September 18th, 2018

(no subject)

знание есть любовь. (Алексей Лосев, русский философ, главный советский грековед и белый монах Андроник)
- о да. И только так. То, которое нелюбовь - ложное или недознание.

форма печати

печать я имею в виду удостоверяющую. (Ну вы поняли). А форма печати - это не изображение на ней, не знак - а конфигурация ограниченного, "идеального" пространства, модуль в котором знак заключен. - По форме и определим содержание пространства, его область. Для разных культур.
- Это занятно, вот увидите: понять, на чем китаец, грек, скиф предпочитали запечатлеть. Где оставить память?
Степь не выбирает: она следует за солнцем и ветром. Тамга кочевых народов - это знак, ограниченный только сиюминутной поверхностью приложения - камнем, кожей... Печать номада свободна и без понтов. Памятка, "зарубка". Вчера здесь кочевал Иданфирс из Высоких башлыков; хозяин коня, возможно, до сих пор Масад. - Сознательно эфемерна; степь сотрёт... - Это слишком широко.
Есть и крайне замкнутые культуры печати. Древняя Индия (Мохенджо-Даро и Хараппа) применяла печать в религиозной сфере: ее форма повторяет жертвенный котел, а сам знак в ней - жертвенное животное (еще бывает Шива в окружении зверья)... - Это, пардон, слишом узко.
В древней Месопотамии (междуречье Тигра и Евфрата) использовали цилиндрическую печать - откатывали оттиск вращающимся цилиндром. Что делало изображение длинным. - Как жизненный путь (в идеале). Но сложным, многофигурным; ктомуж знак таким манером можно было безлимитно повторять. Один итотже герой Гильгамеш вечно душит одного и тогоже льва; Муж с Женою сидят и сидят удобно друг против друга у Древа... Регулярность успокаивает - но надоедает.
Египет поступал иначе: ставил знак (имя) в экономную рамку-картуш. Формой она похожа на папирусный свиток. Четко отбордюренная, такая печать явно "адресована" человеку от человека, как приказ. Не сметь, ничтожные неджесы, портить мою пирамиду и грабить мою мумию! Наколени, черви! И всем зарыть свои головы впесок попояс - а то не будет разливу Нила, лепешек и пива!!!
Едем дальше: на краю света у нас - премудрые китайцы. У них каждый благородный муж носил на поясе печать, она считалась предметом сакральным. По форме китайская печать - строгий прямоугольник, квадрат. - Квадрат это Земля - на ней мы оставляем след... Цвет оттиска красный. Кровью? Чужой - или своей. Рожденьем потомков либо пресеченьем жизней. - Мудро, но грустно. Обреченно как-то.
А у греков печать была маленькой - умещалась в ободке перстня. Ну, чуть расширяя... И круглой, как небо. Или овальной, вытянутой эллипсом: окоём. В котором всегда чаще смотришь вперед и назад - в будущее из прошлого. Знак в небе это облако в виде девушки, Эрота, цветка. Доколе удержит око. Или лучше эхо, пока голос звучит.
Желаю вам счастья.

ФРАНСИС ПОНЖ

абрикос

цвет абрикоса, вот что трогает нас прежде всего; сгущенный до радостной полноты в закрытой фруктовой форме, он каким-то чудом обретается в каждой частичке мякоти — так же прочно, как устойчивый вкус.
А может быть, абрикос — нечто малое, круглое, из апельсиновой гаммы, почти без черенка, несколько тактов звучащее на цимбалах.
Впрочем, нота, о которой ведется речь, настойчиво мажорная.
Но слышна эта луна в ореоле лишь на полутонах, приглушенная, как на малом огне, бархатистой педалью.
Ее самые яркие лучи направлены в сердцевину. Ее крещендо — внутри.
Абрикосу не уготовано никакое другое деление, кроме как надвое: попка лежащего ангела или младенца Иисуса на пеленке. (- souffrance, мои праведные читатели! Не все поэты - верующие. Будьте милосердны: это на грани фола - но еще не фол. - germiones_muzh.)
И бурый крап, что сбирается к середине, красуется под наведенным в ложбинку пальцем.
Из этого уже видно, что именно, отдаляя от апельсина, могло бы сблизить его, например, с незрелым миндалем.
Но здесь, под бархатистостью, о которой я говорил, нет никакой светло-древесной твердыни; ни разочарования, ни обольщения: никаких павильонных лесов.
Нет. Этот нежнейший покров — тоньше кожицы персика, матовый пар, легкий пух — можно и не снимать, а лишь отвернуть стыдливо, как последнюю пелену, — и вот мы уже впиваемся в самую гущу действительности, радушной и освежающей.
Что до размеров, то это, в общем, подобие сливы, но совсем из другого теста, которое не способно растереться до жижи, а скорее превратилось бы в конфитюр.
Да, это как сведенные вместе две ложки, полные конфитюра.
И вот через него, петушка-моллюска фруктовых садов, нам сразу же передается настроение, но не моря, а твердой земли и птичьих просторов в краях, кстати, обласканных солнцем.
Абрикосовый климат, не столь мраморно-ледяной, как у груши, скорее созвучен крышам из выгнутой черепицы, средиземноморским или китайским.
Это — можете не сомневаться — фрукт для правой руки, сотворенный для поднесения сразу к устам.
Он поглотился бы вмиг, если б не косточка — очень твердая и не очень уместная, — а посему съедается в два, самое большее, в четыре приема.
И вот тогда к нашим губам приближается ядрышко, золотисто-каштановое, очень темное.
Как солнце при затмении, если смотреть через дымчатое стекло: яростно брызжет огнем.
Да, часто ряженное в лохмотья мякоти, оно — настоящее солнце, подобно венецианскому мавру: характером скрытно, сумрачно и ревниво.
Ибо в гневе несет — презрев риск извлечения — под нахмуренной жесткой бровью, словно желая в землю зарыть всю ответственность древа, что весной расцветает розовым цветом.

АЛОИЗИЮС БЕРТРАН

БОРОДА КЛИНОМ
лишь тот, чья борода кудрява,
Кто статен, горд, в осанке прям
И ус закручивает браво,
Заслуживает одобренья дам.
«Стихотворения» д'Ассуси.

в тот день в синагоге был праздник; во тьме, как звезды, блистали серебряные светильники, и молящиеся в талесах (ритуальное полосатое покрывало с кистями. - germiones_muzh.) и очках прикладывались к своим молитвенникам, бормоча, гнусавя, поплевывая и сморкаясь – кто стоя, а кто сидя на скамьях.
И вот вдруг среди этого множества округлых, продолговатых, квадратных бород, пушистых, курчавых, благоухающих амброй и росным ладаном, была замечена бородка, подстриженная клином (иудеи не стригли бороды. - germiones_muzh.).
Ребе Заботам во фланелевой ермолке, сверкавшей драгоценными каменьями, поднялся с места и сказал: «Кощунство! Среди нас – борода клином!».
«Лютеранская борода! – Куцый кафтан! – Смерть филистимлянину (филистимлянином иноверца евреи называют в переносном смысле: филистимляне — народ, боровшийся с ними в ветхозаветные времена. - germiones_muzh.)!» – И правоверные зашумели на скамьях и затрепетали от ярости, а главный раввин вопил: «Одолжи мне, Самсон, свою ослиную челюсть (Самсон побивал филистимских воинов ослиной челюстью. - germiones_muzh.)!».
Но тут рыцарь Мельхиор развернул лист пергамента, скрепленный имперской печатью. «Приказываем, – прочитал он, – задержать мясника Исаака ван Хека, повинного в убийстве, и повесить оную израильскую свинью между двумя свиньями фламандскими».
Из темного прохода тяжелым шагом, бряцая оружием, выступили тридцать алебардщиков. «Плевать мне на ваши алебарды!» – злобно усмехнувшись, воскликнул мясник Исаак. И, устремившись к окну, бросился в Рейн.