October 19th, 2018

АНРИ ДЕ РЕНЬЕ

ДЕВОЧКА
(надгробная медаль)

О, пожалей меня – мне нечего отдать Эроту –
Ни летнего цветка, ни плода осени:
Земля, где выпал мой жребий неувенчанный,
Не вырастила мне ни колоса, ни розы,
А Парки, ткущие часы и дни,
Не выткали, как дань ему, тунику
Плодоносную – наивная Помона,
Под которой зреет очерк груди девичей.
Я даже не могу отдать, как жертву богу,
Голубку моей убогой наготы, –
Ибо плоть моя неопушенная не может согреть твоей руки.
Но протяни ее, Эрот, к оболу, –
Прими сию медаль, где профиль детский
Мое лицо тревожное – цветет на хрупкой глине.

зуб бога смерти и лесенка в ад (индийский куттар)

куттар - самый оригинальный индийский кинжал, бесспорная "фишка" страны Бхаратии (самоназвание Индии). Это большой "тычкового типа" треугольный клинок с -н- образной рукоятью. "Предохранительные скобы" рукояти отходят от клинка, какбы продолжая его длинной вилкой, - а держат куттар за одну либо две перекладины, соединяющие их посредине.
Такая конструкция рукояти хорошо защишает кисть боевой руки. А "кастетный" хват дает в результате мощнейший прямой укол, способный поразить насмерть нетолько человека, но даже тигра. Куттар, таким образом, единственное эффективное холодное оружие самозащиты от крупных хищников. Он - неизменный атрибут раджпутов и сикхов, применявших куттар как оружье левой руки в сече (в правой держали саблю-тульвар)...
Второе название куттара - джамадхар - "зуб Ямы", божка смерти. Рукоять с перекладиной явственно напоминает лесенку на тот свет.
До XVIII века куттары собирали из деталей, для рукояти брали бронзу и латунь. Потом стали использовать цельностальную заготовку. Обычно выглядят эти кинжалы красиво, серьезно - но скромно. Не украшаются черезкрай (индусы вообще неслишком любят свое оружие. Уважают его - да. Но нелюбят: носят какбы по обязалову, оформляют типово, "конвеерно". Вот у иранцев оружие - культ; малайцы-бедняки украшают свои крисы в неповторимом, строго-индивидуальном вкусе... А в Индии так сделают развечто для раджи, владыки). На широких треугольниках клинков красиво вырубают нейтрального характера фигуры героев или богов. Или исполняют всё оружие в манере темного воронения со златой орнаментальной насечкой - это основной "оружейный стиль" Индии.
Куттар разнообразен - бывает широченным для боковых полосований, бывает Уже, стилетней. Может быть и изогнутым (но это редкость). Случаются двух- и трехзубые куттары. Делали даже версии с двумя пистолетами по краям клинка. - Но все сие лишь разбавляет строгость "высокого штиля". Лишнее это...
Носили куттар вножнах запоясом. Говорят, еще крепили ремешками на предплечье - но так я никогда его невидел. Возможно, это придумка реконструктеров.

ЛОВКАЧИ (Российская империя, конец XIX в.). - V серия

— …одно только тебе скажу, — добавил Огрызков, — будь осторожен и держи ухо востро.
— Но почему же?
— Почему? А очень просто. Дай доесть, и я тебе мигом все растолкую.

ОПАСНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ
Иван Александрович Хмуров испытывал немалое смущение.
Странным и даже совершенно непонятным ему казалось, что этот добродушнейший толстяк Огрызков, который недавно еще до его поправки ссудил его ста рублями, который, по-видимому, интересовался главным образом упитыванием своей особы, а потом уже всяческими развлечениями, — мог бы вообще-то проникать в какие-либо дела, да еще в столь тайные, как его, Хмурова, расчеты по отношению ко вдове Мирковой.
Ивану Александровичу одно то уже, что успели проведать про его знакомство с нею, было неприятно. Но теперь он опасался, как бы Огрызков не догадался о том, что ему удалось поправиться на ее деньги, а совсем не на присланные будто бы из деревни доходы.
Но поставить прямо вопрос он, конечно, считал невозможным, и приходилось терпеливо выжидать, пока Сергей Сергеевич свои крокетки доест, чтобы от него услышать то, что он сам захочет ему сказать.
— Вот видишь ли, — начал свои объяснения толстяк, — Зинаида Николаевна — кусок для многих лакомый. Она и баба-то красивая…
— То есть более видная, нежели красивая, — перебил его Хмуров.
— Однако тебе понравилась! Но дело не в одной красоте: она богата, и — что еще весьма важно — она независима! Совершенная свобода для женщины богатой — это, во-первых, величайшая по нашим временам редкость, а во-вторых, представляет мужчине, понравившемуся ей, огромные шансы. Только Зинаида Николаевна женщина очень и очень осторожная. Малейшее что ее сейчас же может смутить. К ней уже подбирались многие. Она никого к себе через порог не допускала, а только издали или на так называемой нейтральной почве разглядывала. Она умница, и, во всяком случае еще до окончательного решения, она будет следить за каждым шагом своего избранника. Будь осторожен.
Потом, вдруг обернувшись к официанту, убиравшему со стола, Огрызков сказал:
— Давай нам кофе.
Хмуров был в крайнем недоумении. Ему всегда казалось, что Сергей Сергеевич, наравне со всеми в том кружке москвичей, в который ему удалось вновь втереться по возвращении из долгой отлучки, ничего решительного о нем не подозревает и считает его за человека вполне обеспеченного. Пока дела шли плохо, он всячески старался этого компании своей не показывать и, как бы там ни тянулся и ни путался в долгах, закладывая даже часы своего номерного из меблированных комнат, но в обществе всегда платил свою долю за завтраком, обедом и ужином да все время щеголял в роскошном экипаже от Ечкина. Так, мимоходом как-то, ему довелось занять у Огрызкова сотенную, и он уже рассчитался с ним.
В эту минуту ему хотелось еще верить во всякие самообманы, но, с другой стороны, Сергей Сергеевич говорил хотя и вскользь, не затрагивая главного вопроса, а намеками достаточно-таки ясными, и это более всего тревожило Хмурова.
Вдруг еще одна мысль промелькнула у него в голове, и он спросил:
— Но скажи, пожалуйста, как ты узнал о том, что я начал бывать у нее?
— Нет ничего проще. Во флигеле Мирковой живет Савелов. Он тебя видел и сейчас мне рассказывал.
Невольно Хмуров снова вытянул шею и взглянул в ту половину ресторанного зала, где сидели все еще за столиком Савелов и полковник.
Зато, с другой стороны, у него тотчас же отлегло от сердца. Стало быть, Огрызков сам только сейчас, входя в общий зал «Славянского базара» и здороваясь с Савеловым, узнал вскользь о том, что его, Хмурова, стала принимать у себя Зинаида Николаевна Миркова. В таком случае никаких опасений быть не может и Огрызкову о деньгах мысль и в голову не придет.
Что касается Мирковой, так оно еще во сто раз лучше, если она до его времени была осторожна: не захочет же она себя компрометировать; и дело все обойдется, лишь бы время выиграть.
Он даже повеселел.
— А не выпить ли нам коньячку? — спросил он и на утвердительный кивок головою Огрызкова распорядился.
Приятели сидели за чашечками мокко и закурили по тонкой, ароматичной гаванне. Уже совершенно оправившийся Хмуров самоуверенно говорил:
— Со мною опасаться нечего! Если прекрасная Зинаида Николаевна осторожна, что женщине во всяком случае только может делать честь, то и я не вчера на свет родился, прекраснейшим образом знаю, чего я хочу, куда стремлюсь и как этого достигнуть.
Он потянул из своей сигары, помахал ею слегка и медленно около носа, а потом продолжал:
— Раз не секрет, что я стал бывать у Зинаиды Николаевны в доме, пусть не будет секретом и то, что у меня по отношению к ней самые честные намерения.
— К женщине еще красивой, да с двумя миллионами состояния, — улыбаясь, сказал Огрызков, — я полагаю, каждый охотно пойдет с честными намерениями.
— Ты меня не понял.
— А что же ты хотел сказать?
— Что я готов жениться на ней, что я и не думаю ограничиваться легким флиртом или банальным ухаживанием.
— А другие-то, ты полагаешь, не принесут ей и ее двум миллионам в жертву свою свободу? — спросил шутливо Сергей Сергеевич.
— Какое мне дело до других!
— Да, но им-то, пожалуй, будет дело до тебя!
— Ну, я соперничества не боюсь, — с презрительною усмешкою ответил на это Хмуров. — Лучшее доказательство моего первенства — это то, что я у нее принят, а на днях вы все узнаете еще кое-что другое.
— Желаю, желаю тебе от души! — совершенно искренне воскликнул Огрызков. — И если я тебя предупредил относительно осторожности, то, пожалуйста, не будь на меня в претензии.
Хмуров был готов ответить какою-то любезностью, но к нему подошел один из швейцаров и, склонившись, осторожно доложил:
— Вас, Иван Александрович, спрашивают барыня в карете.
Он слегка побледнел, но привычным движением руки с кольцами на мизинце расправил свои красивые усы и, извинившись перед Огрызковым, вышел.
На ходу швейцар ему доложил в виде пояснения:
— Оне вас просят совсем к ним выйти: пальто и шляпу извольте надеть-с.
Пришлось вернуться, еще раз извиниться, потребовать счет, но Огрызков предложил за все заплатить, с тем чтобы потом, при встрече, сосчитаться.
Странным казалось Хмурову, чтобы женщина, которая прослыла за особу тактичную, осторожную, могла бы приехать за ним в ресторан.
Что бы это означало?..
Он старался убедить себя, что сам никакого промаха не дал и что это просто так, все сейчас пустяком разъяснится, а в то же время было страшно и в мысли пробегал один только вопрос: «Ну а если?»
У подъезда экипажа не было. Он растерянно посмотрел на обе стороны и наконец только увидел ее карету, остановившуюся дальше, у входа в гостиницу, а не в ресторан. В этом уже замечалась некоторая мера предосторожности, так как мало ли кто из ее знакомых мог здесь жить или проездом остановиться!..
Ускоренным шагом подошел он к карете. Откинувшись в угол, сидела женщина лет за тридцать, несколько полная, красивая и с особенно прекрасными глазами.
Едва увидела она его, как волнение не то радости, не то испуга выразилось на ее лице.
— Что случилось? — в недоумении спросил он, склоняясь совсем головою и плечами через спущенное окно экипажа.
Он вспомнил, что вчера она заезжала к нему, или, вернее, за ним, в его меблированные комнаты. Но то было вечером и почти безопасно. Что привело ее теперь?
Она придвинулась к нему ближе и страстным шепотом сказала:
— Я без тебя жить не могу! Поедем, садись.
«Только-то! — подумал он. — Не стоило тревожиться! Я опасался худшего. Э, женщины, видно, все одинаковы: крепятся, крепятся, а раз втюрятся — и пиши пропало. Им тогда даже весело себя компрометировать!»
— Я сейчас собирался к тебе, — сказал он ей вслух.
— Ты обещал приехать утром! — с укором ответила она.
— Ну да, то есть после завтрака, до обеда, я называю утром два, три часа.
— А я прождала тебя и вся — измучилась! Я сейчас ездила к тебе…
— Крайне неосторожно! Днем! Ты себя компрометируешь.
— Не все ли равно, когда я буду твоею женою? Садись, поедем.
— У меня тут коляска, — ответил он. — Поезжай домой, я через пять минут буду.
— Ты опять где-нибудь задержишься. Поедем вместе.
— Даю тебе честное слово.
— Так сейчас же.
— За тобою вслед.
Он отдал приказание ее кучеру, и карета отъехала.
«Однако, — подумал он, садясь в свою коляску и нарочно, для времени, приказав проехать другою, более дальнею дорогою. — Однако как это у нее любовь-то расходилась? И подумать, что эта женщина пять лет вдовствовала да осторожничала, женихов перебирала, всем отказывала и, быть может, свое счастье упустила. Как все это быстро у нас случилось! Момент, один только момент, которым я ловко сумел воспользоваться, и твори теперь все, что хочешь. Никто во всей Москве не знает, что я давно связан по рукам и ногам. Никому ничего неизвестно о моей глупой женитьбе. А с Зинаидою Николаевной протянуть всегда можно будет. Чем более тянуть стану, тем она более втянется, а когда прочно и несомненно она и на самом-то деле без меня жить уж не будет в состоянии, тогда и без законного супружества ее касса станет моею! До поры до времени только нужно всю осторожность суметь соблюсти!»
Так-то раздумывая, поехал он к ней и сперва заговорил о делах, но она и слушать его не хотела, она отвечала, что в данном случае все предоставила ему, ибо он как мужчина и умнее ее, и в тысячу раз опытнее.
Она только добавила:
— Чего мне твои отчеты слушать? Деньги приютские мне на доброе дело покойным мужем завещаны, и ты их приумножить хочешь, ну и ведай ими как сам знаешь…
Дело было в том, что Хмуров обладал достаточною опытностью, чтобы у Зинаиды Николаевны в долг не просить.
Как тонкий плут, он подобрался к ее деньгам осторожно.
В том, собственно говоря, что он понравился ей, а затем очень скоро окончательно ее влюбил в себя — особенного, пожалуй, ничего еще мудреного не было. Зинаида Николаевна даже созналась ему, что еще года два до этого, то есть в то время, когда он тоже жил в Москве, она видела его в театре, и с первой же встречи вся фигура его, умение себя держать, большие черные вьющиеся усы — все запечатлелось в ее памяти вследствие глубокого, сильного впечатления. Потом внезапно он куда-то вдруг исчез.
Она горевала, она искала его, она нарочно заводила знакомства, чтобы только собирать о нем справки, но ни от кого ничего толком добиться не могла.
И вдруг он снова появился.
Два года носился его образ в ее воспоминаниях, она была уверена, что потеряла его навсегда, как вдруг случайно, на открытии блюменталевской оперетки, куда она и ехать-то совсем не хотела, она увидала его.
Радость ее была так велика, что она готова была крикнуть ему из своей ложи, чтобы он пришел.
Тут же в театре она нашла знакомых, которые ей его представили.
При таких условиях дальнейшее завоевание уже давно и без того побежденного сердца не требовало особенной ловкости. Все сделалось само собою. Но он, еще не веря в самого себя и в силу своих чар, опасаясь, как бы она не заподозрила его в корысти, притворялся перед нею богатым человеком.
Особой роли вопрос об его состоянии в ее глазах не играл, конечно, хотя, по правде сказать, это ее успокаивало в виде доказательств тому, что она любима им за себя, а не за свои деньги.
Но он был запутан в мелких долгах и, как говорится, висел на волосочке. Он придумал одну рискованную вещь. Частью по свойству своей плутовской натуры, частью же еще не веря в неотразимость своей персоны на Миркову, Иван Александрович предпочел мошеннический способ выманить у нее солидный для его положения куш. Случайно в разговоре узнал он от Зинаиды Николаевны, что покойный муж, между прочим, завещал ей пять тысяч рублей для содержания с процентов от этой суммы маленького приюта в пригородной дачной местности.
— Сколько же душ у вас там питается? — спросил он Миркову.
Она созналась, что приюта собственно никакого еще и не существует, что она давно все собирается этим делом заняться, и, конечно, своих денег приложит, и что пока готовится для приходящих и проходящих мимо бедняков, ежедневный обед там в дворницкой, на даче.
Молнией блеснула у Хмурова в голове мысль воспользоваться случаем.
Он стал ей объяснять, как было бы легко в данное время увеличить этот капиталец биржевыми операциями. В доказательство он уверял ее, будто сам немало выиграл за последнее время. Он называл ей разные акции, бумаги: за брянские уже платят — 520, за золотопромышленные — 470, за торгово-промышленные — 430, международные — 740. Он указывал ей как на блестящий пример — на сормовские.
Она ничего не понимала, так как ее личные капиталы лежали вкладом в конторе Государственного банка, и никакими повышениями и понижениями она не интересовалась, а получала по купонам проценты.
— Дайте мне, и я вам деньги вашего приюта удвою, — предложил он. — Я сделаю это для бедных.
Она охотно вручила ему банковый билет в пять тысяч, доходы с которого шли на столовую в дворницкой, на даче.
Но каждую минуту трепетал он, как бы она не потребовала от него отчета. Пока он находился при ней, нечего было опасаться. Но когда он уезжал, ему все казалось, что вдруг кто-нибудь, из зависти и злобы, ей раскроет на него глаза.
Каково же было его положение, когда, вернувшись домой вечером перед театром, он застал известную записку Пузырева?..

АЛЕКСАНДР АПРАКСИН (1851 – 1913. аристократ с большим жизненным опытом)