September 22nd, 2018

что едят набегу

спортсмены и спецназовцы, которым приходится двигаться десятки километров (часто с большим грузом), для подкрепления обычно не используют шоколад - он дает очень короткий эффект всплеска сил: спурт. В критические моменты перехватывают, конечно, то что ненадо жевать, что легко усваивается. - Белый хлеб и сладкую воду (наш спецназ: сладкий чай).

поход царицы Натальи Кирилловны на богомолье в Троице-Сергиеву лавру (лето 1674)

…по большой столбовой дороге, что идет от Москвы к Троице, потянулся царицын поезд.
Открывают его стрельцы с батогами, за ними скороходы с бичами, чтобы путь расчищать. За скороходами огромная колымага (- старинная громоздкая карета, еще без рессор. – germiones_muzh.) царицына, по золоту разными красками расписанная. За нею опять стрельцы да стольники для обереженья (- стольник – молодежная обычно дворцовая должность: обеспечение государей за трапезой, в походе и т.д. «Школа» придворной жызни. – germiones_muzh.), за ними колымага с царевнами большими, потом колымага с царевнами меньшими, а дальше колымаги с боярынями, с боярышнями, с мамами, с сенными девушками и с разной другой женской челядью.
За колымагами отряд с казной шатерной и столовой. Здесь и укладничий, и шатерничий, и стольники, и подьячие, и ключники, и подключники, и истопники. За ними повозки с верхами суконными, коронами украшенными. В одной из повозок постели путные, в других - платье, белье и разная мелочь походная вместе со столами разъемными и стульями разгибными.
Позади всего поезда "телега поборная". В нее складывают покупки, дары, которыми царице народ челом бьет, и все челобитные (- просьбы-жалобы. – germiones_muzh.), что ей по пути подают.
Рядом с телегой старший дьяк царицына приказа шагает. Он челобитные отбирает, счет им ведет.
Далеко в длину вытянулся поезд царицын, а в ширину дороги ему не хватило. Колымаги просторные, а по сторонам их пешими идут бояре ближние, дети боярские, стольники, рынды (- царские телохранители. – germiones_muzh.) с мечами. (- пешими идут потомучто поход на богомолье. Этот труд – во смирение. А обычно ездили верхом. – germiones_muzh.)
Рядом с колымагой царицыной выступают верные сберегатели молодой царицы, ее родный батюшка Кирилл Полуэктович Нарышкин с дядею Артамоном Сергеевичем Матвеевым. Оба в кафтанах золотных, на обоих оплечья и шапки каменьями самоцветными расшиты. У грузного Кирилла Полуэктовича дорожный посох сандального дерева при каждом шаге золоченым острием глубоко в сухую землю уходит. Матвееву - тому полегче. Толщины на нем боярской нет, да и к ходьбе он привычнее. За границей бывал Артамон Сергеевич, там ходить научился (- Матвеев воевал в Польше и в Ливонии, ездил дипломатом. - germiones_muzh.)
- Сергеич! - вдруг крикнул царевич Петр, проворно откинул персидскую камку с колымажного окна и застучал пальцем по слюде, расписанной травами и розанами. Быстро обернулся Артамон Сергеевич на голос любимца своего балованного, но еще быстрее одна из мамушек от окошка царевича оттащила, а другая - погуще складками занавеску на том месте, где выглянул мальчик, собрала.
- Селом как раз едем. Ах, грех-то какой! Недоглядела ты, мама, - с укором сказала бабушка.
Анна Леонтьевна, царицына мать, сидела рядом с дочерью, сложив на коленях пухлые белые руки.
С той поры, как дочь сделалась царицей, эти когда-то проворные руки, которыми Анна Леонтьевна работала и в доме, и в саду, и в огороде, теперь только надевали да снимали дорогие перстни. За четыре года сухая хлопотунья Анна Леонтьевна стала толстой, важной, важнее самой царицы. И боялись ее все боярыни больше, чем Натальи Кирилловны. Каждая, наперерыв, ей чем-нибудь да угодить старалась.
После слов ее к мамушке все боярыни, что на атласных тюфяках под расписными розами, репьями да птицами сидели, все до одной испуганные лица сделали, головами закачали, заахали:
- Ты, мама, в оба глядеть должна. Мало ли по дороге прохожих, да с глазом лихим. Глянут, и вся недолга - испортили.
- Вот Федорушку тоже на днях…
- С Натальюшкой-то что было…
А царевич все крутился в маминых руках и, покрывая женскую трескотню, требовал звонким голосом каких-то калачиков.
- Повремените малость, - сказала царица, и разом все стихло.
- Тебе, Петрушенька, чего? - наклонилась она к сыну. Разобрали, и оказалось, что царевич, выглянув из окошка, разглядел, как на торгу продавали какие-то калачики.
- Будь по-твоему, сынок. Купим калачиков.
Остановили весь поезд царицын.
Казначея из мешка дьяку на покупку денег отпустила. Приказала сходить за калачиками да прихватить за одно всего, что на торгу приглянется.
Пока дьяк ходил, царица деток рядышком посадила, а Федосьюшку (- царевну Феодосию Алексевну, дочь царя Алексей Михайловича от первого брака с Марьей Ильиничной Милославской. Ей на момент похода 12 лет, такчто мы смелодатируем происходящее 1674 годом от Р.Х. – germiones_muzh.), для уговора ребячьего в царицыну колымагу взятую, рядом с царевичем Петром пристроили.
Примолкли ребятки. Что им с торгу дьяк принесет, дожидаются. Натальюшка (- Наталья Алексевна, как и Петр, и оставшаяся в Москве Феодорушка – дети царя и Натальи Кирилловны. Они еще маленькие. – germiones_muzh.) и калачики любит. Так вся к дверцам и подалась, их дожидаючи. А царевич Петр шепчет Федосьюшке:
- Эх, самому бы сбегать да выбрать…
Только царевичу Ивану (- Иван – старше Петра, от первого брака. Наследник Фёдор в Москве - самый старший; Петруша только третий. А трое царевичей умерли уж: Дмитрий и Симеон во младенчестве, Алексей 16-и лет... – germiones_muzh.) словно всё - всё равно. Пересадили его - пересел. На новом месте, как и на старом, сидит - не шевельнется. Глаза опустил. Пуговки золоченые на своем кафтанчике атласа желтого перебирает.
- Аль тебе калачиков не хочется? - спрашивает его мачеха и, не дождавшись ответа, обращается к матери - Надобно бы мне тебя, матушка, послушаться. Хорошо было бы и Федорушку захватить…
- Другим разом и Федорушку возьмем, - говорит Анна Леонтьевна. - Что дьяк-то замешкался? Гляньте-ка, боярыни, не идет ли?
Но, вместо дьяка, из села народ привалил. Как увидели люди, что остановился поезд, все на дорогу бросились.
А по колымагам тревога:
- Государыни царевны, от окошек отстранитесь. Занавеску плотнее, мамушка, сдвинь! Вдруг да увидят!
Заработали стрельцы и скороходы батогами да бичами. Ничего не помогает. Народ к золоченым колымагам, как река, бежит. Всякий, что успел, чего Бог послал, с собой прихватил. Не с пустыми руками бегут люди к царице. Приказали царицын батюшка и дядя людей к колымаге государыниной допустить. Приняла казначея пироги пряженые, блинки горячие, квас, мед, брагу холодненькую. Иное со стольниками в поборную телегу отослала, а иное по колымагам разнести велела.
Прежде чем дьяк с торгу поспел, царевичи и царевны блинками закусили, кваском запили. Калачики уж не так вкусны показались. Больше радовались братинкам да ложкам расписным, коникам деревянным да репке с морковью (- это можно грызть! – germiones_muzh.), которые дьяк прихватить догадался.
Забавлялись малые. Те, кто постарше, на них глядючи, утешались, а колымага свое дело делала. Огромные, железом обитые красные с золотом колеса (- передние меньше задних. Это задние огромные. – germiones_muzh.), не торопясь, поворачивала, на ухабах подскакивала.
Наспех собралась государыня. Не успели для ее проезда царского, как полагалось, дорогу починить. В одном месте чуть совсем на бок не завалилась колымага. У царевича Петра от толчка шапочка с головы скатилась. Толстую казначею за руки поднимать пришлось. В другом месте, как через реку ехали, мост такой попался, что, благословясь, бродом пошли.
А как ухнули в речку колеса, как забурлила вода, как ударили брызги в слюдяные оконца, не удержали малых старшие. Занавеска на сторону, оконца настежь - все головы наружу. Кричат дети, пищат. Колеса по воде шлепают. Мамушки да боярыни охают. Из колымаги, где царевны-сестрицы сидят, тоже визги слышатся.
У царевичей и царевен щеки от брызг мокрые. Царевичу Петру ворот смочило. Вытирать не дает.
- Не надо! - кричит.
Едва проехали, по местам, где им сидеть полагалось, детей рассадили. Затихли на время малые. Да ненадолго.
- Ой и жарко же! - пожаловалась Федосьюшка, а за ней и все распищались: "Жарко, жарко!" Взглянула на детей сама раскрасневшаяся от духоты Наталья Кирилловна, а они все, что пичуги заморенные, рты пораскрывали, глазами чуть смотрят.
- Где едем? - спросила Наталья Кирилловна боярыню, что поближе к окну сидела.
Вздрогнула задремавшая боярыня, но раньше, чем успела разобрать, что ей сказали, другая уже за нее ответила:
- Полями, государыня царица. По одну сторону поля, лес - по другую.
- Отними запону. Окошко приоткрой, Матрена Васильевна, - распорядилась Наталья Кирилловна.
Зазвенели колечки серебряные по желтому шелковому шнуру, протянутому вдоль всей колымаги. Распахнулось маленькое окошко в красоту великого мира Божьего. Встрепенулась Федосьюшка. Насторожилась, словно птица пойманная, когда ее с клеткой вдруг да на чистый воздух вынесут. И как птица в клетке по жердочкам, так от одного окошечка к другому стала переметываться царевна. С одной стороны колымаги - поля зреющие. Клонит тяжелый, желтый уже колос под легким ветерком рожь усатая. С другой стороны темной стеной встал густой бор, голубое небо безоблачное и солнце заслонивший. Только кое-где, сквозь листву, золотые лучи прорвались и зелеными зайчиками по лицам и одеждам забегали.
- Государыня-матушка, дозволь слазку сделать, - взмолилась Федосьюшка.
А Наталья Кирилловна и сама уже про слазку думала.
- Останови поезд, Матрена Васильевна, - приказала она казначее.
Стрельцов, рынд, ключников, подключников со всею челядью мужской подальше угнали, и, словно орехи из кузова, выкатились из колымаг все, кто на золоченых да на атласных подушках сидел. Выкатились кто в сторону полей, и к то к лесу поближе. Выкатились и стали. С непривычки после колымаги Божий свет уж очень просторен показался.
Первой царевна Софья в себя пришла. (- Софья Алексевна, 19 лет, от первого брака. – Та самая, очпроблемная вбудущем сестрица Петра. – germiones_muzh.) Шагнула вперед своей поступью тяжелой, уверенной, и за нею все Алексеевны тронулись, а за царевнами их боярыни, боярышни заспешили. Сенные девушки солнечники (- зонтики, парасольки. – germiones_muzh.) над царевнами пораскинули. Михайловны (- царевны-сестры царя Алексей Михалыча. – germiones_muzh.) так в колымаге и остались. Ирина Михайловна сестер не пустила. Сказала, что раньше Тайнинского слазки никогда не бывало, а разгуливать в полях и лесах, на богомолье собравшись, совсем не дело.
Федосьюшка сразу на ту сторону, где лес, перебежала.
Там царица с детками шла.
- Дозволь, государыня-матушка, ягодок понабрать.
- Чего же не поискать? Ищите. Только поближе к дороге держитесь. Зверь либо человек лихой не наскочил бы. (- А оцепление? Серге-ич!!! Чтоб никакой ниндзя не прополз! – germiones_muzh.)
А царевнам и говорить нечего, чтобы в чащу не забирались. На каблучках высоких далеко не уйдешь. Сенные девушки - те живо разулись, а царевнам негоже босыми по лесу бегать. (- да. Случаются и гадюки. – germiones_muzh.)
- Царевны бо́льшие так в колымаге и сидят, - шепнула Наталье Кирилловне мама с Натальюшкой на руках.
А другая мама, с царевичем Петром на коленях, прибавила:
- Сказывают, не по обычаю будто нынче слазку делают.
Наталья Кирилловна чуть поморщилась. Не к добру остались золовки в колымаге. Пересуживают ее теперь, что не по положенью она сделала.
Но другие мысли посылает лес Наталье Кирилловне.
Эти леса, до самого села Тайнинского, вдоль и поперек мужем ее любимым, царем Алексеем Михайловичем, изъезжены: соколиной охотой он здесь тешился. (- Алексей Михалыч был спортсмен и очлюбил хоту. Особливо соколиную: держал ловчих птиц сотни и книгу о сем деле накатал. – germiones_muzh.) И Наталью Кирилловну не раз с собой на охоту, против обычая, брал. Тогда тоже золовки гневались. Но не печалил молодую царицу их гнев: за охоту соколиную все стерпеть можно.
Недаром сам царь в правилах этой охоты написал: "Красносмотрителен и радостен высокого сокола лёт… Забавляйтесь и утешайтесь сею доброю потехою, да не одолеют вас кручины и печали всякие".
И взгрустнулось Наталье Кирилловне, когда подумала она, что давно забросил царь свою забаву любимую. С той поры, как сибирского славного кречета Гамаюна в рощах Сокольничьих государь пробовал, ничего об охоте не слышно. И когда охота будет, про то неведомо, и что за причина тому такая - никто не знает. Только сердце-вещун неспокойное, словно беду чует, когда царица об охоте раздумается. Уж здоров ли сам ее сокол ясный, царь-государь Алексей Михайлович.
Пробовала царица с матушкой про тревогу свою говорить, заговаривала и с батюшкой и с другом верным Матвеевым - все в один голос заверяют ее, что в добром здравии царь-батюшка.
А царице все что-то не верится.
- Из Тайнинского гонца со здоровьем к царю послать надобно, Сергеич, - говорит она подошедшему Матвееву. - Как-то он там в Москве с Федорушкой?.. (- да, блин. Пеленки меняет безустали, как пулемет! Где царица??? - кричит. – germiones_muzh.)
Заглянул Артамон Сергеевич в лицо любимой племянницы. В рамке белого, расшитого золотом и жемчугом дорожного убруса оно ему печальным показалось.
- Заскучала, государыня? - ласково улыбаясь, сказал он. - Вот дай нам малость с Петрушей пешими пройтись. А там живо и до Тайнинского доберемся.
Идут, лесными и полевыми запахами обвеянные, по тропе, что рядом с большой дорогой стелется, царица с царевнами и царевичами. За ними мамы, боярыни, боярышни, сенные девушки.
Царевна Федосьюшка от гущины лесной глаз отвести не может. Манит ее сумрак душистый.
А царица торопит:
- В Тайнинское пора, - говорит. - К обеду нам поспеть туда надобно.
Едва успела Федосьюшка с дороги лиловых да красных цветиков с собой в колымагу прихватить. Царевны Катеринушка с Марьюшкой целую охапку васильков натащили.
- Венки станем плесть! - кричат.
Поехали.
Возле села Тайнинского на поляне раскинутые шатры алого сукна богомольцев дожидались. В высланной сюда еще ночью поварне давно обед поспел.
Прежде чем за стол сесть, государыня стольника к царю со здоровьем послала. А как кушать сели, в ту самую пору из Москвы гонец от государя поспел.
- Государь с наследником и с царевной в полном добром здравии, - оповестил он. - Спрашивает царь, в добром ли здоровье государыня свое богомолье свершает?
Радостная, успокоенная села за обеденный стол Наталья К ирилловна.
После обеда не сразу в путь тронулись.
Отдыхать во всех шатрах полегли. А как поднялись, жара к тому времени спала. По вечерней прохладе поехали. Думали ехать сразу, не мешкая, а через версту, у самого села, постоять пришлось. Народ дорогу запрудил.
Пытали стрельцы да скороходы батогами, бичами работали, чтобы задержки не было, да государыня не приказала.
Остановились колымаги.
Пораздвинули пальцы, перстеньками унизанные, по окошкам камку персидскую. Любопытные девичьи глаза глянули в мир неведомый.
Запыленные, обгорелые лица, мозолистые, корявые руки, одежды холстинные да сермяжные. Кто на коленях, кто совсем на земле, серой от пыли, серым комком лежит, а тот, кто стоит, только потому на ногах удержался, что последней догадки перед золоченой колымагой лишился.
Такого хоть насмерть бичом забей - с места не тронется.
Попик тощенький с матушкой в телогрее заплатанной да с дочкой косенькой, в алый сарафан принаряженной, вперед к самой колымаге протиснулся. Сам попик с бражкой, попадья с блинками, дочка с медом сотовым. Все трое до земли кланяются, дары к колымаге, львами да орлами по золоту расписанной, протягивают.
Разглядела их через занавесочку Наталья Кирилловна и приказала дары принять, а попу с семейством выдать по рублю на человека.
- Там их много с дарами… Есть и с челобитными, которые… - шепчет взволнованная Федосьюшка. - Старики… старухи… детей много…
- Всех деньгами одели, Матрена Васильевна, - приказывает государыня казначее. - Кому копейку (- копейку тогда стоила курица! – germiones_muzh.), кому алтын. Никого не обижай. Детям по грошику. Дары в поборную телегу складывайте. А челобитные пускай дьяк все до одной оберет.
Дары с челобитными обобрали. Дальше поехали. Путь от Тайнинского полями пошел. Лентой, закатным солнцем расцвеченной, вилась на просторе река Яуза. Ласточки острыми крыльями траву чиркали. Сильнее запахло цветами, спелой рожью. Откуда-то издали песня донеслась, а кругом - безлюдье: одни поля золотые. Где-то рожь уж зажинают.
- Жнецы с поля пошли, - прислушавшись, сказала Наталья Кирилловна и, помолчав, прибавила - Ночь тихая, теплая подходит. В патриарших палатах в Пушкине душно будет. В шатрах заночевать бы.
- В шатрах, в шатрах! - подхватил царевич Петр.
- Петрушеньку нам не застудить бы, - опасливо молвила Анна Леонтьевна. Пуховики в патриарших палатах были ей больше по вкусу раскидной путной кровати.
- Спаси Господи! Долго ли! Да вдруг дождик, - хором поддержали ее боярыни.
- В шатрах! - еще громче крикнул царевич и даже кулачком пристукнул.
А Федосьюшка шепотком тоже в шатры просится.
Решила Наталья Кирилловна в шатрах заночевать.
Совсем стемнело, когда колымаги остановились у шатров, освещенных изнутри слюдяными фонарями (- слюда вместо стекла. – germiones_muzh.).
Уселась царица с царевнами на раздвижных стульях за накрытыми уже раскидными столами, и забегали стольники между столовым и кухонным шатром с блюдами, мисами, тарелами и жбанами.
- Петруша-то спит совсем, - сказала Федосьюшка.
- Заснул, заснул царевич-батюшка. Ну-ка я его в постельку положу… - И мама бережно поднимает царевича и, осторожно ступая, выходит из столового шатра. За ней встает мама с Иванушкой, за ними царица, а за царицей и все.
Тихая теплая ночь смотрит золотыми очами-звездами на затихший царицын стан. Кольцом опоясали его стражи верные, стрельцы с ружьями, батогами, бичами. Возле каждого шатра рынды, подрынды, стольники, ключники, подключники стали.
- Мамушка, душно! Полу у шатра пооткинуть бы. Пускай бы к нам звезды глянули… - запросила Федосьюшка.
- А? Что? - встрепенулась уже засыпавшая Дарья Силишна. - Аль чего испугалась, царевна?
- Душно, мамушка, жарко. На звезды поглядеть охота. Ночным воздухом прохладным да душистым дохнуть бы.
- Ишь, что придумала! Забыла, что стража кругом поставлена?
- А ты бы им, мамушка, подальше отойти велела.
От этих слов царевниных с Дарьи Силишны сразу весь сон соскочил.
- Да никак ты ума, царевна, лишилась? Без стражи, да среди поля чистого, да возле леса темного? Да мало ли людей лихих по дорогам да без дорог вокруг стана теперь бродит? Видела сколько народу незнамого у колымаг собирается? Спи, царевна! Закрой глазки. Засни.
Закрыла глаза Федосьюшка, и длинным рядом потянулись перед ней люди незнамые, от пыли серые, люди в холстине да в сермяге, люди в лаптях обтоптанные, да босые.
Открыла царевна глаза, а люди все не уходят. Незнамые люди, что по дорогам и без дорог ночью летней душистой под звездами бродят, до самого света царевне заснуть не дали.
Только вздремнула Федосьюшка, а над ней уже мама с полотенцем стоит.
- Росы я, царевна, с цветиков полевых зарею на плат собрала, - говорит Дарья Силишна, склонившись над разоспавшейся Федосьюшкой. - Дай я личико тебе оботру. Светлость красоте умыванье росное придает.
И чуть не силою вытерла мама влажным полотном Федосьюшкино лицо.
- Сразу зарозовела, - обрадовалась Дарья Силишна. - Личико-то тебе в дороге малость ветром обвеяло. Ну, да ничего. Дома у меня, на случай загара, настой из дубового листа припасен. (- загар знатным был нежелателен и на Западе, и на Востоке. Теперь всё наоборот. – germiones_muzh.)
Еще не высохла на полях роса прохладная, когда царские колымаги дальше в путь тронулись.
Федосьюшка приподнятую оконную занавеску из рук не выпускает.
Возле Пушкина, как и вчера у Тайнинского, целая туча незнамых людей скопилась. И опять, как вчера, у кого челобитные в руках, у кого дары.
Кланяется народ, к земле припадают люди, подолгу лежат на ней комьями серыми, неподвижными.
- Матушка государыня, стать прикажи. Прикажи оделить деньгами, - без умолку повторяет Федосьюшка.
- Ох, припоздаем к вечерне, - вздыхает на каждой остановке царицына мать и, пока стоят, все хмурится и ворчит.
Опять за окошками колымажными потянулись поля, леса. Встречных людей, чем ближе к лавре, тем все больше. Богомольцев с котомками за спиной, с клюками дорожными оставляет за собой поезд. Нищие, издали завидев стрельцов царицыных, запевают:
Уж ты, свет государыня,
Ты подай нам милостыню спасенную,
Ради Христа, Царя Небесного,
Ради Матери Божьей Богородицы,
Ради Святителя Чудотворца Сергия.

Кончат и опять сначала запевают. Кланяются и поют. Покрасневшими от пыли и солнца глазами глядят в окошки, наскоро задернутые камкой персидской, а мимо них, обдавая пылью дорожною, переворачиваются красные с золотом грузные колеса расписных колымаг.
К монастырю с последней стоянки, как вечереть стало, тронулись. До самой обители лесом, красными закатными лучами прорезанным, ехать пришлось. Здесь, по краю дороги, почти непрерывной цепью народ стоял.
Гонец с вестью о пришествии царицыном за день опередил поезд, и все население посада, все нищие, убогие, безрукие, безногие, горбатые, юродивые и слепые двинулись навстречу царице. Завидев поезд, земно кланялись расписным колымагам со слепыми окнами и громко, нараспев выкрикивали свои моления. Раскачиваясь, на один голос пели заунывные стихи. Пели о Лазаре:
Живал себе славен на вольном свету,
Пивал-едал сладко, носил хорошо,
Дорогие одежды богат надевал,
Милостыню Божью богат не давал…

О Страшном суде пели:
Спустился на землю судья праведный,
Михаил Архангел, свет.
(- это пока еще перспектива! – germiones_muzh.)
Со полками он, с херувимами,
Со всею он силою небесною,
И с трубою он златокованой…

Сразу Федосьюшка приподнятый край занавески выпустила, когда взглядом встретилась с глазами незрячими. Жутко стало царевне и от глаз невидящих, и от гула людского. Отошла, как, всё покрывая, раздался из обители колокольный звон.
Вовсю звонят колокола троицкие. Пропускают, невидимыми руками широко распахнутые, ворота - золоченые колымаги. Во дворе ни души. Все, начиная с самого игумена, в кельи попрятались. Старый обычай дедовский даже монахам на дворцовых затворниц глядеть не велит.
Одна за другой, прямо к собору, направляются колымаги. С двух сторон дверец до входа церковного из алого сукна переход сделали. Этим переходом царица с царевичами и царевнами в церковь на потайное место проходит. У царицы и царевен лица еще белыми фатами из крымской кисеи принакрыты. Только в церкви за запоной шелковой те фаты откинулись.
Душистым ладаном пахнет.
"В лесу, когда дорожкой, скользкой от опавшей хвои, шли, так пахло", - вспомнилось вдруг Федосьюшке.
В синеватом кадильном дыму мерцают зажженные перед образами свечи.
"Словно звезды, на которые ночью из шатра поглядеть хотелось", - подумалось царевне.
Под молитвенное пение монашеское склоняются до земли, каждая со своим молением, все теремные затворницы.
Приветно встретили гостей монастырские келейки, освещенные восковыми свечами. Поужинав постным, сладко и крепко позаснули все среди бревенчатых стен, пахнувших деревом и смолкой.
Одной Наталье Кирилловне не спалось.
Выждав, когда все успокоилось, среди ночи глубокой поднялась царица. С матушкой да с двумя боярынями самыми ближними прошла в собор государыня. Пелену, ее руками за здравие царя расшитую, на гроб Чудотворца она положила и молилась в соборе, пока в колокол к заутрене не ударили…

НАТАЛЬЯ МАНАСЕИНА (1869—1930). «ЦАРЕВНЫ»

монахи и медведи (из рассказа художника о путешествии на русский Север. 1894)

…мы подъехали к деревянному монастырю святого Трифона (- Свято-Троицкий Трифона Печенгского монастырь. Мурманская митрополия. Самая северная обитель за полярным кругом. – germiones_muzh.). В чистой горнице, где полы крашеные, высокий и красивый отец Ионафан, настоятель монастыря, угостил нас свежим, только что пойманным в речке лососем. После закуски мы с Серовым приготовили краски, чтобы писать неподалеку от монастыря.
- Вот что, - сказал нам отец Ионафан. - Вот ежели списывать тут будете, не пугайтесь, милостивцы... Медмеди тут ходят, осемь их. А у вас пистоли али лужала какие (- у живописцев были револьверы. – germiones_muzh.). Так вы, милостивцы, медмедей не пугайтесь: они тут свои и человека никак не тронут. Уж вы не застрелите их случаем из пистоли, ежели испугаетесь...
Я и Серов посмотрели на отца Ионафана с полным изумлением.
- Как медведи?.. Почему свои?..
- Медмеди, известно, милостивцы, не наши, а лесные звери, вольные, - Продолжал настоятель. - Ух и здоровые, как горы!.. А только они заходят и сюда к нам иногда - на двор монастырский... Эта скамейка большая, Видите там, под стеною... Сидим мы на скамейке, февраля двадцатого, все в сборе, братия то есть... Ждет братия, как после зимы и ночи непроходимой Солнышко впервые заиграет, благодатное... А они, медмеди, тоже рядом тут сидят и на небо глядят... Как только солнце выглянет из-за горы, мы Молитву поем, а кто из нас что вспомнит, тот и поплачет. А медмеди тоже бурлыкать зачнут: и мы, мол, солнцу рады. Хотя и звери, а понимают: солнышко любят...
И я вспоминаю, как вечером того же дня монах с фонарем в руке нес из монастырской кладовой испеченные хлебы в трапезную, куда мы были приглашены на ужин. Вдруг мы услышали, как этот монах закричал внизу у ворот:
- Эва ты, еретик этакой!.. Пусти...
Оказывается, медведь отнимал у крыльца от него каравай хлеба, а монах угощал зверя фонарем по морде.
- Я ему уже дал хлеба, - рассказал нам позже монах, - так он все тащить хочет. Тоже и у них, медмедей, не у всех совесть-то одна. Отнимает хлеб прямо у дому, чисто разбойник... Другие-то поодаль смотрят, у тех совесть есть, а этот, Гришка-то, он завсегда такой озорной...
- Ты заметил, - сказал мне Серов, когда мы с ним укладывались на монастырские койки, - милый монашек, браня медведя, говорил о нем, как о человеке... Странно, правда?

КОНСТАНТИН КОРОВИН (1861 – 1939). НА СЕВЕРЕ ДИКОМ

ТАНЯ СТЕПАНОВА

***

Неожиданно дрогнул сегодня
каина голос,
авель найден не просто живым,
ни один волос
с головы его не упал.
В телефонной трубке каин задыхался и
рыдал:
«знаешь, за эти пять тысяч лет, что
брат мой пропал,
семь раз в воде икара хоронил дедал,
якорь к ногам привязывал, но икар
упрямо всплывал;
я видел сети полные ядовитых рыб,
их ели дети поморов и никто не погиб;
авель вырос, его тяжело признать,
тяжело почти так же, как потерять…»
В доме скорби кем-то обрезан
телефонный шнур,
санитар с детства закован в латы,
бледен и хмур,
на тарелке россыпью дымчатый
виноград,
да записка желтеет:
«Ты не виновен,
брат».