова слегка улыбнулась:
— Да, но при этом мне было не по себе!
Я подумал о родителях Лотты, доверивших мне дочь и отпустивших ее в это необычное путешествие, и мне тоже стало не по себе. Три года назад Лотта сдала экзамен на аттестат зрелости и, интересуясь биологией, поступила в наш институт ассистенткой. Я тогда и понятия не имел, что она втайне готовится сама участвовать в экспедиции. Она упражнялась в нырянии и фотографировании и я в конце концов взял ее. Теперь, в суровых экспедиционных условиях, она удивляла нас своим мужеством и выдержкой. По прибытии в Порт-Судан я сказал ей:
— С этого дня, вы мужчина! — Она поняла и соответственно вела себя.
Кроме акул, больше всего хлопот причиняли нам ядовитые животные. На дне тропического моря необходимо быть очень осторожным, прежде чем прикоснуться к чему-либо. Есть ядовитые кораллы, о которые можно сильно обжечься — огненные кораллы из группы Hydrozoa; морские ежи и морские звезды с коварными иглами; наконец, много рыб с ядовитыми шипами в основании хвоста, у жаберной крышки или в спинном плавнике.
Когда гарпунированные рыбы скрывались в щель между кораллами, мы остерегались сразу доставать их из отверстия. Если не повезет, можно натолкнуться на мурену. Эта змееподобная рыба достигает в тропиках двухметровой длины. У нее ядовитые зубы, и она нападает, если ее раздразнить
Напротив, пользующиеся дурной славой барракуды (- большие океанские "щуки". Нападают на человека только поошибке, в мутной воде. - germiones_muzh.) почти всегда оказывались безобидными. Бредер в своей книге «Морские рыбы атлантического побережья» сообщает, что эти большие рыбы были причиной некоторых несчастных случаев, приписываемых акулам. Мы не смогли подтвердить этого ни в Карибском, ни в Красном морях. Правда, отдельные большие барракуды иногда угрожающе приближались к нам, но всегда останавливались за четыре или пять метров, а потом долго следовали за нами, как верные псы. Иногда они разевали зубастую пасть — и только. Один-единственный раз на меня двинулась стая молодых барракуд, как будто и в самом деле собиравшихся напасть. Я не испугался, вел себя спокойно, и через некоторое время они сами уплыли. Правда, может быть, они не ведут себя одинаково у всех берегов. Мне было очень важно заснять сцену, из которой было бы видно, что эта рыба не опасна. Такой случай подвернулся, когда я встретил в проходе между двумя рифами стаю в тридцать или сорок барракуд, чопорно и неподвижно стоявших в воде. Он» явно были сыты и все же хватали проплывавшие мимо по течению лакомые куски на десерт. Увидев меня, они, как это им свойственно, угрожающе уставились, потом зашевелились одна за другой, и вся стая заинтересованно приблизилась ко мне. Я поплыл наверх к лодке и взял Лотту. Она должна была ждать, пока стая подплывет совсем близко, и потом спугнуть ее. Лотта только что ныряла в течение часа, и ее прибор не был готов к употреблению. Ксенофон дал ей один из наших запасных приборов.
— Он, правда, немного велик для вас, — сказал он, — но сойдет.
Она быстро надела его, и мы поплыли в глубину. Барракуды были на прежнем месте. Я подвел Лотту к кораллу, на который она должна была сесть, а сам быстро отплыл в сторону, чтобы вести съемку с необходимого расстояния.
Барракуды не заставили себя упрашивать и повторили все, что проделали при мне. Как штурмовики, одна за другой покидал и эскадрилью и сплошным строем плыли к Лотте. Я увидел в видоискателе, как Лотта посмотрела на меня, затем на барракуд и внезапно, энергично заработав ластами, поплыла наверх.
Я догнал ее у самой поверхности, за ногу снова стащил вниз, отбуксировал к кораллу и сделал знак сидеть спокойно. Когда барракуды приблизятся достаточно, она должна прогнать их движением рук. Я не мог понять ее внезапного страха, так как до этого Лотта обнаруживала скорее избыток, ем недостаток мужества. Ведь барракуды были просто любопытны.
Лотта тоже хотела объяснить мне что-то, но на это сейчас не было времени. Снова приближались барракуды. Я усадил ее на куст, помчался на свое место и повернулся. Тут я увидел, что Лотта опять понеслась вверх, махая ластами. В лодке выяснилось, что ее поведение было совершенно не связано с барракудами. Просто в спешке Ксенофон забыл затянуть гайки дыхательных трубок. В наших приборах для ныряния выдыхаемая углекислота поглощается содержащимся в спинном мешке химическим веществом. Раньше для этого употреблялся едкий натр, однако попадание воды на щелочь было опасным для ныряльщиков. Мы применяли для очистки воздуха известь Дрегера, которая совершенно безвредна, хотя и имеет горьковатый вкус.
Дыхательный мешок Лотты был полон воды. Она сплевывала и содрогалась:
— Тьфу, какой ужасный вкус! Это началось, когда я поплыла вниз, но я не хотела мешать съемке и вот глотала воду. Но потом мне в рот полилась такая горечь! Когда вы меня снова потащили вниз, я даже не успевала глотать. Тьфу, пакость!
В эти дни прибыл Лео Рорер, которому я телеграфировал после выхода нашего оператора из строя. Он был хороший ныряльщик и мог помочь мне при подводных съемках. Сильно загоревший, в прекрасном настроении, он появился в Суакине за неделю до срока.
Обрадовавшись вызову, но опасаясь, что телеграмма основана на недоразумении, он не дождался отхода корабля, на который имел билет, а отправился на свой страх и риск В Александрии у него кончились деньги. Он нырял в порту, гарпунировал рыб и продавал их. Потом нашел судно, которое взяло его с собой, — и вот он здесь.
Впятером мы исследовали в окрестностях рифы и даже отваживались проникать в довольно опасные районы. Я изучал законы роста коралловых рифов, одновременно мы наблюдали и снимали встречающихся здесь рыб, главным образом акул.
Капитан Кусто, который организовал экспедицию в Красное море год спустя, выразил мнение, что от акул можно ждать всего. Я не хотел бы присоединяться к этому суждению без оговорок. Это верно, что они не везде ведут себя одинаково. Нам пришлось, особенно в Австралии, пережить немало неожиданностей, но в общем и целом поведение разных видов достаточно устойчиво.
Мы долго ныряли у одного и того же рифа и хорошо изучили обитавших там акул. Как в Карибском, так и в Красном море каждая акула имеет свое излюбленное место, где ее почти всегда можно встретить. Некоторых акул с особыми приметами мы без труда узнавали. Чаще всего они появлялись сразу же, как только мы начинали работать, некоторое время наблюдали за нами, а потом исчезали до конца дня. Если мы хотели заснять их, это необходимо было сделать в течение первых тридцати минут. Акулы — полиция моря. Своими очень чувствительными органами они ощущают даже на большом расстоянии звук бросаемого якоря и шум ныряющих в море людей и быстро подплывают, чтобы посмотреть, что случилось.
Что касается небольших песчаных и бурых акул, то иногда они вдруг стремительно приближаются и кружат в непосредственной близости от ныряльщика. Кто переживает это в первый раз, тот может подумать, что они нападают, — на самом же деле молодые животные просто играют. Молодая акула испытывает таким образом свои силы; кроме того, ей доставляет удовольствие пугать другие существа. Я видел, как они бросались на стаи рыб и на черепах — наверняка не в целях нападения, а просто чтобы попугать их.
Большие же акулы — я имею в виду акул длиной в три с половиной метра и более — не часто встречаются в рифах и обычно неторопливо плывут своей дорогой. При встречах с ними лучше всего вести себя спокойно. Обычно человек остается незамеченным, и акула плывет дальше. Ловцы жемчуга в Австралии ведут себя именно так. Один из них рассказывал мне, как он раз сидел задыхаясь, но тем не менее неподвижно, уцепившись за коралл, пока не исчезла кружившая вблизи большая акула.
Если акула вас заметила и приближается с намерением напасть, ни в коем случае нельзя проявлять страх. Если вы поспешно уплываете, то в самом деле обращаете на себя внимание многих акул и пробуждаете их охотничий инстинкт. То же ведь наблюдается и у наземных хищников. Еще во время наших первых встреч в Карибском море в 1939 году мы обнаружили, что можно обратить в бегство даже больших акул, если не мешкая поплыть на них. Акула привыкла к тому, что другие животные спасаются от нее бегством. Если чужое существо, человек, направляется к ней с намерением напасть, она сама может испугаться и обращается в бегство.
Тогда же мы сделали открытие, что подплывающих акул можно отпугнуть с близкого расстояния криком под водой. Над этим много смеялись, однако подводные охотники с успехом пользовались нашим средством в различных морях мира. В 1943 году оно спасло жизнь трем морякам немецкой подводной лодки у западноафриканского побережья. Когда на них напали акулы, они в последнюю минуту вспомнили мои советы, и им удалось, держа головы под водой и испуская крики, отогнать акул. В официальном докладе американских Военно-воздушных сил «Летчик против моря» на основании накопленного опыта всем упавшим в море летчикам подводный крик рекомендуется в качестве важнейшего защитного средства от акул.
Правда, мы установили, что есть и исключения. Например, акулы того вида, с которым нам предстояло познакомить»: позже на Азорских островах, вообще не реагируют на крик. В некоторых местах, например в водах греческих островов, акулы мало чувствительны к крику. По нашим наблюдениям в 1942 году, чувства рыб притуплены там взрывами, так как рыбаки применяют динамит. То же может быть и с теми акулами, которые обитают вблизи открытых пляжей и привыкли к человеческим голосам, или же с теми, которые следуют за кораблями и привыкают к шуму винта.
Кроме того, все акулы изменяют поведение, как только в воде появляется кровь. Почуяв кровь, акула теряет обычную трусливость и нерешительность и становится явно неспокойной. Ее движения нервны и, по крайней мере, вдвое быстрее, ее реакцию уже нельзя предусмотреть. Однако и в таких случаях акулы могут медлить с нападением; об этом свидетельствуют сообщения потерпевших кораблекрушение или упавших в море летчиков, которые долго находились в воде, при этом иногда часами и даже днями их преследовали акулы. Один американский офицер, чей эсминец был потоплен у Гуадалканала, рассказывал, как акулы откусывали от него небольшие кусочки (- как это гуманно с их стороны! Хотелбы посмотреть, многоли от него осталось. – germiones_muzh.). Они постоянно сопровождали его, тем не менее между отдельными атаками лежали промежутки десять-пятнадцать минут.
Еще более поразительно сообщение эквадорского летчика, которого носило по морю более тридцати часов, причем два его спутника умерли и были съедены акулами. Целый день акулы кружили так близко от него, что он неоднократно касался их ногами, и тем не менее не был укушен.
Мы не можем судить о защитном средстве против акул (уксусно-кислая медь), разработанном американскими военно-воздушными силами, так как мы применяли его так мало, как и железные клетки. Оно может представлять известную защиту для потерпевших кораблекрушение, но для подводных охотников, которые зачастую подвергаются нападению, когда держат в руках трепещущую рыбу, его действие кажется мне проблематичным. Акулы мчатся в этом случае так стремительно, что их едва ли может остановить какой-либо запах, в частности запах ацетата меди.
Так как теперь подводными спусками занимается большее число людей, акулами начинают интересоваться самые широкие круги. Часто из рассказов трудно определить, каком именно виде акул идет речь. Существует около ста paзновидностей акул, и только восемь или девять из них опасны для человека. В «подводных боях», которые можно увидеть в кинофильмах, участвует обычно акула-нянька, совершенно безобидное животное, похожее на опасную акулу, но никогда еще не причинившее вреда своей маленькой пастью ни одному человеку.
Невероятно, чтобы при помощи кинжала — как бы остро отточен он ни был можно что-либо сделать с действительно опасной акулой. Рассказы о местных жителях, которые якобы вспарывали брюхо нападающей акуле, необходимо принимать всерьез в такой же мере, как и сказку о страусе, который прячет голову в песок (- насамом деле он всеже прячет. Чтоб выгнать паразитов. – germiones_muzh.).
Если нападающая акула настолько близко, что можно применить кинжал, вряд ли вообще есть шансы на спасение. К этому следует прибавить, что кожа больших акул очень жесткая, а сравнительно маленькое сердце защищено хрящами.
Я считаю схватку с акулой делом безнадежным, и если даже удастся тяжело ранить ее, то это еще не все. Во-первых, ее судороги и кровь привлекут других акул, а во-вторых, она невероятно живуча.
В одном достоверном рассказе сообщается о крупной синей акуле, которую смертельно ранили большим ножом во время разделки туши кита в воде. Тем не менее она продолжала жадно отрывать от кита куски мяса, пока внезапная смерть не настигла ее, и она камнем пошла ко дну.
Подходящее оружие — копье или палка с железным наконечником, которую можно держать между собой и животным. И Кусто, и участники прибывшей на год позже него итальянской экспедиции Вайлати признавали такие палки подходящими, если только не приходится иметь дело сразу с несколькими акулами.
Еще ныряльщики-профессионалы заметили, что акуле совсем не нужно переворачиваться на спину, чтобы укусить. Утверждение, что акулы не опасны на мелководье, так как им не хватает места, чтобы перевернуться на спину, опасное заблуждение. В тропиках, особенно под вечер, к побережью подходят даже большие акулы. Во многих проверенных случаях купающиеся дети и собаки подвергались нападению акул на мелководье.
Сказка также и то, что акулы следуют за кораблем, если на борту находится труп. Они действительно следуют за ним, но не потому, что в одной из кают лежит мертвец, а из-за пищевых отходов, которые повар выбрасывает за борт. При похоронах на море тело зашивают в крепкую парусину и, снабженное тяжелыми гирями, сбрасывают за борт. Едва ли можно допустить, что акулы могут что-нибудь сделать с таким быстро погружающимся в глубину свертком.
Очень опасно прыгать с борта в воду в районах, где водятся акулы, привыкшие хватать отбросы. Один житель южных островов (- гаваец. Делобыло в Торресовом проливе. – germiones_muzh.) по имени Трикл, прыгнув в воду, попал головой прямо в раскрытую пасть акулы-молота. К счастью, акула не смогла откусить ему голову. Зато Трикл хладнокровно нащупал глаза животного и надавил на них. Акула отпустила его, и Трикл был спасен. Теперь он показывает свои страшные шрамы за плату.
Весьма неприятная встреча с акулой произошла у меня в то время, кода мы перевели нашу базу из Суакина в Порт-Судан. Отсюда мы исследовали близлежащие рифы. В то утро мы направились к расположенному в одиннадцати милях атоллу Санганеб.
Нас сопровождал Билл Кларк, торговый агент из Порт-Судана. Он был страстным охотником и с удовольствием отправился с нами в свободное от службы время. Когда мы прибыли около девяти часов к Санганебу, у нас в лодке было уже несколько больших рыб.
Мы остановились у длинного деревянного мостика, соединявшего круто падающую рифовую стену с построенным на рифовом плато маяком. Пока мы поднимались на маяк, чтобы заснять сверху несколько кинокадров, Билл поехал с Ксенофоном дальше, к северной оконечности атолла. Мы видели, как оба они усердно ловили там рыбу. Возвратились они шумные и веселые. Ровно за полтора часа Билл поймал двадцать три рыбы общим весом около двухсот шестидесяти фунтов. Я попросил у него несколько самых больших, разрезал их на куски и бросил с конца причала в море. Сторожа маяка рассказывали нам о двух акулах-молотах, которые часто появлялись, когда они выбрасывали в море отбросы. Много лет моей заветной мечтой было заснять на кинопленку акул-молотов. Я надеялся привлечь их запахом крови, но вполне сознавал, что при этих обстоятельствах нырять было небезопасно.
Мы договорились, что за мной никто не последует. Через полчаса я погрузился с кинокамерой под воду и медленно опускался в глубину, почти вплотную к отвесной стене. Наверху, у верхнего края стены, который выходил к самой поверхности, на животе в мелкой воде лежали Лотта и Лео и следили за мной. Немного в стороне, возле черного контура выступающего причала, парил силуэт нашей лодки, а рядом — светлый круг с черной тенью внутри — Ксенофон, который смотрел мне вслед через стеклянное дно ящика для наблюдений.
Точно под причалом на глубине двенадцати метров плыла черноперая акула длиной в добрых три метра. Она хватала там кусочки мяса, зацепившиеся за кораллы. Подо мной стена круто обрывалась в бездну. Не было и следа акул-молотов. Я выбрал на глубине четырнадцати метров выросший на выступе стены коралловый куст и уселся на него верхом.
Вскоре акула заметила меня, обеспокоено подплыла и смотрела. В трех метрах она повернула и уплыла, но, проделав круг, вернулась опять. И снова в трех метрах от меня провернула. Так повторилось еще четыре или пять раз. Эта акула была идеальным объектом для киносъемки. Она постоянно приближалась к камере спереди, а когда уплывала, было достаточно времени, чтобы снова завести пружину.
Я сидел немного боком, сосредоточив все внимание на акуле, как вдруг что-то заставило меня повернуться.
Прямо за мной стояла большая акула.
Она приблизилась вплотную ко мне с другой стороны, проплыв у самой стены. По форме и окраске я с первого же взгляда определил, что это такое.
Это была белая акула — «белая смерть».
Обычно они обитают в открытом море и редко подходят к берегу. Какое-то мгновение я смотрел на приближавшуюся широкую голову. У рта акулы была напряженная, злая складка. Молниеносно пронеслись вереницы мыслей. Копье висело за спиной, но сейчас в нем не было никакого смысла; оно было длиной в два метра, а акула уже находилась в полутора метрах. Я закричал и замахал руками на агрессора. Пасть приближалась спокойно и неумолимо. Акула имела явное намерение откусить от меня кусочек. Возможно, она приняла меня за кусок мяса, застрявший среди коралловых кустов. В ее пасти, верно, сохранился еще вкус крови от недавней пищи.
Среди множества мыслей, сверливших мой мозг, была одна, поразившая как гром: чтобы защититься, у меня оставались одни лишь голые руки!
Ни в коем случае нельзя было ударять акулу по носу. Тогда она просто отгрызла бы мне руки. Лишь когда нос акулы был совсем рядом, я ударил ее правой рукой по жабрам. Это, конечно, не причинило животному боли, но неожиданное прикосновение испугало его. Я почувствовал движение воды, тело повернулось на месте, и акула уплыла.
Сделав круг, она появилась снова. Тогда я схватил гарпун и ударил акулу в голову. Острие слегка проникло в кожу, но, сделав круг, она опять вернулась. Тут я заметил, что другая акула — та, которую я снимал, — сейчас тоже нападет на меня.
Со всей силы я вывернул копье и попал в нее. Потом повернул оружие назад — и попал в другую. Однако я не мог отражать нападение одновременно с обеих сторон. Двухметровое древко было слишком длинным. Большое сопротивление воды не давало возможности быстро поворачивать его туда и сюда. Мне оставалось только одно, самое опасное — бегство.
Я понесся вверх вдоль стены так быстро, как только мог. Акулы колебались лишь мгновение, затем стремительно погнались за мной. Я удерживал их на расстоянии своим гарпуном. При этом бегстве я должен был смотреть только вниз и поэтому дважды сильно ударился спиной и плечом о выступающие кораллы. Наконец, я был наверху — прямо возле Лотты и Лео. Я потащил их за собой на мелководье. Акулы были совсем близко. Они задержались у обрыва и возбужденно плавали взад и вперед.
Мы ожидали их нападения, держа копья перед собой. Но они только угрожающе посматривали на нас и затем успокоились. Белая акула сделала еще один круг, потом скользнула вбок. Другая поплыла в противоположном направлении.
С дрожащими коленями вылезли мы на мостик. Если бы вода стояла выше, приключение могло кончиться плохо. Мы встретили здесь акулу, имеющую серьезные намерения. Вторая напала на меня, по-видимому, чтобы отобрать добычу у первой. То же наблюдается у собак, если одна из них находит кость. На этот раз я сам едва не оказался костью.
С тех пор я никогда не встречал большую белую акулу. Я читал во многих сообщениях ныряльщиков о их встречах с белыми акулами, однако не уверен, что во всех случаях это действительно были они.
Если все белые акулы ведут себя так, как встреченная мной, то нужно в самом деле быть начеку.
Кроме того, наше приключение показало, что палка не должна быть слишком длинной. Метр двадцать — идеальная длина.
Опасны акулы или нет? Приведенный здесь случай — исключение среди более чем тысячи встреч с большими акулами. Но он показал нам, что никогда нельзя чувствовать себя в полной безопасности, что очень неосмотрительно нырять, если в воде распространен запах крови, и что всегда и везде нужно быть готовым к любой неожиданности.

ГАНС ХАСС (1919 - 2013. австриец, пионер дайвинга). МЫ ВЫХОДИМ ИЗ МОРЯ

кудрявый шлем со златой бородой императора Карла V (мастер Филиппо Негроли, Милан, 1533)

среди других парадных оружейных драгоценностей, созданных миланской династией мастеров Негроли для западных монархов, обращает на себя внимание свежестью художественной идеи и лаконичностью исполнения этот шлем-арме для императора Священной Римской империи германской нации Карла V.
Откованный максимально точно по форме человеческой головы из светлого железа (рыцарские доспехи из стали не делались - только фурнитура), шлем покрыт по куполу и подбороднику чеканкой выпуклых "барашками" золоченых кудряшек. Из них выглядывает внимательное железное ухо. Под "усами" выкованы "губы": подыми забрало - и твой собственный нос над ними встанет "на своё место"...
В эпоху барокко оружие пестро покрывалось тяжелыми маскаронами античных героев и чудовищ, контрастными по отношению другдружке травлением-воронением-таушировкой, коврами аллегорческих символов, орнаментами. Ничего такого здесь нет, идея и решение оригинальны и просты. - Это второй шлем, сделанный молодым 23-летним мастером Филиппо Негроли. Молодому тогда, 33-летнему императору и королю Кастилии и Арагона - Карлу Габсбургу.
Император несмотря на хромоту и заикание был опытный турнирный боец, принимал участие в сражениях и рисковал выступать перед своими испанскими подданными на корриде. А вот золотых кудряшек не имел - волосы у Карла были прямые (я даж думал прежде, что брюнетистые. Но нет - на ранних портретах видно, что шатен).

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - IX серия

ПЛАНЫ САВЕЛОВА
Марфа Николаевна была солисткою русского хора и пользовалась особым расположением одного богатого семейного старичка, который к ней мог заезжать только до пяти часов дня, то есть в такое время, когда находился ему предлог вообще бывать в городе.
Тем не менее ходили слухи, что денег для предмета своих ухаживаний он не жалел и давал ей не только раз навсегда аккуратно выплачиваемую ежемесячную пенсию в количестве пятисот рублей, но еще и не отказывал в подарках.
Занимала она целый домик-особняк в переулочке, прилегающем к людной улице, и жила, ни в чем себе не отказывая.
Когда к ней внезапно нагрянула компания, она сама вышла в переднюю и, увидав Огрызкова, которого знала уже давно за человека добродушного, приняла и друзей его очень весело.
— Вы только извините нас, — сказала она, смеясь, — мы сидим за обедом. У меня собрались сегодня все свои.
— Стало быть, добрые знакомые? — не совсем точно понял ее Сергей Сергеевич.
— Нет, по крайней мере, не все, — ответила она. — У меня родные.
— Мы, может быть, не кстати? — спросил Степан Федорович Савелов.
— Напротив, я очень рада.
Из обширной передней перешли в зал с колоннами. Дом напоминал старые помещицкие городские особняки. За большим обеденным столом, поставленным посреди комнаты, сидела компания, в которой преобладали женщины. Двух из них, впрочем, знал Огрызков по хору. Одну из них прозвали Ромашкой, потому что она пила с такою легкостью всякое вино, будто оно было не пьянее ромашки. Другую же прозвал он сам Кисой, по сходству ее манер с нежащейся кошечкою.
Затем тут сидела уже немолодая и даже с сединою брюнетка, видимо когда-то очень красивая; еще одна бабеночка, похожая на портниху, и два кавалера: совершеннейший старик с бритою бородою и с усами, белыми как серебро, и юнец, вольноопределяющийся пехотного полка, мальчик некрасивый, весь в прыщах и неуклюжий до того, что не знал — встать ли ему при входе военного гостя (- полковника, который был вчисле компании. – germiones_muzh.) или продолжать сидеть.
— Руки по швам, — скомандовала шутливо Марфа Николаевна и тем выручила обе стороны из неловкого положения.
Гости остановились в поклоне перед обществом, а общество разглядывало их, видимо думая: «Неужели нам помешают?»
Но и тут Марфа Николаевна нашлась; она громко сказала:
— Господа, прошу без церемоний. Кто желает кушать, милости просим к столу, у меня сегодня пельмени. А кому не угодно, пожалуйте в гостиную.
Полковник и Савелов перешли в следующую комнату, где тотчас же удобно расположились на диване и закурили.
Огрызков остался.
— Чудная вещь пельмени! — воскликнул он с такою искренностью, что даже Киса обратилась к нему с предложением:
— Садитесь в таком случае и покушайте с нами.
Ему дали место между Кисою и хозяйкою дома.
— Но я прямо из-за стола, — отнекивался он. — Правда, мы давно кончили завтрак и только потягивали коньяк…
— Тем более, — убеждала его и хозяйка дома, придвигая ему прибор.
Он кланялся через стол Ромашке, и та весело и радушно отвечала ему.
В доме замечалось довольство, и стол был накрыт обильно. Рябиновая и столовая водки закусывались икрою, ветчиною и еще какими-то копченьями. Миска с горячими пельменями была уже подана, и разливательною ложкою вооружилась старуха брюнетка.
— Вот так, Саша, займись-ка ты хозяйством, — одобрила ее намерение Марфа Николаевна.
Та что-то проговорила по-французски, видимо желая щегольнуть перед гостем. Но все почему-то расхохотались.
— Ну, уж зажаргонила! — сказала Марфа Николаевна. — Помешана она у меня на парле франсе.
— Что ж тут удивительного? — отозвалась старуха.
Но Огрызкову уже налили водки, и обе его соседки, одна справа, другая слева, тянулись чокнуться с ним.
Через минуту он добросовестнейшим образом уписывал наравне со всеми остальными пельмени.
— Перчику бы, вот только что! — сказал он.
Киса ему поперчила пельмени, но слишком усердно, и снова поднялся хохот. Каждое слово возбуждало здесь, в этом непринужденном обществе, смех. Только старик и юнец вольноопределяющийся перешептывались между собою, что не мешало им поминутно чокаться: старик очищенной, а юнец сперва рябиновкой, а потом даже уж портвейном.
Портниха не ела.
Она жеманилась и уверяла, что луку не переносит. Это возмущало Марфу Николаевну, и она не без раздражения несколько раз повторила:
— Пельмени без луку не делаются, я, по крайней мере, еще никогда не видала.
Из гостиной пришли смотреть, как уписывает Огрызков.
— Присоединитесь, — еще раз предложила им Марфа Николаевна.
И полковник и Савелов молча поклонились, но не сели.
За пельменями последовали рябчики, и вскоре все встали из-за стола. Старик и вольноопределяющийся совсем куда-то исчезли; остальное же общество собралось в гостиной. Появились на столе фрукты, потом черный кофе и две бутылки: одна с коньяком, другая с бенедиктином (- сладкий ликер. – germiones_muzh.).
Старая брюнетка хватила рюмку и ушла в зал. Через минуту оттуда раздались звуки вальса из «Мартина-рудокопа».
Мотив, заигранный, но все же прекрасный, еще нравился. Компания воодушевлялась. Некоторые пошли туда.
Одна портниха держала себя глупо и все время жестикулировала перед лицом своими чрезвычайно грязными руками. Она всем надоела и только одна во всем обществе этого не замечала.
Киса жмурилась, посасывала виноград и все больше завлекала Огрызкова. Он потянулся чокнуться с Марфою Николаевною и многозначительно проговорил:
— Благодарю вас.
— За что?
— Да уж дайте ручку поцеловать. Неужели так и не догадываетесь за что?
Она взглянула на смеющуюся Кису и также многозначительно ответила ему в тон:
— Да, вот что, понимаю!
Савелов льнул больше к той, которую прозвали Ромашкой. Она была веселее всех остальных и вскоре предложила ему протанцевать тур вальса.
Полковник хлопал глазами и хлопал рюмку за рюмкою действительно доброго коньяку.
Киса тоже захотела танцевать, но не верила, чтобы толстый Огрызков мог сделать хоть один тур. Он принял вызов, и оказалось, что танцевал прекрасно. Все были поражены и стали его мучить. Становилось жарко. Надо было отдохнуть. Марфа Николаевна запела, и все смолкло. Мощный, богатый, грудной голос звучал сильно и страстно. Ее слушали с наслаждением, и здесь, в кругу знакомых, у себя дома, она пела еще лучше, непринужденнее, нежели там, у себя в хору.
Но вдруг она вспомнила о времени. Было пора одеваться. Все стали ее умолять не ехать, спеть еще.
— Что вы, что вы? — воспротивилась она. — Этого я сделать не могу. Служба прежде всего.
Оглянулись. Кисы уже не было. Оказалось, что она ушла тоже переодеваться, так как от хористок требовалось появление на месте не позже десяти часов.
Оставались портниха да старая брюнетка — таперша. Ромашка ушла вслед за Марфою Николаевною, так как состояла при ней чем-то вроде адъютанта.
Сразу стало скучно, и компания, поговорив немного, разъехалась.
Огрызкову хотелось потащить своих приятелей к Омону (- кафешантан Омона. Там, наверное, и пели хористки. Довольно блядское местечко - неудивительно, что ханжа Савелов с полковником несели с ними за один стол. – germiones_muzh.), но те не согласились, в особенности по нежеланию Савелова.
В самом деле, Степан Федорович был озабочен и если на время поразвлекся новинкою в этой странной обстановке, то, едва прекратилось общее веселье, вернулся снова к своим думам о Зинаиде Николаевне Мирковой и победившем ее сердце Хмурове.
Он уехал с полковником к себе домой и приказал подать крепкого чаю. Он сознавал, что пил в этот день слишком много: голова отяжелела, но хотелось поговорить по душе, и лучшего собеседника или, по крайней мере, слушателя ему нельзя было найти.
Полковник питал к Степану Федоровичу Савелову чувство самой прочной дружбы, основанной на незыблемом закале военного товарищества, то есть товарищества самого прочного, по правде говоря.
Характер Савелова отчасти отражался и в обстановке его квартиры. Все в ней было прилично, чисто до безукоризненности, и каждый предмет высматривал столь же прочным, как и он сам. Тут были все кругом вещи солидные, массивные и притом ценные. Не было излишних безделушек, и по первому взгляду легко было бы заметить отсутствие женщины в этой квартире.
Когда отданное слуге приказание было исполнено, друзья удобно развалились каждый в угол огромного дивана и, попивая дорогой ароматичный чай, завели беседу.
— Меня более всего возмущает, — говорил Савелов, — что люди честные и порядочные, каковым, несомненно, надо считать Огрызкова, так легко относятся к своим знакомствам. Мало того, они сами даже будут знать за человеком всякие мерзости и все-таки будут продолжать дружить с ним на милом основании, что не пойман, стало быть, и не вор.
— Очень просто, — ответил полковник, отхлебнув большой глоток из своего стакана.
— Неопровержимо доказать, что красавец этот Хмуров не что иное, как шарлатан, я, правда, еще не могу, — сказал Савелов, — но я это чувствую самым непоколебимым образом.
— Чего говорить, бродяга! — согласился полковник. Помолчав немного, он спросил:
— Почему только этот человек тебя особенно беспокоит?
— Как почему?! Ты меня, брат, удивляешь! Разве тебе не ясно, куда он метит с Мирковой?
— Ну, а тебе-то что?
Хладнокровие полковника, давно известное Савелову и даже нравившееся ему, на этот раз почему-то его раздражало. Он спросил:
— Имеешь ты представление о том, что такое Зинаида Николаевна Миркова?
— От тебя же много слышал, — ответил по-прежнему спокойно полковник.
— Хорошо-с. Теперь скажи мне, что, по-твоему, может произойти, если в доверие к такой женщине вкрадется негодяй?
Полковник молчал и глубокомысленно курил папиросу.
— Такой гусь, — продолжал Степан Федорович, — не задумается обобрать ее и испортить ей всю жизнь, тогда как она могла бы и другим дать счастье.
Полковник взглянул на приятеля, улыбнулся и сказал:
— Например, тебе.
— Какие ты глупости говоришь! — воскликнул Савелов. — Почему это непременно со мною, а не с другим? Мало ли порядочных людей, и уж, во всяком случае, более достойных счастия, нежели такой авантюрист?
— Согласен. Но напрасно ты только со мною в жмурки играешь. Если я тебе и не особенно помогу, то уж ни в каком случае не помешаю. Говори-ка прямо все начистоту.
— Ну так слушай же, — с какою-то особою решимостью последовал его совету Степан Федорович. — Да, я не считаю нужным от тебя скрыть, что на Миркову я давно смотрю как на олицетворение именно той женщины, которую бы я желал сделать моею женою.
— Дело хорошее!
— Да. Но совсем не потому только, что она так богата. Нет, конечно, состояние ее счастью не должно вредить…
— Не должно! — подтвердил весьма серьезно полковник.
— Но не оно играет в моем выборе первостепенную роль. Я давно присматривался к Зинаиде Николаевне, давно она мне нравилась, и, переселясь во флигель ее дома, я, так сказать, не терял ее из-под самого бдительного надзора. Я могу поручиться за эти два года, что ни единой мало-мальски подозрительной интрижки у нее не было и что она, за все время своего вдовства, вела себя безукоризненно.
— Большая редкость по нынешним временам.
— Тем более заметь, — продолжал Савелов, — что она вполне свободна и во всех отношениях совершенно независима!..
— Делает ей честь.
— Ну да, конечно, а мне делало удовольствие. Я последнее время уже чаще стал с нею видеться и даже пробовал изредка намекать, все шло прекрасно, как вдруг в один месяц, даже менее того, все изменилось. Она встретила этого Хмурова и совершенно потеряла голову. Она себя компрометирует с ним, и я не могу поручиться, не зашли ли они уже слишком далеко.
— Печальная история.
И оба приятеля задумались. Савелов встал с дивана и зашагал длинными шагами по кабинету, точно размеривая ковер, а полковник продолжал курить, усиленно затягиваясь, и следил за ним взором. Молчанье продолжалось довольно долго. Наконец первым прервал его полковник.
Он спросил:
— Но скажи, пожалуйста, в чем именно ты подозреваешь Хмурова?
— Хмурова? — откликнулся Савелов и встал перед приятелем, точно остановленный сильным электрическим током. — Да во всем я его подозреваю. Нет такой гадости, на которую бы этот человек не был способен.
— Ну, погоди, не увлекайся…
— И не думаю даже. Начать с того, что его средства к существованию крайне загадочны.
— Может быть, в карты играет? — спросил полковник.
— Не знаю, не думаю, а впрочем, все возможно. Два года он в Москву не показывался и говорит, что был в Петербурге, между тем я слышал, будто бы там он чуть с голоду не умирал.
— Погоди, об этом обо всем можно навести справки; надо в самом деле проверить, что за тамбовский помещик такой?..

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)