October 22nd, 2018

ОБЛАВА НА СЛОНОВ (Индонезия и Малайзия, кон. XIX в.). - II серия из двух

…когда мы приблизились, старый самец повернулся и посмотрел на нас. Остальное стадо стояло неподвижно, ожидая его первого движения. Ни один не издал ни малейшего звука. Медленно мы стали продвигаться среди них. Вожакам было внушено начать ловлю с самок и детенышей: обыкновенно в девяти случаях из десяти молодые слоны первые начинают панику и кидаются в разные стороны.
Я приказал следующему за мной погонщику начать со старого самца, который теперь стоял подняв голову, навострив уши, глухо ворча. Он был в бешенстве. Заворочал головой, сильно постучал хоботом о землю и резко протрубил. Мы пробились среди остального стада. Я говорил раздельно, пониженным голосом, отдавая приказания тому погонщику, который должен был работать вместе с моим. Постепенно нам удалось окружить слона с двух сторон. Я тихо сказал ближайшим погонщикам:
— Йага, диа мау бер-пранг! (Берегитесь, он будет драться!)
Перед схваткой со старым самцом я уже больше не мог обращать внимания на остальных. Мне оставалось только надеяться, что они исполнят все мои указания.
К этому времени круг загонщиков приблизился к нам. Они стояли с вытаращенными глазами, готовые каждую минуту взобраться на дерево в случае, если бы началась паника.
Когда мы с двух сторон окружили старого самца, он вдруг повернулся и хотел вонзить свои клыки в того слона, который был налево от меня; но в одно мгновение, быстрее молнии, тот нанес ему сильнейший удар хоботом, заставивший его остановиться. В ту же секунду мой слон ударил его клыками в грудь. Я закричал второму погонщику, чтобы он повернул своего слона и заставил его драться. Старый слон одновременно и хрипло ворчал и трубил, бешенство и страх слышались в этих звуках, в то время как оба ручных слона без перерыва то вонзали в него клыки, то колотили его хоботами. Убедившись, что слон уже не в состоянии заметить того, что делается на земле под его ногами, я сказал моим охотникам: «Скорей слезайте, спутайте ему обе ноги, привяжите его к дереву!»
Ручные слоны, прижав головы к шее дикого слона, удерживали его, пока мои люди соскользнули на землю, накинули петли на его задние ноги и привязали его к дереву. Дело опасное, но оно потребовало всего нескольких минут. Сперва один, потом другой крикнули:
— Хабис, туан! (Готово, господин!)
Ручные слоны в последний раз хорошенько стиснули своего противника и отошли в сторону. Он рванулся за ними вперед и упал на колени, трубя от бешенства и ужаса и изо всех сил натягивая державшие его канаты. Но порвать сырой ратан невозможно.
Теперь я мог подумать и об остальном стаде. Наш самец был единственным, выказавшим воинственность характера; остальные сбились в кучу в полнейшем недоумении; это сделало их поимку легкой. Погонщики и вязальщики делали свое дело хорошо и быстро.
Загонщики начали пробираться ближе и тесниться к нам. Им хотелось видеть добычу.
Но я крикнул им: «Стоп! Не подходите близко и стойте смирно!»
Мне надо было осмотреть канаты и петли: убедиться, что все надежно. Связаны были все слоны, кроме четырех детенышей: они все равно не ушли бы от своих матерей. Когда я удостоверился, что ни один из пойманных слонов не сможет вырваться и освободиться, я позволил людям подойти ближе. Одного из ручных слонов я отправил обратно с донесением к Тунку-Безару. Я велел передать ему, что охота была очень успешна, и прибавить, что я не скоро еще попаду к нему, так как у меня очень много дел.
Наша добыча состояла из трех самцов и девяти самок, вполне взрослых, одного сосунка, одного пятилетка и двух слонят поменьше. Самки были приблизительно футов по семи с половиной высоты. Большой старый самец был ценным призом; клыки у него были длиной фута в четыре.
Я отправил людей вырубить часть деревьев. Надо было построить загон, чтобы в нем поместить слонов и некоторое время их тут и держать. Люди вырубали чащу своими парангами — короткими, прочными ножами (- паранг – это малайский мачете. – germiones_muzh.). Работа была тяжелая. Раньше чем они кончили ее, я скомандовал:
— Довольно работы на сегодня; пока диких слонов будут держать деревья. Домой!
Не было ни одного циркового парада, который мог бы сравниться с нашим торжественным возвращением в кампонг. Ручные слоны шли вереницей один за другим. За исключением моего слона, все они везли на своих спинах все количество людей, какое только могло там уместиться. Мой слон шествовал впереди всех, а перед ним в виде авангарда шли пешие охотники; они смеялись, пели, кричали и били в тамтам. Вся деревня высыпала к нам навстречу. В эту ночь не спал никто. Устроили целое празднество. Началось с роскошного пира: подали рис, рыбу, кур и как особое лакомство уток, жаренных на углях, причем вместо вертела служил сахарный тростник. Все это приготовили женщины. Они и прислуживали, но принимать участие в трапезе вместе с мужчинами им не дозволялось. Тунку-Безару и мне подавали первым. Мы сидели на циновках на корточках. Нашу еду подавали на тарелках: их привез с собой Большой Принц. Особе его ранга не подобало есть с листьев, как ели остальные пирующие. Впрочем, ел он руками, в этом не было ничего необычайного. Он ловко скатывал из риса шарики и отправлял их себе в рот. Я сам научился этому искусству после долгой и усердной практики. Дичь и птиц мы раздирали руками и обгладывали кости. Никогда я не ел ничего вкуснее! Пили мы воду и чай из кокосовых чаш, спиртных напитков никаких не было. После трапезы началось пение. Один особенный мотив пели всю ночь напролет. Голоса поющих повышались и понижались в бесконечно монотонном однообразии. Большой Принц объяснил мне, что это была любовная песня. Мне после трудной работы это казалось каким-то с ума сводящим жужжанием.
На следующий день тридцать человек под наблюдением старейшины отправились обратно на место поимки слонов, чтобы окончить вырубку чащи и построить загоны для стада, в которых животные будут содержаться и приручаться.
Тунку-Безар непременно хотел видеть мою добычу, но вместе с тем ни за что не хотел ехать на слоне. Он был грузный человек и не слишком подвижный: пройти пешком это расстояние для него также было бы немыслимо. Поэтому я постарался наспех устроить два паланкина. Из бамбука сплели два грубых кресла и привесили их к двум параллельным шестам. Такие паланкины употребляются в некоторых местностях Китая. Я выбрал шестнадцать человек носильщиков — по восьми на каждого из нас, причем восемь самых сильных для Тунку. На сиденья положили подушки. Носильщики двигались легко и быстро. Легкое покачивание было даже приятно, и Тунку решил, что я изобретательный человек.
Когда мы пришли на место, Тунку был изумлен количеством пойманных животных и проделанной за такое короткое время работой.
Почва под деревьями, к которым были привязаны слоны, была вся взрыта и истоптана. Все они натягивали свои канаты, ревели, испускали трубные звуки и гневное ворчание. А детеныши гуляли тут же, совершенно невозмутимо и безмятежно.
Тунку слез со стула и протянул одному из маленьких банан. Тот жадно съел его. Тогда Тунку попросил подать ему вареного риса. Ему принесли рис, и он стал кормить с ладони слоненка. Слоненок, очевидно, находил эту новую пищу восхитительной. Большой Принц был счастлив, как ребенок.
— Смотрите! — восклицал он. — Он думает, что я тоже слон! Он доверяет мне!
Может быть, это было и так, но мать слоненка не разделяла этого доверия. Она испустила предостерегающий крик, обращаясь к своему детенышу. Он не обратил на это ни малейшего внимания.
Но больше всех очаровал Тунку сосунок, которому он принес молока и в ведре размешал его с теплой водой, потом окунул хобот слоненка в молоко и затем сунул ему в рот. Слоненок наполовину понял в чем дело. Он обсосал хобот, но вместо того чтобы проглотить жидкость, выпустил ее опять через хобот и обрызгал принца. К счастью, тот снял свой баджу и стоял в одном саронге и широких китайских шароварах. Молоко потекло по его коричневому телу.
— Смотрите! — воскликнул он. — Он думает, что у меня тоже шкура.
Я никогда еще не видел его в таком восхищении. Он отвел меня в сторону.
— Я думаю, — сказал он, — что слоненок смешнее обезьянки, если бы подарить его Асай, это прогонит от нее все печальные мысли.
— Верно, — согласился я. — Это смех на четырех ножках. Он по условию принадлежит мне. Но первым идет султан. Если он позволит, чтобы слоненка получила Асай, он будет ее.
— Отлично, — ответил он, — там посмотрим!
Тем временем тридцать человек, которых я послал утром на работу под наблюдением старейшины, трудились вовсю. Некоторые из них распиливали срубленные деревья на бревна для постройки загонов, другие собирали пальмовые листья для «атапа» (крыши), а десяток малайцев заготовляли кокосовые орехи, мягкую кору и банановые растения на корм слонам.
Работа шла так хорошо, что я оставил их под надзором старейшины и вернулся в кампонг с Тунку-Безаром. Я объяснил ему, что пройдет по крайней мере неделя, пока мы устроим животных в их помещениях. Он решил не дожидаться этого, а возвратиться в куалу на следующий день.
Я был в числе провожавших его на берег реки и присутствовал при торжественном отплытии принца и его дам.
— Саламат джалан! (Счастливого пути!) — долго кричали мы им вслед.
Асай на прощание крикнула:
— Когда вы мне привезете моего слоненка?
— Ини мингто (На будущей неделе), — ответил я.
Я отвечал несерьезно, да и она не принимала моего ответа буквально: просто она увозила с собой приятное ожидание.
Загоны были готовы, и я решил начать со старого самца и его первого перевести в закрытое помещение. Я нашел его в состоянии «воинственного безумия». Глаза у него были налиты кровью, и он не переставал угрожающе реветь. Он был слишком опасен для того, чтобы его связывать, опасен и людям и ручным слонам. Я счел лучшим оставить его привязанным к дереву еще на день-два и испытать на нем действие голода и одиночества…
Пока что мы загнали более спокойных животных в сараи. Для этого мы употребляли следующий способ: подводили двух ручных слонов к дикому; они с обеих сторон сжимали шею пленника в то время, как мы привязывали ему веревку к задней ноге. Только разъяренному старому слону мы сочли необходимым связать сразу обе задние ноги. Потом животное отвязывали от дерева. Десять или двенадцать человек держали веревку от задней ноги, и эта веревка должна была служить якорем в случае сопротивления. Один ручной слон шел впереди пленника, чтобы помешать ему кидаться вперед, другой — сзади, и с каждой стороны тоже шли ручные слоны. Ручные слоны подталкивали пленника и ударяли его клыками, а если он упрямился, то слон, шедший позади него, изо всей силы ударял его головой в зад, и тот невольно от толчка летел вперед.
В общем, со стадом справиться нам было совсем не трудно. Две или три самки попробовали бороться, но ручные слоны быстро усмирили их. Мать сосунка упиралась сильно. Людям пришлось колоть ее заостренными шестами, а шедшему за ней слону приходилось изо всей мочи толкать ее. Слоненок все это время веселился и играл: очевидно, вся процедура казалась ему очень занимательной. Когда все остальные животные уже находились в загонах, мы решили взяться за старого слона. Шел уже четвертый день, как он был пойман. Он был голоден и томился жаждой. Мы не давали ему пить. Он рвался и старался ударить всякого, кто подходил к нему. Слон то вставал, то падал на колени, рыл клыками землю и натягивал изо всех сил канаты, спутывавшие его задние ноги. Он совершенно изнемогал, и как это ни жестоко было, но я добился того, чего хотел: не мог же я рисковать жизнью моих людей. Я решил не действовать с ним наудачу и выждать, пока его ярость пройдет от усталости.
Я приказал поставить перед ним одного из ручных слонов, чтобы отвлечь его внимание, в это время два других слона набросились на него сбоку и свалили его на землю.
Он тяжело рухнул на землю, дыхание у него перехватило. Четверо людей бросились к нему с плетьми из ратана и били его минуты три. После этого слону дали подняться. Он, шатаясь, встал на ноги и стоял ошеломленный; его голова качалась из стороны в сторону. Я подал сигнал, и опять его свалили и начали бить. На третий раз, когда побои еще сыпались на него, он вдруг испустил рев, страшный рык, и уступил. С него довольно было наказания: сопротивление его было сломлено.
Я приказал, чтобы ему дали встать. Все его огромное тело тряслось, но по взгляду его маленьких глаз я понял, что вряд ли безопасно прибегнуть к обычному способу загона в сарай, и выбрал другой способ, более медленный, но и более надежный. Мы врыли в землю двойной ряд столбов, начиная от того места, где он стоял. Каждый был от другого на расстоянии обычного слонового шага — шесть футов в длину, и они чередовались в шахматном порядке.
К этим столбам привязали ноги пленника. Один ручной слон стоял впереди него, другой сзади. По сигналу люди быстро отвязали его левую переднюю ногу и правую заднюю, дернули за веревки и привязали их сразу к столбам, вколоченным на шесть футов впереди тех первых столбов. Проделав это, таким же способом передвинули на один шаг вперед его правую переднюю ногу и левую заднюю. Старый слон шел, сам того не желая. Хобот его качался взад и вперед, но он был слишком обессилен для того, чтобы управлять им по собственной воле. Он не переставал глухо рычать.
Через два часа слон очутился в крытом помещении. В земляной пол вколотили два длинных, тяжелых столба. Между ними поместили его голову, и затем столбы связали между собой верхушками. Столбы крепко держали слона позади ушей. У него не было ни сил, ни охоты сопротивляться. Под брюхом у него тоже привязали в длину шест, устойчиво прикрепленный снизу. Кроме того, поперек этого шеста укрепили еще две палки: одну позади передних ног слона, а другую впереди задних. В первый раз за всю его долгую жизнь он оказался беспомощным. Он мог приподнимать ноги и немного двигать ими взад и вперед, мог делать что хотел хоботом, но это и все. Лечь или сделать несколько шагов было невозможно.
Когда мы привели все в надежный порядок, его худшие мучения кончились. Ему налили питьевой воды в колоду, которую поставили прямо перед ним. Он жадно погрузил в воду свой хобот и выпил не отрываясь пятьдесят галлонов (пятнадцать ведер). Потом он начал обливаться водой, поливая из хобота себе спину и повизгивая от удовольствия. Это было началом его примирения с жизнью, довольно быстрого, по правде сказать. Ему набросали свежих банановых побегов, зеленой коры и кокосовых веток. Никогда еще ему не приходилось так пировать.
Тело его было сплошь покрыто ранами, но, кажется, они ему не очень докучали. Хоботом набросал он на них земли, чтобы предохранить их от мух; они начали уже заживать. Я приказал, чтобы его разодранную кожу натерли марганцевым кали, я начинал чувствовать к старику уважение и даже восхищение. Как все его сородичи, он уступил физическому страданию, но не так скоро, как обыкновенный слон…
Работа моя была в разгаре, как вдруг прибыл посланец с письмом от Джона Андерсона, находившегося в то время в Сингапуре. Он просил меня понаблюдать за отправкой морем партии животных, которых из Сиама надо было переправить в Испанию. Поручение было очень ответственное и важное. Я видел, что наш старейшина отлично справляется со слонами. Поэтому я поручил ему смотреть за животными во время моего отсутствия, чтобы люди хорошо кормили, мыли и вообще ухаживали за слонами и особенно заботились о маленьких слонятах.
Он дотронулся рукой до лба и сказал торжественно:
— Господин, с ними будут поступать как с единственными сыновьями!
Я решил отправиться в куалу и попросить Тунку-Омара поехать вместо меня присмотреть за воспитанием слонов; он был со мной во время моей первой охоты и хорошо знал, что делать с неприрученными животными. Прибыв в куалу, я прямо направился к султану. Он осыпал меня поздравлениями. Я ему рассказал все с начала до конца. Он хотел знать все подробности.
— Еще! — потребовал он. — Расскажи еще!
Я объяснил ему, что у меня очень мало времени, так как мне предстоит работа для сиамского правительства.
Это произвело на него сильное впечатление, но все-таки он не отпустил меня, пока я ему не повторил всего про старого слона, о котором Тунку сказал:
— Иту гаджа баньяк джахат: диа би-кин сюза (Этот слон очень плохой: он наделает беды).
Я уверил его, что животное никакой беды уже не наделает, что с ним справились и что это великолепный экземпляр. По-моему, ему было между сорока пятью и пятьюдесятью годами: я основывал свое мнение на его впалых висках и на том, как выглядели его уши. Они были очень откинуты назад и ободраны на краях, со многими рубцами — следами былых битв. Один из его клыков имел почти четыре фута в длину, а другой четыре фута два дюйма. Рост его был девять футов, восемь и три четверти дюйма, а весил он полных три тонны.
Я предсказывал, что он станет вполне ручным. Это предсказание блестяще оправдалось впоследствии. Я много раз видел старого слона перед моим отъездом в Америку. У него оказался кроткий характер, и он был совершенно доволен своей новой жизнью. Он сделался государственным слоном. Султан прозвал его Чантек-Куат, что в переводе значит «красивый и сильный». Надеюсь, что ему еще много лет предстоит «покрывать славой» государство Тренгану.
Он был единственным из всего стада, которого султан сохранил за собой. Остальные, кроме маленьких слонят, отошедших по уговору ко мне, были разделены между Тунку-Безаром, младшими принцами и наследником Раджа Муда, в то время тринадцатилетним мальчиком. Отец подарил ему двух слонов. С собственными двумя слонами он сразу стал необычайно важной особой.
В конце беседы я намекнул султану о желании Тунку-Безара получить маленького слоненка. Большой Принц, вероятно, уже подготовил почву у султана, потому что тот ответил мне:
— Этот малютка-слоненок просто околдовал его. Отдай ему слоненка.
И вот младенец из джунглей, когда его окончательно отняли от матери, проводил почти все свое время на террасе дома Тунку. Он бегал вверх и вниз по ступеням и визжал от удовольствия. Слоненок считался любимцем Асай, он как собачка следовал всюду за самим принцем. Тот играл с ним целыми часами и даже позволял ему входить в дом. Вероятно, «ребенок» в настоящее время уже вырос и лишился этой привилегии, так же как и своего мягкого красного ошейника из плетеного ратана, обернутого материей.
Тунку-Безар любил разговаривать со мной о слонах. Они чем-то притягивали его и занимали его воображение. Как-то он спросил меня:
— Но почему же, когда загоняют дикое стадо, слоны не стаскивают людей с ручных слонов? Ведь они ломают ветки деревьев, почему же им не сбросить человека на землю и не растоптать его, ведь они могли бы это легко сделать?
Этот вопрос я часто задавал себе сам. Я не могу на него дать ответа. Все, что я знаю, — это что человек, который сидит на спине ручного слона, остается посреди дикого стада в полнейшей безопасности.
Если бы это было не так, старый слон не выпустил бы меня живым, и эта история не была бы написана.

ЧАРЛЬЗ МАЙЕР. КАК Я ЛОВИЛ ДИКИХ ЗВЕРЕЙ

(no subject)

на щите скифских царей изображался золотой олень. Если зверь бежал - то это означало Солнце. А лежащее животное было матерью Солнца - великой оленихой, Матерью Землёй.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - VI серия

ПЛАН ПУЗЫРЕВА
если бы Иван Александрович Хмуров был в силах понять, какой ему давался в руки клад, то, конечно, он бы повел себя иначе и напряг бы все свои силы, все способности для сохранения его за собою.
Начать с того, что он не давал себе труда понять и оценить женщину, так сильно и доверчиво влюбившуюся в него.
Для него Зинаида Николаевна Миркова являлась только источником более или менее крупных денег, и пока она мечтала о закреплении их будущего счастия скорым законным браком, сам Хмуров ломал себе голову, каким путем выманить у нее настолько солидный куш, чтобы надолго себя вполне обеспечить от нужды и даже каких-либо лишений.
Он сознавал, что поступил опрометчиво, взяв у нее деньги, предназначенные на содержание приюта, но, уверенный в ее любви, он надеялся, что всегда сумеет заставить ее ждать отчета по этому делу.
С другой стороны, однако, Иван Александрович не понимал того, что с любящею женщиною лучший путь правда, и, напротив, давно изолгавшийся на поприще обмана и мошенничества, он в одной только лжи и находил свое спасение.
Зинаида же Николаевна Миркова принадлежала именно к тому разряду чисто русских дивных женских натур, которые умеют прощать любя. Но простить может подобная женщина прошлое человеку в надежде спасти его и привести на иную дорогу, а уж, конечно, не продолжение обмана там, где одною полною откровенностью все могло бы искупиться.
Если бы Хмуров, уверившись в ее любви, ей все бы сказал честно и прямо, если бы он ей открыл и тайну своего супружества да объяснил бы, что со старым, с прежним у него все порвано, то, конечно, Зинаида Николаевна нашла бы сама средства вернуть ему свободу и не отступилась бы от него.
Он же боялся противного.
Он верил только одному, а именно своей теории обмана, и вот почему полученная им в тот же день записка от Ильи Максимовича Пузырева его не на шутку перепугала.
Единственный человек в Москве, которому до мельчайших подробностей было о нем решительно все известно, — это Пузырев, и Пузырев, судя по тону своей записки, отомстит, если ему не отдать требуемой суммы.
Пока Илья Максимович никого не называл, можно еще было с ним бравировать, можно было улыбаться, так как не в полицию же ему идти с доносами о делах, в которых и сам принимал весьма живое участие. Но коль скоро ему удалось проведать, где именно кроется источник улучшения материального положения, — приходится идти на соглашение.
Не долго думая и сознавая себя побежденным, Хмуров послал за Пузыревым и, едва тот явился, запер за ним дверь на ключ.
— Это что же? — спросил, впрочем нисколько не смущаясь, Илья Максимович. — Уж не убивать ли ты меня собираешься?
— Не так глуп, — засмеялся Хмуров. — Я просто не хочу, чтобы нам помешали.
Он усадил гостя, сам сел с ним рядышком и вполне дружелюбным тоном заговорил:
— Напрасно ты угрожаешь мне. Надо тебе напомнить, что я принадлежу к разряду тех редких людей, которые в жизни решительно ничего не боятся по той простой причине, что самая смерть им тоже не страшна. Так изволишь ли видеть, милый ты мой и давнишний товарищ, твои угрозы тут ровно ни к чему, и относительно некой Зинаиды Николаевны Мирковой ты тоже не особенно удачно попал, так как я не более не менее как один из ее многочисленнейших знакомых, до частной и интимной жизни которых ей нет решительно никакого дела. Но, с другой стороны, я могу тебя поздравить. Да, тебе просто везет со мною или же мне везет с тобою. Дело в том, что сегодня утром я дал тебе последнюю мою сотенную, а два часа тому назад я встал из-за стола, где мы составили этакую легонькую «железную дорогу», с таким приличным выигрышем, что я в состоянии с тобою честно и до копейки рассчитаться. На, получай!..
Он выложил перед ним на столе заранее приготовленные девять радужных и продолжал все так же весело и дружелюбно:
— Ты видишь, когда у меня есть, я не заставляю себе напоминать. А насчет madame Мирковой это ты напрасно. Никаких особых или даже просто дружеских отношений у меня с сею дамою нет. И откуда ты только это взял, понять не могу!
— Не все ли тебе равно — откуда? — отозвался наконец Пузырев, прятавший полученные деньги в карман и решивший, что коль скоро приятелю угодно еще дальше с ним в прятки играть, то пусть уж так и будет. — Если она тебе чужая, то мне, стало быть, наврали, и бросим об этом толковать. Скажи мне лучше, желаешь ли ты получить на твою долю минимум тридцать тысяч рублей и — помни главное условие — совершенно для тебя лично безопасно?
— Странный вопрос!
— Это не ответ. Отвечай, пожалуйста, точно и вполне определенно. Повторяю еще раз: я говорю с тобою серьезно, и когда ты выслушаешь мой план, то поймешь, что для тебя лично во всем задуманном мною деле опасности нет ровно никакой.
— Интересно знать, в чем суть? — полюбопытствовал Иван Александрович.
— Так слушай же.
Пузырев придвинулся к нему еще ближе и, хотя в номере никого, кроме их обоих, не было, понизил голос и заговорил почти шепотом:
— Имеешь ли ты понятие об операциях страховых обществ на жизнь и смерть страхующихся?
— Кое-что слышал, но особенно никогда не заинтересовывался, — ответил Хмуров.
— Но тем не менее тебе, конечно, известно, что и я, и ты — мы можем застраховать себя лично в любой сумме и что сумма эта будет уплачена нашим правопреемникам немедленно после нашей смерти?
— Слыхал и это, но, признаюсь, не совсем понимаю, что же нам с тобою от всего этого за прибыль, если ни ты, ни я, во-первых, не застрахованы, а во-вторых, ведь и умирать не собираемся? — спросил в полнейшем недоумении Хмуров.
— Ты прав, — сказал все тем же шепотом Илья Максимович, — хотя если хорошенько вникнуть, то была бы и тут возможна весьма выгодная комбинация.
— А например?
— Пять минут тому назад ты утверждал, — продолжал развивать свою идею Пузырев, — будто бы потому ничего решительно в жизни не боишься, что тебе самая смерть не страшна. Если это правда…
— Подтверждаю еще раз, — гордо ответил Хмуров.
— В таком случае, — сказал, улыбаясь, Пузырев, — ничего не может быть проще. Ни ты, ни я, — мы смерти не боимся. И тебе, и мне жизнь без денег скучна и неприглядна. Оба мы застраховываем каждый себя во сто или в двести тысяч, смотря по тому, насколько у нас хватит наличных капиталов для первого обязательного взноса. Затем оба мы пишем на полисе право получения страховой премии в пользу пережившего, и тянем жребий. Кому досталась смерть, тот обязан в известный срок лишить себя жизни, а кому вынется жизнь, тот получит за товарища премию.
— Ты, кажется, смеешься надо мною? — спросил его Хмуров.
— И не думаю! Ведь ты сейчас говорил, что ничего не боишься?
— Да, но самоубийство… Извини, пожалуйста, у меня на это совсем особые взгляды, и я бы никогда, ни при каких обстоятельствах…
— В самом деле? — переспросил Пузырев. — Ну, брат, если пошло дело на откровенность, то и я никогда бы не решился. Но проект у меня совсем иной, при котором и ты, и я — мы оба не только останемся живы, но и невредимы вполне, да при крупных деньгах.
— То-то же! Я и сам думал, неужели тебе могла подобная чудовищная мысль прийти серьезно в голову?
— Вот видишь ли, в чем дело, — снова понизил Пузырев голос. — Я знаю одного несчастного, чахоточного. Жизнь ему спасти нет никакой возможности, но мы с тобою можем усладить или, так сказать, облегчить его существование за это последнее время, до его неизбежной и весьма даже скорой кончины.
— Ничего не понимаю!
— Так слушай же, а то, конечно, ничего не поймешь. Я со своей стороны совершенно здоров, и любое страховое общество меня примет без затруднения.
— А, вот в чем дело!
— Ну, подожди же! — остановил его Пузырев, желая во что бы то ни стало развить перед ним подробно свой план действий. — Существуют договоры, в силу которых страховое общество обязуется по смерти страхователя, когда бы она ни последовала, уплатить определенную капитальную сумму назначенному в полисе выгодоприобретателю или, за его отсутствием, наследникам страхователя.
— Понимаю.
— Слушай дальше. Этот способ страхования для нас с тобою самый выгодный, по той простой причине, что тариф по нем самый дешевый. Мне тридцать два года. С тысячи рублей приходится платить двадцать шесть рублей с копейками премии в год, да при отказе от участия в прибылях делается еще скидка двенадцати процентов. Таким образом, я вычислил, что за шестьдесят тысяч нам придется внести полугодовую премию в шестьсот девяносто с чем-то рублей. Понимаешь?
— Понимать-то понимаю, да можно бы было и еще в высшей сумме застраховаться! — сказал Хмуров, жадность которого уже пробудилась при одной мысли о возможности скорой наживы.
— Нет, нельзя! — ответил Пузырев. — Нельзя по той простой причине, что нужно время, нужны, стало быть, и еще деньги на жизнь. Теперь слушай дальше, что я еще придумал.
— Говори.
— Я давно метил на тебя, то есть на твое участие в деле, — продолжал Пузырев, — и я только выжидал удобного момента, когда ты где-нибудь раздобудешься деньгами, чтобы со мною рассчитаться за прежнее и свою долю расходов понести в будущем.
— Хорошо, положим, сейчас у меня денег на это хватит, что ж дальше?
— А вот что. Больной, о котором я тебе говорил, думает, что ты миллионер, уделяющий все свои огромные доходы на облегчение страждущего человечества.
— Это зачем же?
— Мне так нужно, — ответил Пузырев, — и ты сейчас поймешь зачем. Сегодня я ему сказал, что ты пока посылаешь на его нужды сто рублей, а теперь я вернусь домой и передам ему, что ты присылал за мною с целью предложить мне увезти его немедленно в Крым, на Южный берег, где еще здоровье его может быть спасено. Ты понимаешь, что мне же надо, едва застраховавшись, немедленно уехать как можно дальше отсюда.
— Но как же ты там все устроишь? — недоумевал Хмуров.
— Предоставь все мне. Твое дело внести деньги по тарифу за полугодие вперед. Полис же я передам тебе с моею бланковой подписью.
— То есть деньги мы внесем пополам! — сказал Хмуров.
— Нет, ты один.
— Это почему же?
— По той простой причине, что мне на мою тысячу рублей хватит и без того расходов.
— Какие же это?
— Как какие? Это мне нравится! А дорога вдвоем с больным в Крым, а жизнь там, а похороны, если он действительно скончается.
Хмуров призадумался.
— Да, — сказал он немного погодя, — конечно, ты прав. Но если там здоровье твоего больного поправится или развязка настолько затянется, что придется вносить и за второе полугодие? Что тогда?
— Что делать, — ответил Пузырев. — Я только одно знаю, что для этого нужно бы было сотвориться чуду. Он и теперь-то очень плох.
— Опять-таки, как бы слишком скорою кончиною не возбудить подозрения в страховом обществе? — заметил Иван Александрович. — Имей в виду, что тебя здесь будет свидетельствовать врач, и, когда получится удостоверение о смерти от чахотки, он прямо выскажет свое сомнение. К тому же сумма в шестьдесят тысяч все-таки довольно значительна, и общество попробует ее отстоять.
— Я все обдумал, — сказал Илья Максимович, — положись во всем на меня. Бывают случаи скоротечной горловой болезни, от которой умирали колоссы в какой-нибудь месяц или полтора. А там, по приезде, я его не сразу докторам покажу. Ну, да что тут говорить! Верь мне, если я тебе доверяю. По рукам, что ли?
— По рукам, отчего же? Дело, кажется, верное. Ты страхуешься, полис передается в мою пользу, там, в Крыму, ты всячески всех от больного отклоняешь, а когда он умирает, берешь свидетельство о смерти, как бы ты сам умер, и возвращаешься сюда с его бумагами…
— Только не сюда, меня могли бы узнать и накрыть.
— Одним словом, ты продолжаешь уже далее существовать на свете под именем твоего умершего друга, и Илья Максимович Пузырев раз навсегда вычеркнут из списка живых. Затем ты передаешь мне свидетельство о кончине твоей, и я с полисом иду в страховое общество получить шестьдесят тысяч, которые мы с тобою братски делим пополам. Дело блестящее, и я от него не отказался бы, мой милый и дорогой товарищ, если бы сам я сейчас не был на пути к крупной и еще более безопасной наживе.
— Ты отказываешься?
— Наотрез.
Этого Пузырев всего менее ожидал. Он даже побледнел и отклонился от стола, на котором все время разговора почти лежал, облокотясь.
— Ты со мною не шути, — резко сказал он наконец.
— Я и не думаю шутить. Да погоди, — остановил его Хмуров, видя, что он хочет еще что-то сказать. — Как бы ни было чисто твое дело, в нем все-таки есть риск. В том же, что я теперь наметил, риску ровно никакого.
Но Пузырев обозлился.
Ему было досадно и то, что он все разболтал товарищу, но более еще досадовал он, как смел Хмуров действовать, и, по-видимому, действовать успешно, помимо него.
Он сверкнул глазами и сказал:
— Как бы в твоем, тобою самим намеченном, деле тебе не напортили.
— Кто это, не ты ли уж?
— Зачем мне? Найдутся, брат Иван Александрович, и другие, которым, если уж на то пошло, и поверят-то более, нежели мне.
При этих словах Пузырев упорно смотрел прямо в глаза товарищу, и тот в конце концов не выдержал резкого взгляда этих страшных глаз. Он опустил взор и спросил дрогнувшим голосом:
— Кто же это? О ком ты говоришь? Я не догадываюсь.
— А, ты не догадываешься, ты позабыл, слаба же у тебя память, мой друг! — прошипел, придвигаясь к нему снова, Пузырев. — Так я тебе напомню, кто может все разрушить разом, единым появлением своим.
Он выждал с добрую минуту и потом с расстановкою сказал:
— Ольга Аркадьевна в Москве и поклялась тебе за все отомстить. Понял?..

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)

БУТЕРБРОД С ПОВИДЛОМ (1921, Совдепия, Новочеркасск)

познакомился я с этим огольцом в потемках под стульями кинотеатра «Патэ», куда пролез зайцем посмотреть американский боевик «В кровавом тумане». Наверно, и он тоже попал сюда без билета, и мы оказались соседями.
В середине фильма лента, как обычно, порвалась, ребята на передних рядах затопали ногами, стали свистеть, орать механику: «Сапожник! На помойку!» Мы давно вылезли из-под стульев и присоединили к общему возмущению свой справедливый протест. Неожиданно дали свет, контролерша поймала нас обоих за уши и вывела из зрительного зала.
Очутившись под лампой вестибюля, я на досуге разглядел своего соседа. Парнишка был костляв, как лещ, чуть пошире меня в плечах, повыше ростом. Одет, как и я, в нижнюю сорочку и женские панталоны вместо трусов, но щеголевато подпоясан солдатским ремнем. (Горисполком реквизировал излишки белья у бывших воспитанниц института благородных девиц и передал его нашему интернату.) Голова моего нового знакомого очень напоминала яйцо. Она была совершенно голая от изобилия лишаев, а рот он имел такой большой, что свободно засовывал в него свой грязный кулак. Парнишка показал контролерше язык, поддернул штаны и, важно протянув мне руку, представился:
— Баба.
— Водяной, — ответил я.
— Твоя вывеска мне знакома, — сказал он, оглядев меня от свалявшегося чуба до грязных ногтей на босых, покрытых царапинами ногах. — Ты ведь живешь в интернате Петра Алексеева? Вот и я с того же сиротского курятника.
Я удивился, почему раньше не приметил Бабу. Он объяснил, что совсем недавно в интернате и ночует в другом корпусе. Мы всласть поругали контролершу за то, что выставила нас из «Патэ», грустно в последний раз полюбовались огромной афишей, висевшей у входа. На афише были изображены бандиты в масках, широкополых шляпах, с дымящимися револьверами и лежала женщина, обильно залитая красной клеевой краской.
Свободного времени у меня с Бабой сейчас оказалось пропасть, и после короткого совещания мы решили «ловить кузнечиков» — собирать окурки. В Новочеркасске были всего две улицы, освещенные настолько сносно, что на них нельзя было, стукнувшись лбами, не узнать друг друга: Платовский проспект и Московская. Туда мы и отправились на промысел. Заметив на тротуаре окурок, мы с разбегу накрывали его панамой. (Старшие воспитанники интерната, уже скоблившие щеки осколком стекла, стыдились собирать «кузнечиков» открыто; после завтрака они отправлялись на прогулку, вооруженные кизиловыми стеками с булавкой на конце, и, поравнявшись с окурком, как бы нечаянно накалывали его и ловко совали в карман.) По дороге Баба открылся мне, что окурки он сортирует и меняет на обеды, и огольцы уже не раз били его за то, что он подмешивает к табаку козий помет.
— Все, понимаешь, брюхо, — пояснил он, стукнув себя по вздутому животу. — Пихаю я в него что попало, и, скажи, хоть бы заболело. А что пацаны пинают — наплевать: меня папашка-упокойник костылем молотил — и то ничего.
Оголец мне понравился. Наши взгляды на жизнь во многом совпадали. Мы оба на опыте убедились, что в интернате нет никакой свободы: воспитатели редко отпускают в город. Я бы, например, охотно пошлялся по улицам или посидел с удочкой на берегу зеленоводного Аксая. Баба всей душой рвался на Старый базар, где в мусорном ящике можно было найти всякую всячину, начиная от пуговицы и кончая селедочной головкой.
В интернат мы вернулись запоздно, с карманами, набитыми окурками, и условились встретиться на другой день.
Стояло жаркое лето 1921 года. Только год назад Красная Армия освободила наш Новочеркасск от белогвардейцев, а уже молодая Советская республика подобрала в интернаты всех нас — бездомных детей и сирот — одела во что могла, отдавала лучший кусок из своих скудных запасов.
Утром, выпив из жестяной кружки пустого кипятку и закусив тоненьким ломтем полусырого кукурузного хлеба, мы встретились с Бабой на Дворцовой площади (- перед атаманским дворцом. – germiones_muzh.) и уселись на ржавую ограду сквера у памятника атаману Платову. Айданов у нас не было (- айданы это игральные бабки из коленных овечьих костяшек. Их раскрашивали в разные цвета, заливали свинцом. Ценились. – germiones_muzh.), и мы не могли присоединиться к игравшим на панели воспитанникам. Впереди предстоял длинный июльский день: чем его заполнишь? Как бы от нечего делать мы стали по очереди сплевывать на куст отцветающего шиповника, каждый стараясь переплюнуть другого: была затронута профессиональная гордость. Между тополями струилась жара, времени до обеда оставалось больше, чем нам бы того хотелось: надо было чем-нибудь развлечься и забыть об урчании в животе. Неожиданно Баба спросил:
— А что, Водяной, шамать хочешь?
Я равнодушно зевнул:
— Понятно, нет. Я до того наелся, что штаны на пузе лопаются. А ты, Баба, хотел бы сейчас заиметь новые ботинки? Или еще лучше: перочинный ножик?
— Я не треплюсь: что дашь за угощение? Пятьдесят кузнечиков дашь?
— Сто!
Меня разбирал смех: нет, с этим плешивым можно, не скучая, скоротать время! Глянув на тень от каштана, как на стрелку солнечных часов, Баба спрыгнул с решетки; воспитателя поблизости не было. Он подмигнул мне, я ответил утвердительным кивком головы, мы шмыгнули за памятник Платову и тихонько выбрались из сквера. Я был уверен, что мы идем за теми же «кузнечиками». Но, к удивлению, Баба не обращал на окурки никакого внимания и спешил так, точно его позвали обедать. На углу Московской и Комитетской он свернул в парадный подъезд огромного дома бывшего Офицерского Собрания и стал взбираться по лестнице.
— Постой, да ты куда?
Он только ткнул большим пальцем на второй этаж. Перед белой крашеной дверью с надписью «Детский читальный зал» Баба остановился, заправил в свои девичьи панталоны нижнюю бязевую рубаху с приютским клеймом на спине и важно надул щеки. (Верхнюю рубаху и длинные штаны в интернате давали только старшим воспитанникам.) Я нерешительно переступил за ним порог. Всю большую светлую комнату занимали черные столики, деревянные кресла с твердыми спинками. Десятка три долговязых подростков, клевавших носом над раскрытыми книжками, оглядели нас не совсем дружелюбно. Баба, не смущаясь, прошел к ореховой конторке, из-за которой по грудь виднелась невысокая миловидная библиотекарша в строгом шерстяном коричневом платье со стоячим воротом. Молодое скуластое матовое лицо ее, словно шляпой, прикрывали очень густые и пышные каштановые волосы; небольшие желтоватые глаза с приподнятыми к вискам углами смотрели удивительно мягко, добросердечно, по-матерински. За спиной библиотекарши потолок подпирали крашеные полки, и на них стояла такая пропасть книг, что я не смог бы их сосчитать.
— А я опять к вам, — заулыбался Баба с таким видом, словно все были до смерти рады его приходу.— Очень мне это дело понравилось, хочу стать ученым читателем. Дайте мне еще какой-нибудь томик.
Он важно покосился на меня. Библиотекарша, скрывая улыбку, выдала ему книгу и обратилась ко мне:
— Что тебе, мальчик? Ты у нас записан?
Я растерялся: мне ничего не было надо, и записываться сюда я совсем не собирался, но Баба уже слащаво подхватил:
— Покамест не записан, ну, да это ничего, запишите: Витя Авдеев, я его знаю. Он в речке ныряет прямо как водяной. Обожает полные сочинения и пристал ко мне: приведи его в читальню да приведи. Вы не бойтесь, он честный, как и я, книжек воровать не будет.
Я вынужден был утвердительно кивнуть головой. Взяв книги, мы прошли с Бабой в самый дальний угол и сели у открытого окна спиной к залу.
— Открой роман, — скомандовал он.
Я открыл книгу и тихонько показал ему кулак.
— Зачем ты меня сюда притащил? Что тут делать?
— А чего хочешь. Хоть... спи.
О том, зачем берутся книги, я и без Бабы знал: еще дома, в станице, моя тетка всякий раз, собираясь часок вздремнуть, непременно брала с собой в кровать книжку. Я же не имел привычки спать днем и поэтому в книжках не нуждался. Читал я, правда, бегло: прошлую осень месяца два ходил в пятый класс гимназии. Но Баба был совершенно неграмотен, это я видел отлично. Взяв книгу, он долго не мог решить, за какой конец ее держать, чтобы буквы не очутились в положении повешенных за ноги, и всегда спешил отыскать картинку.
— Эту богадельню я открыл случайно, — начал он объяснять. — Я ловил кузнечиков. А в этом деле сам знаешь: и мусорную яму обворуешь, и подворотню обнюхаешь, и какого дядьку, что сигару, сволочь, курит, полверсты проводишь, пока он охнарик бросит. А тут, я гляжу: очкарь в трусиках, под второй этаж ростом, заворачивает в этот дом, а во рту папироса «Экселянс» с золотой маркой. Ну я, натурально, следом: он еще и половины не искурил, а ведь в учреждениях-то нельзя дымить — фактура, что выкинет папироску. Так и вышло. Только подобрал я кузнечика, из той же двери девчонка вылазит с куском хлеба. Прикинул я: дай-ка загляну, может и мне дадут.
— По шее? — съязвил я.
Вместо ответа Баба ткнул меня в бок:
— В книжку... сунь морду в книжку, а то я хоть и не коновал, а выну тебе зубы.
Сам он умильно уставился в книгу и стал шлепать губами так, точно все не мог прожевать какое-то слово. От удивления я разинул рот и забыл ответить ему пинком. Внезапно позади нас раздался приветливый женский голос:
— Ребятки, получайте бутерброды.
За нашей спиной стояла невысокая миловидная библиотекарша в своей волосяной шляпе; в руках она держала поднос с ломтями кукурузного хлеба, намазанного яблочным повидлом. Не оглядываясь, Баба еще усиленнее, зашлепал губами и обеими руками вцепился в книгу, словно боялся, что она улетит в открытое окно, и только ноздри его хищно раздулись. Библиотекарше пришлось еще раз повторить ему приглашение, и тогда, словно очнувшись, Баба галантно повернулся и хлопнул ладонью по книге, лежавшей вверх ногами.
— Ах, это вы? А я зачитался: очень завлекательное сочинение.
Он с ужимками выбрал ломоть побольше, сказал «мирси» и деликатно стал его грызть, хотя мог бы всунуть в рот вместе с рукой. Я тоже нерешительно взял бутерброд. Библиотекарша, обдав нас теплом своих добрых глаз, перешла к очередному столику.
— А теперь навернем, — сказал Баба.
Он отодвинул книгу, я сделал то же самое, и мы стали с удовольствием есть бутерброды и болтать ногами.
Внизу лениво растянулась Московская улица, полуприкрытая фиолетовыми тенями пирамидальных тополей. На углу дремал кофейно-темный айсор (- ассириец. Они чистили обувь, как татары старьевничали. – germiones_muzh.) в красной феске; разноцветные баночки с кремом, сапожные щетки, алая бархотка пылали под лучами солнца. Баба подмигнул в сторону библиотекарши:
— Во дура, а? Мечтает, что мы сюда притопали из-за ее книжных собраниев.
Я оглянулся: у ореховой конторки толпилась длинная очередь сдававших книги — долговязые подростки в отглаженных брюках и девочки с браслетами на смуглых руках покидали читальный зал.
Когда и мы вышли на знойную улицу, Баба легонько стукнул меня по животу.
— Отъелся? Гляди ж, сто кузнечиков, ты забожился. Махру принимать не буду, понял?
Вспоминать о долге мне было неприятно, но я мысленно прикинул, сколько могу получить в читальне бутербродов, и не особенно обиделся.
— Вот еще что, Водяной: не заливай пацанам о читальне, а то, если налетит интернатская шатия, нам ничего не останется.
Я поклялся хранить молчание и вечером же рассказал все старшему брату. Однако брат со мной в читальню ходил редко.
В конце недели Бабу выгнали из библиотеки за воровство книжки. Кто-то сказал ему, что «Три мушкетера» Дюма дорого ценятся па толкучем рынке, и он стянул «Определитель насекомых», решив, что нарисованные на обложке три мухи по-научному и называются «мушкетеры». После этого случая я решил, что должен быть честным человеком, и еще аккуратней стал посещать читальный зал.
Как все новички, я был полон робости перед его правилами: чтобы не опоздать, являлся пораньше, чтобы не затруднять библиотекаршу — брал первую попавшуюся книжку. Усевшись у окна, я потихоньку зевал в руку и время от времени переворачивал страницы, терпеливо дожидаясь своего бутерброда. Но и съев его, не уходил сразу: боялся, что и меня выгонят. Подобно всем лентяям, я старался лишь о том, чтобы остаться незамеченным, и это-то и обратило на меня внимание.
Однажды, сдав книгу, я уже собрался уходить, когда библиотекарша неожиданно положила на мою далеко не чистую руку свою теплую ладонь.
— Ну как, Витя, понравилась тебе книжка? — ласково спросила она.
— Ничего, — ответил я, стараясь припомнить заглавие.
— Я вижу, что ты очень скромный и серьезный мальчик и много читаешь. Правда?
Я смутился. Библиотекарша облокотилась на ореховую конторку, доброжелательно приблизила ко мне свое миловидное скуластое лицо; от ее густых волос исходил тонкий и маслянистый дух — так пахнут расколотые грецкие орехи.
— Я ведь наблюдаю за всеми ребятами, многие из них балуются, перебрасываются записками, а ты всегда сидишь отдельно, чтобы не мешали. Большинство лишь только получают бутерброды — сразу уходят, ты же остаешься еще надолго и вообще так увлекаешься книжками, что тебя надо окликать два раза, чтобы ты покушал.
Я совсем потупился. Бутерброды с подноса я действительно брал не сразу, делая вид, словно не замечаю их: это была «школа» Бабы.
— И потом,— продолжала библиотекарша, — все ребята спрашивают приключенческие романы, тебя же интересует буквально все: и статьи о разгроме интервентов, и мемуары дипломатов, и даже... брошюры об уходе за йоркширскими свиньями. Но удивительнее всего быстрота, с которой ты, Витя, читаешь: больше дня ты не держишь ни одной книги. Я уже передавала заведующей, что к нам записался очень интересный мальчик. Только не находишь ли ты, что вкус твой несколько... сумбурен и что тебе надо... немножечко поменьше читать?
Я не знал, как можно читать еще меньше, и опять промолчал.
— Понимаешь, Витя, в твоем возрасте такое чтение не очень полезно. Давай я сама буду подбирать для тебя книги? Ладно? Значит, будем друзьями, и не хмурься: какой ты застенчивый, — и она, смеясь, пожала мне руку, как будто я был уже взрослый человек или по крайней мере носил очки.
В интернате я долго размышлял о разговоре с библиотекаршей и решил, что она хоть и добрая с виду и ласковая, но готовит мне какой-то подвох. И я не ошибся. С этого дня библиотекарша стала давать мне самые толстые и затрепанные книги, какие только имелись на полках: все время надо было доглядать, чтобы осенний ветер не унес из них листки. Притом почти все эти книжки были без картинок, и я положительно не знал, что с ними делать. Остальные ребята, правда, почему-то завидовали мне, и каждый просил по прочтении передать роман ему. Я, конечно, обещал: жалко, что ли? Только книги я теперь держал не меньше как по неделе, чтобы библиотекарша больше не приставала. Да так было и удобнее, подойдешь и спросишь: «Дайте мою книгу», — и все. Я уже стал надеяться, что библиотекарша на этом и забудет обо мне, когда однажды при сдаче книги она снова придержала меня за руку.
— Прочитал?
— Да. Очень интересно, — ответил я, чтобы заранее пресечь всякие расспросы.
Библиотекарша просияла, и ее приподнятые к вискам глаза стали такими же солнечными, как и одетое на ней шерстяное платье.
— Вот видишь? Значит, я не ошиблась, тебе нравятся и приключенческие романы. Конечно же, научную литературу тебе читать все-таки рановато. Ну, расскажи мне, что ж ты запомнил из «Джунглей»? Про что там написано?
Я не знал, про что там было написано, и мне стало не по себе. Эх, и дурак, надо было хоть первую страницу прочитать, а теперь еще, гляди, выгонят.
— А так вообще, — забормотал я, — про разное.
Как там они, эти самые... джунгли. Ну, словом, жили, и все такое. Да вы сами знаете, вам же неинтересно. Ну, мне пора в интернат, до свидания.
Она не выпускала моей измазанной руки. Удивительная была эта библиотекарша: молодая, а заботливая. Казалось, она только и думала о том, кому бы еще сделать что-нибудь приятное. Улыбка ее неярких губ была мягкой, ободряющей, грудной смех — тихим, необидным.
— Какой ты, Витя, замкнутый. Знаешь что? Мне кажется, что тебе пора уже вырабатывать в себе слог. Как знать, с такой любовью к литературе ты, может, потом сам сделаешься профессором, а то и писателем. Теперь советская власть открыла широкий доступ к просвещению для бедных — таких, как ты. В стране разруха, голод, а вам, детям, дают вот в читальне хлеб. Хочешь, я буду с тобой заниматься? Каждую прочитанную книгу ты станешь рассказывать мне, и мы вместе ее разберем. Увидишь — это тебе понравится.
Я думал как раз наоборот, но высказать этого не решился.
Узнав, что я круглый сирота, библиотекарша стала угощать меня отборными бутербродами с повидлом. Но ожидать их зачастую приходилось слишком долго. Невольно мой блуждающий взгляд останавливался на книжке, и я пробегал ее, выбрасывая целые главы. Все-таки это как-то развлекало; кроме того, я мог ответить библиотекарше, про что в ней написано. Понемногу меня стали занимать бульварные романы про сыщиков, бандитов, кровавые убийства, но тут в читальном зале перестали давать бутерброды, и все наши великовозрастники в длинных брюках и подвитые девчонки с браслетами перестали его посещать. Я никогда не считал себя уродом в семье и поступил так же.
Брат мой жил вместе с хозкомовцами в лучшей палате интерната; здесь спал и я. В комнате стояло десятка полтора железных коек с торчащими из-под матрацев досками разной величины, на которых мы казнили клопов. Однажды ненастным осенним вечером ребята стали рассказывать сказки. Когда очередь дошла до меня, я передал содержание брошюрки о Нике Картере — короле американских сыщиков.
— И про все это написано в книжке? — не поверили хозкомовцы.— А нам в школе какую-то бузу подсовывают, как мальчик сливу украл, и за это его бог косточкой поперхнул. Да ты не заливаешь, Водяной? Ну и молодец: такой шкет, а все заучил — трепется, как на граммофоне. Знаешь еще?
— Спрашиваете! — расхвастался я. — Только у меня в животе бурчит.
Я с головой закрылся дырявым одеялом. Сон был самым верным средством от голода: утром откроешь глаза — и уже пора завтракать.
— Вот орангутанг полосатый, чего ж ты не сказал раньше? — расхохотались хозкомовцы.
Сундучки их раскрылись, и, как по колдовству, в подол моей рубахи поплыли галеты, мослы, обложенные янтарным жилистым мясом, розовые плитки вареного рафинада. Хозкомовцы имели самые тяжелые кулаки в интернате, и во время дежурства в столовой, на кухне им дозволялось забирать себе «довески». Мы с братом устроили банкет, вся палата подкрепила свои силы, и я стал пересказывать новый роман:
— ...и вот пробила полночь, а дождик хлещет, я те дам! Она подошла к упокойнику-лорду и зарыдала слезами. Ладно. Вдруг из бархатной занавески выглянула Красная Маска с ножиком, но тут же загремел голос: «Ошибся, убиец! Здесь ее спаситель!» Блеснула молния — ух ты! — и они увидели, что это в гробу совсем не упокойник, а переодетый сыщик с маузером. Ладно. Тогда тот как прыгнет ему на грудь, а этот как даст ему под скуло, они обое упали на пол, и тут она стала допомогать, и ему надели железные нарукавники...
От страха у меня временами прерывался голос, и я мог только жестикулировать.
Под утро я совсем охрип, но получил новый заказ от хозкомовцев; лил дождь, мне дали тужурку с длинными, по колено, рукавами, солдатские ботинки, подбитые гвоздями с крупными шляпками, и отправили в читальный зал. (Воспитатели давно проведали о моих незаконных отлучках из интерната, но, когда узнали, куда я хожу, сами стали отпускать.) Я потянул на себя медную ручку высокой белой двери. Черные столики стояли пустые, деревянные кресла с высокими спинками покрылись пылью.
Библиотекарша порывисто поднялась из-за ореховой конторки мне навстречу. Она была в теплой вязаной кофте, а ее волосы покрывала черная меховая шапочка.
— Витя? — сказала она, засияв, как лампадка, в которую подлили масла.— Я же говорила, что ты ходишь совсем не из-за бутербродов. А нам даже дров не дают: видишь, как у нас холодно, сыро. Ничего, это послевоенные трудности, советская власть еще построит вам дворцы-университеты, и ты будешь в них учиться.
Об этом я как-то не мечтал и воздержался с ответом. Библиотекарша открыла дверцу и торжественно ввела меня за конторку, к самим полкам.
— Выбирай. Хочешь, я дам тебе техническую книгу: помнишь, ты просил? Лучше роман? Ну, я же говорила, что тебе пока надо читать беллетристику! — Она была совсем горда. — Ребят у нас осталось мало, заниматься будет очень спокойно, и я смогу давать тебе любую книгу. Ты доволен?
Я был доволен.
Сундучок мой ломился от снеди, я выменял себе цветные карандаши, бумагу и теперь мог отдаться своей страсти к рисованию.
Пересказывать романы Майн-Рида, Луи Жаколио меня просили и «приходящие» воспитанники из бывшей гимназии, угощавшие за это домашними пирожками с горохом. И, наконец, моим искусством заинтересовался Баба. Мы возвращались с Бабой из Кадетской рощи (- досихпор жива: рубили невырубили. – germiones_muzh.), неся за плечами вязанки сухостоя для обмена торговкам сенного базара на макуху (- жмых от семечек. Едят; а вообще наживка. – germiones_muzh.). Он всегда чем-то промышлял, подторговывал, кого-то надувал. Мечтой Бабы было когда-нибудь разбогатеть и наесться досыта: «набить брюхо, чтобы оно лопнуло и больше ничего не просило». Опускалась мгла, вдали обрисовался минарет с ободранным полумесяцем, глиняная стена татарского кладбища. Я шел в старой шинели, перешедшей ко мне от брата; Баба кутался в какой-то подрясник, громко шаркал дамскими туфлями с разной величины каблуками, найденными им на помойке.
— Об чем это, Водяной, ты там трепешься пацанам? — спросил он. — Говорят, целые спектакли представляешь в палате? А ну-ка, залей и мне. Жалко?
Я рассказал «Страшную месть» Гоголя. Баба стал ежиться, озираться на глиняные мазары-склепы и совсем притих. Потом робко попросил рассказать еще что-нибудь. Мне не хотелось: гнилая веревка обрывалась, дрова падали — не до этого было.
— Вот же ты зануда, Водяной! — закричал Баба, когда мы прошли кладбище. — Задаешься на фунт? Представь-ка мне тогда осемнадцать кузнечиков, что должен, не то я хоть и не стекольщик, а вставлю тебе фонарь под глаз.
Я еще не расплатился с Бабой за читальню. Получая окурки, он божился, что я его «обаловываю» и отдаю слишком маленькие, три считал за два, и мне надоело собирать для него, да и самому не хватало на курево.
— Вот когда вспомнил! — отперся и я. — Бутерброды-то давно и давать уж перестали. Что? А потом ты как рядился? Как рядился? Вспомни. За пятьдесят охнарей, а это уж я сам добавил тебе больше. Ну и хватит с тебя, а то пузо треснет.
— Нет, ты скажи, где ты этих книжек начитал? — не слушая меня, хорохорился Баба. — В читальном зале, вот где. А кто тебе туда показал ход? Я показал ход. Вот ты теперь и должен мне целый год рассказывать бесплатно. Схочу, и заставлю. Скажешь, слабО?
— СлабО!
Баба молча опустил вязанку, выставил плечо и торопливо стал подтягивать рукава подрясника. (- главный удар в кулачном бою пробивается дальней рукой, пробегая мимо - передней отбивают. - germiones_muzh.) Я тоже выставил плечо, сжал кулаки и старался, чтобы незаметно было, как дрожат у меня коленки. Баба был чуть постарше меня и притом считал себя обиженным: я готовился только защищаться.
— Так слабО? — весь побледнев, пропустил сквозь зубы Баба.
Я с трудом собрал все силы, чтобы еще раз пробормотать «слабО», а сам подумал, что лучше б отдать восемнадцать «кузнечиков», иначе мой нос может потерять свою первоначальную форму. Надувшись как индюк, Баба сделал ко мне шаг, неуловимым движением отвислого живота подобрал штаны и... поднял вязанку на плечи.
— Жалко об твою поганую харю кулаки марать,— сказал он, отводя желтые глазки. — Ладно, расскажи мне еще один роман, и будем в расчете. Вот же ты, Водяной, какая стерва...
Скоро, однако, мои скудные знания истощились, я начал завираться, да и некому стало рассказывать. Но в этом уже не было и надобности: я привык к чтению…

ВИКТОР АВДЕЕВ (1909 – 1983). МОЯ ОДИССЕЯ