September 15th, 2018

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XXV серия

ДЛИННАЯ ЛИНИЯ ВЕК
страшная паника началась во Дворце Засушенной Принцессы, когда в небе над ним показался конегриф. Женщины хватали в охапку игравших во дворцовом дворе детей, из всех окон высовывались головы любопытных. Дисциплинированных лучников остановили лишь в последний миг, когда разглядели на спине чудовища штандарт принца из Гаулы.
Король и Королева спустились во двор. Улыбающийся Галаор сжимал между колен птичью голову конегрифа, заставляя его сделать круг над дворцом. Когда конегриф спустился уже совсем близко к земле, Ксанф, который не мог больше мириться с ролью всадника, спрыгнул на землю и начал скакать и бить копытом, словно хотел проверить, не поднимается ли в воздух и не полетит ли и этот замок Галаор с принцессой Брунильдой на руках передвигался вниз по крылу послушного гиганта. Толпа любопытных окружила конегрифа. Сердца короля и королевы охватила им самим непонятная радость. Под ногами у них путалась какая-то курица. Король хотел осторожно отодвинуть ее, но курица словно окаменела, уставив неподвижный взгляд на Галаора. Король пробовал кричать на нее, топнул ногой, но тут курица вдруг исчезла в клубах неизвестно откуда взявшегося дыма. Галаор остановился. Дым постепенно рассеивался, и из него появились сначала обезьянка, а за ней – Валет Мечей, фея, которую когда-то знали под именем Морганы.
ВАЛЕТ МЕЧЕЙ: Вот и я, детки. Что ж, Галаор, ты отыскал Брунильду. Дай мне взглянуть на нее. О, она нежна и свежа, как спелое яблоко! Меня всегда восхищала точность, с какой исполняются заклятия.
Король и королева встревоженнно переглянулись.
ГРУМЕДАН: Простите, госпожа, но наша дочь Брунильда, к вящей нашей радости, уже давно с нами. Она нежна и прекрасна, и уже вознаградила нас своей заботой и любовью за долгие годы ожидания.
ВАЛЕТ МЕЧЕЙ: Есть только одна Брунильда, – которую держит сейчас на руках Галаор. Другая только выдает себя за Брунильду.
Галаор опустил принцессу на землю. Королева, не слушая, о чем говорят между собой король и фея, и неотрывно глядя на Брунильду, двинулась к ней сначала медленно, а потом все быстрее, быстрее, бегом. Она подбежала к принцессе, обняла ее и зарыдала.
ДАРИОЛЕТА: Дочь моя, которую ждала я с такой любовью! Это ты, моя Брунильда! Меня нельзя обмануть, я всегда знала, что ты где-то далеко, живая или засушенная, лишенная моей ласковой заботы. Брунильда-малышка была моим утешением, я отдала ей всю свою любовь. Не упрекай меня за это. Сколько раз смотрела я на тебя, как же могу я не узнать эту длинную линию век, эти миндалевидные глаза? Где остались твои детские годы? Где остались игры, в которые ты никогда не играла? Девочка без прошлого, как новорожденная луна.
БРУНИЛЬДА: Ты та… Ты… Да, да! Ты та любезная толстуха, которая поспешила мне на помощь, а потом исчезла… Начинаю вспоминать… Нет, не могу… Белая, огромная, с таким нежным голосом… да, да, моя толстая, моя белая, моя дорогая мать!
Когда король хотел обратиться к Галаору, то его рядом не оказалось. Королю сказали, что видели, как Галаор бегом поднимался по дворцовой лестнице.
ВАЛЕТ МЕЧЕЙ: Я поведаю тебе о деяниях храброго Галаора. Не забывай: я могу находиться везде в одно и то же время, оставаясь для всех незаметной.
Валет Мечей глубже нахлобучила обезьянку, которая служила ей головным убором, приставила ко лбу руку на манер козырька, и тут же на дворцовом дворе пропела лучше всяких рапсодов торжественным гекзаметром подвиги рыцаря Галаора.

ХОД СВЕТИЛ
Услышав молниеносно распространившуюся новость о появлении жеребца, орла, льва – необыкновенной огромной птицы, принц Неморосо в сопровождении всех своих уродцев поспешил в Страну Зайцев.
НЕМОРОСО: Все же победил Охотник Фамонгомадана. Не зря мы с ним родились в один день…
ГРИМАЛЬДИ: Хотя в это трудно поверить. Звезды любят устраивать нам сюрпризы, и ваши с Галаором пути еще пересекутся.
К ночи свита Неморосо добралась до Дворца Засушенной Принцессы. Принц Неморосо помчался смотреть на конегрифа.
– Я отдал бы за это животное все, что угодно, – восклицал он в восторге, – все: и карликов, и толстяков, и даже Верблеопардатиса и двух слонов. Я за него тебя бы в рабство продал, Гримальди!
ГРИМАЛЬДИ: Спокойно, спокойно, не доверяй первому впечатлению. Давай зайдем во дворец: невежливо сначала бежать к животному, а уж потом к королю.
У самого большого во дворце камина собрались король, королева, принцесса Брунильда, склонившаяся головой на грудь матери, и Валет Мечей, вскочившая с места, когда в залу вошел Неморосо.
ВАЛЕТ МЕЧЕЙ: Это он! Он! Принц Неморосо! Он снял заклятие с Брунильды!
НЕМОРОСО: Простите, госпожа, но это не входило в мои планы.
ВАЛЕТ МЕЧЕЙ: Это неважно, молодой человек, совсем неважно! Я знаю, что вы восхищаетесь моим искусством таксидермиста, но вы еще и самый великий влюбленный из всех, какие когда-либо существовали на земле.
НЕМОРОСО: Я?!!

ВОСКРЕШАЮЩИЙ ВЕТЕР
Галаор вбежал во дворец, стрелой взлетел по витой лестнице и распахнул дверь в восьмиугольный зал.
ГАЛАОР: Слониния, где Тимотея?
СЛОНИНИЯ: Не знаю, господин: едва заслышав весть о вашем возвращении, она куда-то убежала и спряталась.
Галаор бегал по всему дворцу в поисках Тимотеи. Он громко звал ее, он заглядывал во все углы, во все шкафы и вазы, отодвигал доспехи, отдергивал занавески, падал на пол и заглядывал под мебель, рылся в сундуках и переворачивал кастрюли на кухне. В конце концов он сел на нижнюю ступеньку витой лестницы и долго сидел, задумчиво глядя на ступеньки, торчавшие, как клыки странной изогнутой пасти.
Он медленно направился в банкетный зал. Ему показалось, что с того дня, как он ужинал здесь вместе с другими рыцарями, прошло уже очень много времени. Ему даже показалось, что он слышит смех и песни, визг дам, которых поднимал огромными руками Брудонт Добрый. Он вспомнил презрительный взгляд Фамонгомадана, хохот сыновей короля Кальканта, вспомнил дона Оливероса.
Задумчиво пошел Галаор дальше. «Коротким был путь, – думал он, – но успел я потерять все карты и сбиться с пути. Каноны странствующих рыцарей – это собрание всех совершенств, о которых только может мечтать пылкая юность. Ни к чему задумываться, ни к чему действовать. Кому нужна любовь, если она результат обдуманного действия? Все, что я сделал, имело смысл, когда я делал это… Может быть, цель неважна, а важно лишь то, что ты живешь? Разве пейзаж теряет свою красоту от того, что ты не понимаешь его? Сражаться со свиньей, разрушать отвратительно совершенные сады, отказываться от блаженства безумия, биться с другим воином… имело смысл, пока происходило. Последствия? Разве полагается награда или наказание дереву за то, что на нем вызревают плоды, или быстрому леопарду за то, что он настиг косулю? Я потерял лишь то, чего не имел и чего никто не может иметь. Блаженно все, что растет, все, что течет, меняется, чему приходит срок; все, что начинается, продолжается и достигает зрелости; блаженно все эфемерное, все, что рождается, живет и умирает без всякого смысла – неосмотрительное и щедрое, разнообразное и единообразное; и хаос, из которого рождается красота, и то, что порождает скуку, и то, из чего родятся желания; и время, чьими рабами мы являемся, – рабами, хозяевами и созидателями. Тимотея, оставь свои совершенства для других: я люблю тебя за то, что ты маленькая, за то, что непохожа на других, за то, что ты – финал всех размышлений и всех действий, за то, что ты – лучший цветок лучшего из садов».
И в тот же миг он понял, где нужно искать. В одном из углов большого зала нашел он то, что искал: футляр от виолы да гамба. Осторожно открыл Галаор футляр. Золотистые волосы закрывали заплаканное лицо Тимотеи. Галаор взял ее на руки.
ГАЛАОР: Тимотея, госпожа моя…
Прелестная карлица разрыдалась, ее маленькие ручки обхватили крепкую шею Галаора со всей силой, какая появляется только от великой страсти, а маленькие ножки, предмет восхищения всякого любителя миниатюры, замолотили по воздуху…

УГО ИРИАРТ

чуба - тибетский халат

...наутро я заметил в углу кипу светло-бежевой одежды и сообразил, что это чубы — тибетские халаты того цвета, что носят кхампа. Ожидая, пока погонщики обуздают яков, я примерил одну из широких чуб на подкладке с голубыми отворотами и купил ее. С этого времени вплоть до возвращения в Катманду я носил только это платье. Делал я это не ради экзотики или вживания в «туземный образ», а потому, что быстро сообразил: чуба — наиболее удобная одежда для Гималаев, выверенная тысячелетним опытом.
Это при условии, что вы умеете завязывать узел зубами, держа руки за спиной. Без упомянутого гимнастического упражнения одеяние попросту не будет на вас держаться.
На первый взгляд чуба похожа на домашний халат (шерстяной или из кожи, без пуговиц, завязок и карманов - но и без них в нем можно нести с собой всё чтоугодно. Полой чубы поймать зайца и усмирить яка. Универсальная одежда выживания, годится даж как парашют при падении с горы:). - germiones_muzh.), сшитый с десятикратным запасом. Накидывая ее на плечи, вы видите, что она волочится по полу, рукава спадают до колен, а воротник — до пояса. Но не поддавайтесь первому впечатлению: путем ряда манипуляций вам удастся вернуть себе нормальный облик. Для этой цели надо координировать движения нескольких частей тела, а именно подбородка, локтей, бедер и рук. Существуют вариации в зависимости от того, кем вы хотите выглядеть — амдо (- пастухи-кочевники: северовосток Тибета. - germiones_muzh.), кхампа (- горцы юговостока - охотники и бойцы, бандиты и повстанцы. Остальные тибетцы очмирный народ. - germiones_muzh.), дропка (- южане: это даж не Тибет - Гималаи, Джамму и Кашмир. - germiones_muzh.) или жителем Лхасы.
Прежде всего надо подхватить обе полы чубы и сложить их на спине двумя складками по лхасской моде (или тремя, как носят шерпы амдо). Придерживая складки одной рукой, вы берете матерчатый пояс и, прижимая его локтями, оборачиваете вокруг талии. Позвольте напомнить, что во всех манипуляциях обе ладони глубоко спрятаны в длинных рукавах.
Ну а теперь, когда пояс завязан (если он действительно завязан), остается прижать подбородком к груди один отворот и заправить за пояс всю лишнюю материю, в результате чего вокруг талии образуется большой карман. Закатывайте правый рукав и — в путь-дорогу!
Вам стократно воздастся за все усилия замечательными качествами чубы. Начнем с того, что вы можете отказаться от перчаток — длинные рукава прекрасно сохраняют тепло. Не нужна пижама — стоит вам развязать пояс, как готов удобный спальный мешок (- автор неупоминает, что руки свободно вынимаются из рукавов и обматываются вкруг пояса; в жилище или у жаркого костра ходят "топлесс". - germiones_muzh.). Пошел дождь или снег — накидывайте широкий воротник со спины на голову. Подоткнутые вокруг пояса полы избавляют от необходимости рассовывать по карманам мелкие вещи; ваше огниво (спичками в Тибете не пользуются) всегда на месте, там же спокойно умещается молитвенная мельница, чесалка для ячьей шерсти и все остальное, что тибетцы держат при себе.
Если вы аристократ, то ни за что не станете закатывать рукава чубы, как бы уведомляя, что вам не требуется марать рук. В жару эти рукава легко откидываются на спину. Когда вам нужно сесть на лошадь, достаточно лишь развязать пояс — чуба вполне подходит для любой джигитовки.
Донельзя довольный своим приобретением, я вернулся к месту, где Калай жарился на солнышке, а его помощник Канса гонялся с кастрюлей за яком — как обычно, они забыли уложить кухонную утварь...

МИШЕЛЬ ПЕССЕЛЬ. ПУТЕШЕСТВИЯ В МУСТАНГ И БУТАН

ревность мужа - и качества любовника (тюремная история. Франция, 1800)

— …вскоре после восемнадцатого брюмера (- переворот 9 ноября 1799. Свергнута революционная буржуазная Диретория, к власти пришел триумвират консулов: Бонапарт, Дюко, Сийес. - germiones_muzh.) — начал Лусто, — в Бретани и Вандее, как вы знаете, было вооруженное восстание. Первый консул (- Наполеон Бонапарт, без четырех лет - император. – germiones_muzh.), спешивший умиротворить Францию, начал переговоры с главными вожаками мятежников и принял самые энергичные военные меры; но, сочетая планы кампании с обольщениями своей итальянской дипломатии, он привел в действие также и макиавеллевские пружины полиции, вверенной тогда Фуше (- Жозеф Фуше, с 1799 министр полиции. А ведь был директором кулинарного техникума! То есть, коллежа в Нанте. – germiones_muzh.). И все это пригодилось, чтобы затушить войну, разгоравшуюся на западе Франции. В это время один молодой человек, принадлежавший к фамилии де Майе, был послан шуанами (- вандейскими повстанцами-роялистами. – germiones_muzh.) из Бретани в Сомюр с целью установить связь между некоторыми лицами из этого города или его окрестностей и предводителями роялистского мятежа. Узнав об этом путешествии, парижская полиция направила туда агентов, поручив им захватить молодого человека по приезде его в Сомюр. И действительно, посланец был арестован в тот самый день, как сошел на берег, потому что прибыл он на корабле под видом унтер-офицера судовой команды. Но, как человек осторожный, он предусмотрел все вероятные случайности своего предприятия: его охранное свидетельство, его бумаги были в таком безупречном порядке, что люди, посланные захватить его, испугались, не совершили ли они ошибку. Шевалье де Бовуар — припоминаю теперь его имя — хорошо обдумал свою роль: он назвал себя вымышленным именем, сослался на мнимое местожительство и так смело отвечал на допросе, что его отпустили бы на свободу, если б не слепая вера шпионов в непогрешимость данных им инструкций, к несчастью, слишком точных. Находясь в нерешимости, эти альгвазилы предпочли скорей поступить самочинно, чем дать ускользнуть человеку, захвату которого министр, видимо, придавал большое значение. Во времена тогдашней свободы агенты правительства мало беспокоились о том, что мы нынче называем «законностью». Итак, шевалье был временно заключен в тюрьму — до тех пор, пока власти не примут на его счет какого-либо решения. Бюрократический приговор не заставил себя ждать. Полиция приказала крепко стеречь заключенного, невзирая на его запирательства. Тогда шевалье де Бовуар, согласно новому приказу, был переведен в замок Эскарп, одно название которого уже говорит о его местоположении. Эта крепость, стоящая на высокой скале, вместо рвов окружена пропастями; добраться до нее откуда бы то ни было можно только по опасным кручам; как и во всех старинных замках, к главным воротам ведет подъемный мост, перекинутый через широкий ров, наполненный водою. Комендант этой тюрьмы, обрадовавшись, что его охране поручен человек благородный, приятный в обращении, изъясняющийся изысканно и, видимо, образованный — свойства редкие в ту эпоху, — принял шевалье, как дар провидения; связав его лишь честным словом, он в пределах крепости предоставил ему свободу и предложил вместе сражаться со скукой. Пленник не желал ничего лучшего; Бовуар был честный дворянин, но, к несчастью, и очень красивый юноша. Он отличался привлекательным лицом, решительным видом, обворожительной речью, необычайной силой. Ловкий, стройный, предприимчивый, любящий опасность, он был бы прекрасным вождем мятежников, — такими они и должны быть. Комендант отвел своему узнику самое удобное помещение, допустил его к своему столу и первое время не мог нахвалиться вандейцем. Комендант этот был корсиканец, притом женатый; может быть, его жена, хорошенькая и любезная женщина, и правда требовала присмотра, но только он был ревнив — как корсиканец и довольно неотесанный военный. Бовуар понравился даме, она тоже пришлась ему очень по вкусу; быть может, они полюбили друг друга. В тюрьме любовь идет такими быстрыми шагами! Совершили ли они какую-нибудь неосторожность? Перешло ли чувство, какое они испытывали друг к другу, границы той условной предупредительности, которая является почти одной из наших обязанностей по отношению к женщине?
Бовуар никогда не говорил достаточно откровенно об этой темной странице своей истории; несомненно только то, что комендант счел себя вправе применить к своему пленнику меры чрезвычайной строгости. Бовуара посадили в башню, стали кормить черным хлебом, поить одною водой и заковали в цепи, согласно неизменной программе развлечений, щедро предоставляемых узникам. (- как-то некруто. Дежурные блюда, унылый общепит. Нехватает корсиканского изюму! – germiones_muzh.) Камера, находившаяся под самой крышей, была с каменным сводчатым потолком, толщина ее стен могла привести в отчаяние; башня стояла над пропастью. Когда бедный Бовуар убедился в невозможности бегства, на него нашло оцепенение, являющееся одновременно и бедой и утешением для узников. Он занялся пустяками, которые превращаются в важные дела: он считал часы и дни, учился жить в печальном положении узника, замкнулся в себе и понял цену воздуха и солнца; потом, недели через две, он заболел страшной болезнью, той лихорадкой свободы, что толкает узников на настоящие подвиги, изумительные последствия которых кажутся нам необъяснимыми; мой друг доктор (он повернулся к Бьяншону), наверно, приписал бы их неизвестным силам, составляющим камень преткновения его физиологического анализа, — глубоким тайнам человеческой воли, приводящим в ужас науку. (Бьяншон отрицательно покачал головой.) Бовуар истерзал себе сердце, потому что только смерть могла вернуть ему свободу. Однажды утром тюремщик, которому поручено было приносить узнику пищу, передав Бовуару его скудное пропитание, вместо того чтобы уйти, остановился перед ним, скрестив руки, и как-то странно на него поглядел. Обычно разговор между ними ограничивался двумя-тремя словами, и никогда сторож не начинал его сам. Поэтому шевалье очень удивился, когда этот человек сказал ему: «Вы, сударь, верно, неспроста приказываете звать себя то господином Лебреном, то гражданином Лебреном. Мне до этого дела нет, проверять ваше имя — не моя забота. Зовите себя хоть Пьером, хоть Полем, мне все едино. В чужие дела соваться — покоя лишаться. А я-то все-таки знаю, — сказал он, подмигнув, — что вы господин Шарль-Феликс-Теодор, шевалье де Бовуар и родня герцогине де Майе… Не так ли?» — добавил он после недолгого молчания, с победоносным видом глядя на своего пленника. Бовуар, чувствуя, что посажен в тюрьму прочно и надолго, подумал, что признанием настоящего имени он не может ухудшить свое положение. «Допустим, я шевалье де Бовуар, но что ты на этом выиграешь?» — спросил он. «О, все уже выиграно, — ответил шепотом тюремщик. — Слушайте. Я получил деньги, чтобы облегчить вам побег. Но постойте. Если меня заподозрят хоть в чем-нибудь, то расстреляют в два счета. И я сказал, что уж коли впутаюсь в это дело, так чтоб наверняка заработать денежки. Вот вам, сударь, ключ, — сказал он, вынимая из кармана маленький напильник, — этой штукой вы распилите свою решетку. Да-а! Не очень-то вам будет удобно», — продолжал он, указывая на узкое отверстие, через которое дневной свет проникал в темницу. Это было нечто вроде бойницы, проделанной между большими каменными выступами, которые служат подпорою зубцам над карнизом, опоясывающим снаружи башню. «Сударь, — сказал тюремщик, — пилить придется пониже, чтоб вы могли пролезть». «О, будь спокоен, пролезу», — ответил Бовуар. «Но так, однако же, чтобы осталось, к чему привязать веревку», — продолжал сторож. «Где она?» — спросил Бовуар. «Держите, — ответил сторож, бросив ему веревку с завязанными на ней узлами. — Ее сделали из белья, чтобы можно было подумать, будто вы смастерили ее сами, и длины ее хватит. Как доберетесь до последнего узла, тихонечко соскользните, а там уж ваше дело. Где-нибудь неподалеку вы, наверное, увидите заложенный экипаж и друзей, которые вас ждут. Но я-то ни о чем и знать не знаю! Что по правую руку от башни стоит часовой — вам нет нужды говорить. А вы уж сумеете выбрать ночку почернее и устеречь минуту, когда караульный солдат уснет. Может быть, вы рискуете угодить под пулю. Ну что ж…» — «Отлично! Отлично! По крайней мере не сгнию здесь заживо!» — вскричал шевалье. «Э, оно все же возможно!» — возразил с простоватым видом тюремщик. Бовуар принял эти слова за одно из тех глупых замечаний, которые свойственны этим людям. Надежда вскоре быть на свободе так его радовала, что он даже не задумался над словами этого человека, с виду совершенного мужлана. Он тотчас принялся за дело и к концу дня подпилил прутья решетки. Опасаясь посещения коменданта, он скрыл следы работы, замазав щели мякишем хлеба, вывалянным в ржавчине, чтобы окрасить его под цвет железа. Веревку он спрятал и стал ждать благоприятной ночи с тем жгучим нетерпением и глубокой душевной тревогой, которые придают такую напряженность жизни узников. Наконец пасмурной осенней ночью он перепилил прутья, крепко привязал веревку и присел снаружи на каменный выступ, уцепившись рукой за конец железного прута, оставшийся в бойнице. В таком положении он стал ждать самого темного часа ночи, когда часовые заснут.
Это бывало почти перед рассветом (- да, обычно часика 4 утра. Самое время. – germiones_muzh.). Он знал продолжительность караулов, время дозоров — весь распорядок, привлекающий внимание узников даже помимо их воли. Он устерег момент, когда пройдут две трети дежурства одного из часовых и тот укроется от тумана в свою будку. Уверившись наконец, что все благоприятные условия для побега сошлись, он начал спускаться, узел за узлом, повиснув между небом и землей, с геркулесовской силой держась за веревку (- вот я всегда удивляюсь: неужели их никто не учил ноги подключать? Никаких геркулесовских усилий ненадо было бы. – germiones_muzh.). Все шло хорошо. На предпоследнем узле, в тот момент, когда надо было соскользнуть на землю, он решил из предосторожности нащупать ногами твердую почву и — не нашел почвы. Случай был довольно затруднительный для человека, обливавшегося потом, усталого, встревоженного и оказавшегося в таком положении, когда самая жизнь его поставлена на карту. Он уже готов был броситься вниз. Ему помешал ничтожный случай: с него слетела шляпа; к счастью, он прислушался к шуму, который должно было произвести ее падение, и не услышал ничего! Смутные подозрения закрались в душу узника; мелькнул вопрос: не устроил ли ему комендант какую-нибудь ловушку? Но с какою целью? Охваченный сомнениями, он уже подумывал отложить предприятие на другую ночь. А пока решил дождаться первых проблесков рассвета; этот час, возможно, еще будет достаточно благоприятен для побега. Его необыкновенная сила позволила ему вскарабкаться обратно на башню; но он был почти в полном изнеможении, когда снова уселся на наружном выступе, как кошка, насторожившаяся у водосточной трубы. Вскоре, при слабом свете зари, раскачав свою веревку, он разглядел «небольшое расстояние», футов в сто, между последним узлом и острыми верхушками скал, поднимающимися из пропасти. «Спасибо, комендант!» — произнес он с присущим ему хладнокровием. Потом, подумав немного об этой ловкой мести, он счел нужным возвратиться в темницу. Свою рваную одежду он позаметнее разложил на кровати, веревку оставил снаружи, чтобы гибель его казалась очевидной, а сам притаился за дверью и стал ждать прихода предателя-тюремщика, держа в руке один из отпиленных им прутьев решетки. Тюремщик не преминул явиться раньше обыкновенного, чтобы забрать себе наследство умершего; насвистывая, он открыл дверь; но когда вошел в комнату, то Бовуар обрушил ему на череп такой яростный удар железным прутом, что негодяй, не вскрикнув, свалился на пол: прут проломил ему голову. Шевалье быстро раздел покойника, натянул на себя его одежду, подделался под его походку и благодаря раннему часу и слабой бдительности часовых вышел из главных ворот и скрылся…

ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК (1799 – 1850). «ПРОВИНЦИАЛЬНАЯ МУЗА»

о, Слава Сэ!

свершилось! Настал тот миг... когда я смог наконец прочесть несколько Славы Сэ. - Мои однокашники так долго уверяли, что это необходимо. Что скажу? - Изящно. Где-то даж гуманно. Простите, Слава, - в сердце моем ничего неприбавилось. Но и неубавилось тож. (Может, я-таки был чем вчуже оскорблен? - Да нет. Может ли меня чем оскорбить Дмитрий Быков? Нибожемой! Приличный мальчик, культурный, вальяжный. Слегка толсто... староват, конечно. Но это какая чудная игра. Ву компрене? "Девочки", "мальчики", "старички", "старушки"... Возьмемся за руки, друзья. Жё компран бьен. Произношенье, да, ужасное). Конечно, людей с таким жизненным тонусом, как у персонажей и поклонников Славы Сэ, впору не утешать а пристреливать. Из сострадания: загнанных лошадей пристреливают, неправдали? Бег на месте общеизнуря-ю-щий, намекал другой классик...
- Но я не возьмусь.
Поэтому хватит о Славе Сэ.