September 23rd, 2018

картина-измена, ИЛИ портрет предателя с розой

...это был портрет Пьеро Альдобранди, перебежчика, который воевал против орсеннских войск, осаждавших фаргийские крепости Раджеса; на картине был изображен как раз самый неистовый эпизод штурма. Однако на этот раз у меня перед глазами находилось само полотно, такое новое, такое скандально свежее, как глянец мышцы под заново содранной кожей; произведение походило на свою копию не больше, чем человек, с которого только что содрали кожу, походит на приятную обнаженную натуру.
Задний план полотна образовывали последние лесистые склоны Тэнгри, плавными линиями спускающиеся к морю. Резко уходящая вниз свободная и наивная перспектива лишала гору ее вершины, но сходящиеся линии других, более низких вершин говорили о близости и живой громаде массы - словно чья-то гигантская лапа тяжело надавила на землю, распластавшись от рамы до берега моря. У самой воды лучезарно искрящийся полдень светил горячими лучами на дома и крепостные стены, полукругом обступившие гавань и похожие на взошедший над морем мираж. Раджес с зияющими входами и выходами его террас, с плавными, как у лунатиков, движениями крошечных персонажей, рассыпанных там и сям по его улицам, выглядел удивленно пробуждающимся от любовной истомы дневного сна. Пышные и мохнатые кисти пламени на архитектурных завитках зданий сливались в одну кайму вокруг осажденного города. Чувство тревоги, навеваемое этой картиной бойни, объяснялось необыкновенной естественностью и даже безмятежностью, которые спокойная жестокость Лонгона придала всему полотну. Раджес горел так, как раскрывается цветок: без страданий и без драмы; можно было подумать, что это не пожар, а мирный прибой или сдержанная ненасытность прожорливой растительности, разросшейсянеопалимой купины, окаймляющей и венчающей город, подобно закрученным лепесткам-изгибам розы вокруг суетящихся внутри нее насекомых. Флот Орсенны располагался полукругом напротив города, но, несмотря на стену из спокойных клубов дыма, тяжелыми кольцами поднимающихся над морем, на ум невольно приходила мысль не об оглушительном грохоте артиллерии, а скорее о каком-нибудь живописном, чуть ли не музейном катаклизме, например об извержении Тэнгри, вновь швыряющего свою раскаленную лаву в море.
Вся эта циничная простота, достигнутая художником исключительно благодаря удаленности во времени от самих батальных сцен, отступала на второй план, подчеркивая при этом незабываемую улыбку лица, выступавшего вперед, словно протянутый с полотна кулак, и, казалось, вот-вот готового прорвать передний план картины. Пьеро Альдобранди был изображен без каски, одетым в черные латы, с жезлом и красным шарфом командующего, навеки связавшими его со сценой бойни в Раджесе. Однако, развернув силуэт Альдобранди спиной к самой сцене, художник как бы растворил его в пейзаже, отчего его напряженное от тайного видения лицо стало воплощением какой-то сверхъестественной отрешенности. В полуприкрытых глазах с их странным внутренним взором отражался тяжелый экстаз; волосы его трепал дующий из-за моря ветер, придавая всему лицу молодую и наивную непорочность. Закованная в лакированную сталь, бросающая темные отблески рука сосредоточенно застыла на уровне лица. В металлических пальцах своей перчатки, с ее жестким хитозным панцирем, с ее жестокими и элегантными, как у насекомого, сочленениями, он с извращенной и самодовольной грацией держал тяжелую красную розу, эмблематический цветок Орсенны, словно собираясь вдохнуть своими нервными ноздрями капельку ее изысканнейшего аромата.
Комната улетела прочь. Глаза мои оставались прикованными к этому лицу, появившемуся в фосфоресцирующем свете из ворота панциря, как новая гидра с отрубленной головой, - лицу, похожему на ослепительное явление черного солнца. Его свет темной вожделенной зарей занимался у меня в душе над не имеющим имени запредельем дальней жизни.
- Это Пьеро Альдобранди, - громко, как бы для самой себя произнесла Ванесса. - Ты не знал, что оригинал находится в Маремме? - Она добавила изменившимся голосом: - Тебе он нравится, не правда ли? Изумительная вещь. Живя здесь, все время чувствуешь этот взгляд.

ЖЮЛЬЕН ГРАК "ПОБЕРЕЖЬЕ СИРТА"

детская песня йоруба (Нигерия)

ИГРА В ПАЛЬЧИКИ

Этот говорит: «Меня кусает голод».
Этот говорит: «А мамы нету дома».
Этот говорит: «Пойдем возьмем на ферме».
Этот говорит: «Да нас хозяин схватит».
Этот говорит: «Я постою в сторонке».

СТИВЕН КРЕЙН (1871 - 1900)

ЛИЦОМ КВЕРХУ

— что нам теперь делать? — взволнованно спросил адъютант.
— Похоронить его, — сказал Тимоти Лин.
Два офицера посмотрели вниз, где у их ног лежало тело товарища. Лицо было бледно-голубым, немеркнущие глаза уставились в небо (- через пару часов после смерти опустить веки бывает уже нереально. – germiones_muzh.). Над двумя стоящими фигурами разносились быстрые звуки выстрелов, а на вершине холма разбитая рота Лина пехоты Шпицбергена отстреливалась размеренными залпами.
— А не лучше ли… — начал адъютант. — Мы могли бы оставить его здесь до завтра.
— Нет, — сказал Лин. — Я не смогу удержать позицию дольше часа. Мне придется отступить, но мы должны похоронить старика Билла.
— Непременно, — сразу сказал адъютант. — У твоих людей есть инструменты?
Лин прикрикнул в сторону малого огневого рубежа, и медленно подошли двое людей — один с киркой, другой с лопатой. Они всматривались в сторону снайперов Ростины. Пули трещали у их ушей. (- современный солдат счелбы приказ стоя копать могилу товарищу подприцельным огнем противника сумасшедшим суперсадизмом. – Но автор описывает войну середины XIX века: в то время были совсем другие стандарты… В том числе и стрелковые: винтовки восновном однозарядные, однако ударная сила пули и ее вес – до 30 грамм – были ужасны. Если сегодня 7-граммовая автоматная пуля в череп оставляет еще шансы, то 30-граммовая – это хана… Разнесет как куриное яицо. - germiones_muzh.)
— Копать здесь, — грубо приказал Лин.
Мужчины, опустив взгляды в дерн, поспешно взялись за дело в страхе от невозможности видеть, откуда летят пули. Тупой удар киркой, разящий землю, раздался среди мелкого треска близких выстрелов. Тогда второй рядовой начал копать.
— Я считаю, — медленно проговорил адъютант, — нам стоит обыскать его одежду на предмет… вещей.
Лин кивнул. Оба задумались, глубокомысленно глядя на тело. Затем Лин пожал плечами и внезапно оживился.
— Да, — сказал он, — нам стоит взглянуть… что у него есть.
Он опустился на колени и протянул руки к телу мертвого офицера — они дрожали над пуговицами мундира. Первая пуговица была красно-коричневой от засохшей крови, и он не осмеливался прикоснуться к ней.
— Продолжай, — хрипло сказал адъютант. (- ..... . – germiones_muzh.)
Лин протянул одеревеневшую руку, и его пальцы нащупали покрытые кровью пуговицы…
(- это нетолько неприятно, но и технически нелегко. Кровь – надежный клей. – germiones_muzh.) Наконец он с бледным лицом поднялся, взяв часы, свисток, трубку, мешочек с табаком, носовой платок и небольшой футляр с картами и бумагами. Взглянул на адъютанта. Стояла тишина. Адъютант чувствовал себя трусом, заставив Лина проделать всю грязную работу.
— Хорошо, — сказал Лин, — по-моему, это все. Его шашка и револьвер у тебя?
— Да, — сказал адъютант, едва сдерживаясь, и тут же обрушился со странной внезапной яростью на рядовых: — Почему не торопитесь с могилой? Вы чем там вообще занимаетесь? Быстрее, слышите? Я никогда не встречал таких бестолковых…
Даже после того как он выплеснул свой гнев, двое мужчин усердно продолжали работать во имя спасения собственных жизней. А над их головами по-прежнему трещали пули.
Могила была готова. Безупречной она не получилась — маленькая и неглубокая. Лин и адъютант опять, не произнося ни слова, глубокомысленно посмотрели друг на друга.
Вдруг адъютант издал странный каркающий смех — отвратительный смех, берущий начало в той части разума, которая используется прежде всего при нервном напряжении.
— Что ж, — шутливо сказал он Лину, — полагаю, пора нам плюхнуть его туда.
— Да, — сказал Лин.
Двое рядовых ждали, облокотившись на свои орудия.
— Я считаю, — сказал Лин, — будет лучше, если мы положим его туда сами.
— Хорошо, — сказал адъютант. Затем, вероятно, припомнив, как заставил Лина обыскать тело, он с большим усилием склонился и взялся за одежду мертвого офицера. Лин присоединился к нему. Оба старались не касаться трупа руками. Они оттащили его, подняли, переместили, труп опрокинулся и упал в могилу. Два офицера выпрямились и переглянулись. Они облегченно вздохнули.
Адъютант проговорил:
— Полагаю, нам следует… нам следует что-нибудь сказать. Ты знаешь службу, Тим?
— Службу не ведут, пока могила не засыпана, — ответил Лин.
— Разве? — сказал адъютант, потрясенный своим заблуждением. — Ну, все равно, — он резко вскрикнул: — давай скажем что-нибудь… пока он еще может нас слышать.
— Ладно, — сказал Лин. — Знаешь службу?
— Не могу припомнить ни строки, — ответил адъютант.
Лин сильно колебался:
— Я мог бы прочитать две строки, но…
— Так давай, — сказал адъютант. — Говори, сколько сможешь. Это лучше, чем ничего.
Лин взглянул на своих людей.
— Внимание! — рявкнул он. Рядовые мгновенно выпрямились, вид у них был удрученный. Адъютант опустил каску на колено. Лин с непокрытой головой стоял над могилой. Снайперы Ростины оживленно стреляли.
— Отче, наш друг почил в глубинных водах смерти, но душа его улетела к Тебе, как пузырьки слетают с губ утопшего. Прими, молим мы, Отче, малый летящий пузырек, и…
Лин, хоть и был охрипший и пристыженный, уже не запинался, однако остановился с чувством безысходности и взглянул на труп.
Адъютант тревожно пошевелился.
— И с Твоих великих вышин… — начал он, но затем тоже остановился.
— И с Твоих великих вышин, — сказал Лин.
Адъютант вдруг вспомнил фразу в конце шпицбергенской заупокойной службы и употребил ее торжествующим тоном человека, на которого снизошло озарение:
— Господи, помилуй…
— Господи, помилуй… — сказал Лин.
— Помилуй, — повторил адъютант быстро и небрежно.
— Помилуй, — сказал Лин. Затем им овладело какое-то жестокое чувство, он резко повернулся к своим двум людям и свирепо проговорил:
— Сбрасывайте грязь.
Снайперы Ростины стреляли метко и без передышек.

* * *
Один из удрученных рядовых выступил с лопатой вперед, наполнил ее землей и в беспричинном колебании мгновение задержал ее на весу над трупом с бледно-голубым лицом, проницательно глядящим из могилы. Затем солдат высыпал землю на… ноги мертвеца.
Тимоти Лин почувствовал, как огромный камень упал с его души. Ему казалось, что рядовой высыплет ее на лицо. Но высыпал на ноги, что он считал весьма существенным.
Адъютант начал бормотать:
— Да, конечно… человек, с которым мы провели все эти годы… невероятно… нельзя, знаешь ли, бросать близких друзей гнить в поле. Продолжай, ради Бога, ты там, с лопатой!
Мужчина с лопатой внезапно согнулся, схватившись за левую руку правой, и посмотрел на офицера в ожидании приказа. Лин поднял лопату с земли.
— Уходи в тыл, — сказал он раненому. Он также обратился ко второму рядовому: — И ты иди в укрытие, я сам закончу.
Раненый мужчина торопливо поднялся на вершину хребта, не глядя туда, откуда летят пули. Второй последовал за ним в том же темпе. Но в отличие от первого, он трижды тревожно обернулся. Часто именно в этом и видна разница между раненым и нераненым.
Тимоти Лин наполнил лопату, помедлил и затем одним движением, словно в отвращении, сбросил землю в могилу, и она, упав, издала звук: шлёп! Лин резко остановился и потер брови, как усталый рабочий.
— Наверное, мы были неправы, — сказал адъютант. Его глаза нелепо бегали. — Все могло быть лучше, если бы мы не хоронили его прямо сейчас. Конечно, если бы мы сделали это завтра, тело бы…
— Черт тебя побери, — сказал Лин. — Заткнись. Он не был старшим офицером.
Он опять наполнил лопату и сбросил землю. Она всегда издавала этот звук: шлёп! Спустя некоторое время он работал так яростно, будто копая, чтобы убраться от опасности.
Вскоре уже нельзя было видеть ничего, кроме бледно-голубого лица. Лин набрал лопату.
— Господи, — крикнул он адъютанту. — Почему ты не перевернул его, когда клал вниз. Это…
Лин начал заикаться. Адъютант понял все, его губы побледнели.
— Продолжай, друг, — умолял он, чуть ли не крича.
Лин перевернул лопату. Она двинулась по дуге, словно маятник. Земля, упав, издала звук: шлёп!

(no subject)

в глубине души никто по-настоящему себя не уважает. (Марк Твен)
- да. Потомучто каждый знает-таки себя хорошо.