September 5th, 2018

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XX серия

Глава двадцатая
БОЛЬШОЙ ПРИЕМНЫЙ ДЕНЬ. «БЫ» МЕШАЕТ. ДОПРОС БЕЛОТЕЛОВА. ГЕНРИХ ИЛИ ПАНТЮХА?
хирург не велел меня будить, и я проснулся только к обеду.
Наверно, врачу сообщили об этом, и он пришел в палату еще более веселый, чем вчера.
– Привет герою Золотой Долины! – поздоровался хирург и протянул мне руку, как взрослому.
Он осмотрел меня, повыспрашивал, где, что и как болит, а потом, потрепав по плечу, сказал старшей сестре:
– А теперь покормите его покрепче. У него сегодня большой приемный день.
Я думал, он шутит, а вышло наоборот. Только пообедал, ко мне заявились сразу мама и Прасковья Ивановна.
Они мне назадавали столько вопросов, что под конец я не выдержал:
– Прошу излагать вопросы в письменной форме.
Они посмеялись, но видно было, что им хочется многое узнать.
– Мама, а ты выполнила мою просьбу насчет НКВД?
– Выполнила, дорогой, выполнила. Не верила тебе, но все же пошла… Я еще раньше там была, когда эта девочка от тебя приходила. Но тогда я больше о Белотелове говорила… А тут – только начала рассказывать – этот их начальник сразу всех на ноги поставил… Вот уж не знала, что ты и впрямь шпиона поймаешь…
– Жужжал, жужжал – и нажужжал! Надо понимать, когда человеку можно верить, а когда – нельзя.
И ни словом не упрекнула меня мама за случившееся. «Вот, – думаю, – подвезло мне, что сразу в больницу угодил, – иначе попало бы по первое число. Димке и Левке хуже: им так просто не отвертеться». (- твоего Димку с Левкой, пока ты посетителей принимаешь, какраз должен старичок убивать. Самое время ему активизироваться. А чекистам спешить необязательно - ситуация у них теперь под контролем: одного тебя заглаза хватит. Забыл про друзей-то, герой? - germiones_muzh.)
Не успела уйти из палаты мама, смотрю, Белка заявилась. Халат на ней огромный, только пушистая рыжая голова из него торчит да синенькие глазенки светятся.
– Иди сюда, Рыжик! – обрадовался я.
– Зачем ты меня Рыжиком зовешь? – сердито принялась шептать она. – Меня так только в школе дразнят. Лучше зови меня Белкой.
– Ты на меня вчера обиделась?
– Конечно, обиделась, – в ее васильках сразу стала собираться водичка, и с них закапало. – Я все ждала, когда ты придешь, а ты сразу заорал: «Марш отсюда!» Я всю дорогу ревела.
– Ты меня извини, – я пожал ей руку, – но так было надо. Потом расскажу.
Вдруг входит в палату какой-то седой дядя в очках, оглядывает всех и идет прямо к моей кровати.
– Ну, здравствуй! – подал он руку Белке. – А это, наверно, знаменитый Молокоед?
Белка радостно пискнула в ответ, а он протянул руку мне:
– Здравствуй, последний из могикан! Говорят, гуроны опять стали на Военную Тропу?
«Что это, – думаю, – еще за чудак?» Но это сам академик Туляков пришел, чтобы разузнать от меня все относительно Золотой Долины.
– А вот там, в этой котловине, где вы нашли кристаллики, ты больше ничего не заметил? – спросил он.
Вместо ответа я позвал няню и попросил, чтобы она сходила к кастелянше, взяла у нее мои брюки и выгребла из карманов все, что там есть. Няня вернулась и принесла в подоле камешки, которые я предусмотрительно унес с собой.
– Вот что я там заметил. Там все скалы сплошь из этих камней.
Туляков схватил один камешек, второй, третий и даже в лице переменился:
– А ты не шутишь? Неужели сплошь?
– Сплошь. Честное пионерское, сплошь!
– Ну спасибо тебе, малыш! – он схватил меня за плечи и расцеловал. – Какое счастье, что я дожил до поры, когда появились на нашей земле такие ребята!
Я сначала не понял, чему он так сильно обрадовался. Но академик разъяснил, что мои камешки – не что иное, как медный блеск – самая богатая руда, в которой содержится восемьдесят процентов меди.
– Во-семь-де-сят! – раздельно, по складам, выкрикнул он. – А мы сейчас даже руду с пятью процентами меди считаем богатой. Ты понимаешь теперь, что это такое, индейская твоя голова?
Он еще раз обнял меня, поздравил, пожал руку Белке и обещал наведываться.
Не успела закрыться дверь, как дежурный врач объявил, что зовут к телефону Молокоедова. Меня уложили опять в коляску, я подмигнул Белке – знай, мол, наших! – и снова попал в кабинет главного врача. Телефонная трубка лежала на столе, мне ее подали, и со мной стал говорить капитан Любомиров.
– Вася! – сказал он так, будто мы были сто лет знакомы. – Ты Белотелова узнаешь?
– Конечно! Как же не узнать.
Он засмеялся и попросил передать трубку врачу. Врач ответил:
– Молодцом… Вполне можно… Разрешаю. Можете у меня в кабинете.
Нетрудно было догадаться, что капитан опрашивает, хорошо ли я себя чувствую, и можно ли со мной говорить, и где.
Меня опять привезли в палату, и Белка спросила:
– Это куда тебя возили?
– Пока военная тайна. Потом расскажу.
– Что ты со мной так разговариваешь? – обиделась она. – Все – «потом» да «потом», будто я маленькая.
Я хотел поправить бинт на ноге, но Белка сердито хлестнула меня по рукам и приказала:
– Лежи! Если не умеешь, так не берись.
Она ловко размотала бинт, высунув язычок, осторожно осмотрела рану и снова завязала.
– Теперь хорошо?
– Ага! Где это ты так ловко научилась делать перевязки?
– Правда, ловко? – обрадовалась Белка. – Я сейчас могу идти санинструктором на фронт. Только не берут. А так я уже на ГСО (- "готов к санитарной обороне". Обучали на заводах, в колхозах, в школах. В то время граждане умели нетолько закладывать - но и спасать другдруга. - germiones_muzh.) сдала и значок получила.
Она расстегнула халат, и у нее на кофточке рядом с пионерским значком я, действительно, увидел значок ГСО первой ступени.
Вот хорошо бы поехать с Белкой на фронт! Меня бы там все время ранили, а она все время выносила бы меня из боя и перевязывала раны. (- растешь понемногу, Вася:). А еслиб тебя там всевремя убивали, а? А онабы всевремя хоронила. Орёл. - germiones_muzh.)
– А ты хорошо учишься? – спросил я.
– Одни пятерки! – сказала она и принялась беспечно болтать ногами. – А ты?
Мне стало стыдно, что я двоечник, верный кандидат во второгодники, и я не посмел сказать правду Белке.
– Я бы тоже учился бы на пятерки…
– «Бы» мешает?
Этим «бы» Белка рассмешила больных, и вся палата стала хохотать. И хотя смеялись не надо мной, а над тем, как ловко Белка меня поддела, все мое геройство растаяло от этого «бы», как дым.
В первый раз я подумал о том, что будет, когда я выпишусь из больницы. Сейчас мне хорошо и весело, все считают меня героем. Но нога заживет, приду домой, а дальше что?
Все ребята перейдут в седьмой класс, а я как был двоечник, так двоечником и останусь, как сидел в шестом, так и буду сидеть в нем второй год. В классе нам с Димкой отведут самую последнюю парту, чтобы мы, два здоровенных дурака, не загораживали доску другим ученикам, которые меньше нас, но умнее. Картинка! Хорошо, если не исключат из школы! А ведь могут и исключить! Что тогда? Идти опять искать золото, которого нет? Или ловить еще какого-нибудь старикашку?
– Ты что стал кислый, как простокваша? – спросила Белка.
Не знаю, что бы я ответил ей, если бы не зашла к нам в палату дежурная сестра:
– Васю Молокоедова в кабинет главного врача!
– Ох, Молокоед, и мучают же тебя здесь! – посочувствовала Белка. – Даже поговорить не дадут.
В кабинете главного врача сидели стенографистка и капитан, а напротив… Белотелое. Очки он или потерял или нарочно спрятал и глядел на меня злыми, желтыми, как у кота, глазами.
– Узнаете друг друга? – спросил капитан. – Скажите, Белотелов, где вы последний раз виделись с Васей Молокоедовым?
Так Любомиров начал допрос этого мерзавца.
Тот сразу начал крутиться, говорить, что ездил присмотреть место для рыбной ловли и на обратном пути встретился со мной в кузове попутной машины и что я будто ехал с рыбалки.
Потом, сказал он, мальчик выпрыгнул из машины, и они с шофером долго меня искали, боялись, как бы я не расшибся.
– А вы не знаете, почему мальчик выпрыгнул?
– Откуда же мне знать? – пробурчал Белотелов. – Это вы у него спрашивайте.
– Скажи, Вася, почему ты выпрыгнул? – обратился ко мне капитан. – Что это вздумалось тебе ломать собственные ноги?
– Что вы скажете на это, Белотелов? – стал допытываться капитан, выслушав меня.
– Мальчишеские бредни! Этот парнишка, товарищ капитан, вообще большой фантазер. Я у них часто бываю по соседству, и вечно он носится с Джеком Лондоном, Брет-Гартом и Луи Буссенаром. Это и его соседи подтвердят. Да что уж чище – он целую экспедицию в Золотую Долину снарядил и решил там заняться добычей золота!
Я подмигнул капитану и спрашиваю:
– Между прочим, гражданин Белотелов, от кого вам стало известно про нашу экспедицию в Золотую Долину?
Белотелов понял, что попался:
– Слухи такие были…
Тут уж в него опять капитан вцепился:
– От кого слышали?
Он знал, что если соврет, ему сразу очную ставку сделают, и брякнул:
– Молокоедов мне сам сказал.
– Когда?
– Накануне своего бегства.
– И вы молчали об этом, хотя бывали у них и знали, что мать утопленником его считает? Почему вы молчали?
– Простите, я ошибся, – мычал Белотелов. – Он сказал мне об этом в машине.
– Ну, знаете, Белотелов, – смеялся капитан, – не надо так стенографистку подводить. Ведь она записала с ваших слов, что Молокоедов возвращался с рыбалки, а теперь вы говорите, что он там добычу золота вел. Что же, прикажете переправлять ваши ответы?
Засыпался Белотелов, а признаться не хочет.
– Вы спросите, товарищ капитан, как его зовут.
– Можете ответить, Белотелов?
– Меня зовут Пантелеймон Петрович. Да это и из паспорта видно.
– Значит, Пантюхой зовут? А почему отдельные граждане вас Генрихом величают?
Белотелов вскочил, сразу видно, что я его под ребро поддел, потом сел и, глядя мне в глаза, бросил:
– Мальчишка сочиняет…
Капитан успокоил его, дал выпить холодной воды и спросил, откуда мне известно насчет Генриха. Я рассказал, как стоял за елкой, и как этот Пантюха со стариком говорил, и как ему было поручено убить меня.
– Вот почему, господин Генрих, вы за мной в машине гонялись, а я выпрыгнул и лежу теперь здесь со сломанной ногой.
А он свое твердит:
– Бредни. Мальчишка не в меру начитался приключенческих романов!
Тогда опять Любомиров вмешался:
– Значит, вы, Белотелов, утверждаете, что вас зовут не Генрихом, а Пантелеймоном и что никакого знакомого старика у вас в Золотой Долине нет?
– Утверждаю! – поднял на него бесстыжие глаза Пантюха. – И, надеюсь, скоро вы сами поймете, что нельзя верить показаниям несовершеннолетнего мальчишки.
– Одну минутку, товарищ капитан, – попросил я. – Разрешите мне съездить к кастелянше?
Меня свозили к кастелянше, я достал из кармана пальто кашне и положил на стол перед Белотеловым.
– Вам неизвестно это кашне?
Белотелов вскочил и закричал:
– Товарищ капитан! Кто здесь следователь, вы или этот молокосос?
Капитан успокоил Белотелова, а потом с недоумением посмотрел на меня и пожал плечами: он не понимал, при чем тут кашне? Тогда я попросил, чтобы Белотелова пока вывели из кабинета, и рассказал, где и при каких обстоятельствах подобран этот шарф. И еще спросил капитана, зачем он возится с Белотеловым, когда ясно, что он – враг.
– Нельзя так, Вася. Все надо доказать. Чтобы Белотелов признал наши обвинения справедливыми (- ну, это в идеале. - germiones_muzh.).
Белотелова снова ввели.
– Вася задал вам, гражданин Белотелов, уместный вопрос – «это ваше кашне?».
Белотелов отрицал. По моей просьбе вызвали дядю Пашу, и он подтвердил, что такое кашне, действительно, носил Белотелов.
– Такое, но не это, – пытался увильнуть Белотелов.
Когда следователь попросил его показать свое «настоящее» кашне, он сказал, что не может этого сделать, так как оно потеряно.
– Ну вот, а я и нашел его!
– Где?! – заревел Белотелов.
– В Золотой Долине! Там, где ваша нога, гражданин Генрих, никогда не ступала, а только оставляла за собой следы новых галош.
Но даже и вещественное доказательство не могло сломить упрямство моего врага. Капитан прекратил допрос.
– Ты устал, Вася! Может, пока протокол перепечатывают, чайку попьешь? Знаешь, такого крепкого, с лимончиком?
– Крепкого чаю с лимончиком после войны попьем, товарищ капитан!
Но капитан вынул из кармана пачку настоящего грузинского чаю, лимон. Попросил сестру-хозяйку:
– Будьте любезны, заварите чайку покрепче, нам с Васей подкрепиться надо.
Такой хороший капитан, что просто – ну! Не то что майор в военкомате. Посадить бы этого капитана на место того майора, сколько бы нашего брата на фронт пошло!..

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

люди-наездники и акулы-перевозчики Тихого океана

на Тихом океане - от Вьетнама до Гавайев - акулы очень актуальны. На них охотятся; в их пасти погибают; им поклоняются, считая владыками моря и воплощениями духов предков... Надо сказать, туземцы обожествляют не всех акул: хорошо знают, какие из них как себя ведут и на что способны и пригодны. Однако человеческие жертвоприношения им практиковались на различных островах регулярно - и совсем недавно... Но сейчас - не об этом.
Внимательные и терпеливые цивилизации островитян учились находить некое взаимопонимание с этими неустанными хищниками моря. Молодых людей испытывали на умение "оседлать" акулу и проплыть с ней, держась за спинной плавник, как можно дольше. (Девушки тоже учились, неволнуйтесь). Великий Камеамеа I (1758 - 1819) - король и "наполеон" Гавайев, завоеватель и политик - даже плавал на рыбалку верхом на большой акуле и управлял, закрывая ей ладонью тот или другой глаз. Отмечается, что это была одна рыба а не разные - но действительно, большого таланта был человек... А на Фиджи наоборот, король акул - громадный Ндаку-ванга - по собственной инициативе спасал утопавших в море поклонников. - Не каждого, конечно. Но на призыв приплывал и к берегу доставлял.
- Возможно многое:)

КОННИ УИЛЛИС

МНОГО ШУМУ (- проблемы классики в правовом обществе. - germiones_muzh.)

в понедельник перед весенними каникулами я сообщила классу, в котором веду английскую литературу, что мы приступаем к Шекспиру. В это время года в Колорадо от погоды ничего хорошего не жди. Весь снег, требующийся лыжным курортам, мы получаем в декабре, используем календарные снежные дни и в завершение получаем добавочную неделю в июне. Прогноз в программе «Сегодня» снега до субботы не предвидит, но немножко везения — и мы получим его раньше.
Мое объявление было встречено бурно. Пола ухватила свой диктофон и мгновенно перемотала пленку, чтобы запечатлеть все мои слова до последнего, Эдвин Саммер самоуверенно ухмыльнулся, а Далила сгребла учебники, громко топая вышла из класса и хлопнула дверью так, что разбудила Рика. Я раздала листки «да/нет», сказала, что они должны вернуть их в среду. Шарон я дала один лишний для Далилы.
— Шекспир считается одним из самых великих наших писателей, возможно, самым великим, — сказала я, адресуясь к диктофону Полы. — В среду я расскажу о биографии Шекспира, а в четверг и пятницу мы будем читать его творения.
Вэнди подняла руку:
— Мы прочтем все пьесы?
Иногда я ловлю себя на мысли: где, собственно, Вэнди провела последние годы? Во всяком случае, не в этой школе, а возможно, и не в этой вселенной.
— Что именно нам предстоит изучать, пока не решено, — сказала я. Встреча с директором у меня завтра.
— Лучше пусть будет одна из трагедий, — зловеще произнес Эдвин.
К обеду новость облетела всю школу.
— Желаю удачи, — сказал в учительской Грэг Джефферсон, биолог. — Я как раз кончил проходить эволюцию.
— Неужели опять подошло это время года? — вздохнула Карен Миллер (она преподает американскую литературу по ту сторону коридора). — А я еще не добралась до Гражданской войны.
— Да, подошло, — сказала я. — Ты не могла бы взять мой класс завтра в свой свободный час? Мне надо поговорить с Хэрроус.
— Возьму хоть на все утро. Мы проходим «Танатопсис» (- «Размышление о смерти» Уильяма Брайанта XIX века считается суперпуперклассикой американской поэзии. - germiones_muzh.). На тридцать милых деток больше — какая разница?
— «Танатопсис»? — переспросила я с уважением. — Целиком?
— За исключением десятой и шестьдесят восьмой строки. Жуткая вещь, ты знаешь. И, по-моему, никто не способен разобраться в ней настолько, чтобы заявить протест. (- понять сей шедевр можно. Это унылая пантеистическая хрень - Шекспир выжал бы ее, как половую тряпку. - germiones_muzh.) Заглавие я оставлю без перевода.
— Выше нос! — посоветовал Грэг. — Может, разразится буран.
Небо в четверг было ясным, температура, согласно метеосводке, держалась на пятнадцати-шестнадцати градусах. Подходя к школе, я увидела Далилу в шортах и майке с алой надписью «Старшеклассники Против Культа Дьявола В Школах». Она держала на палке плакат «Шекспир — Прислужник Сатаны» с ошибками в «Шекспире» и «Сатане».
— К Шекспиру мы приступим завтра, — сказала я ей. — У тебя нет причины отсутствовать на занятиях. Миссис Миллер ведет урок о «Танатопсисе».
— За исключением десятой и шестьдесят восьмой строки. К тому же Брайант был деист, а это то же, что сатанист (- это, мягкоговоря, неодноитоже: деизм мировоззрение, согласно которому Бог создал мир и ушел покурить навсегда. - Идиотизм, но не сатанизм. – germiones_muzh.). — Она сунула мне свой листок с «нет» и пухлый конверт.
— Здесь наши протесты, — сказала она и вдруг понизила голос. — А что значит слово «танатопсис»?
— По-индейски оно означает «Та, что прячется за свою религию, чтобы прогуливать уроки и загорать».
Я вошла, направляясь в библиотеку, извлекла из бронированного подвала Шекспира и явилась к директрисе. Миссис Хэрроус уже приготовила шекспировскую папку и коробочку бумажных носовых платков.
— А обойтись без этого вы не можете? — спросила она, сморкаясь.
— Пока у меня в классе учится Эдвин Саммер, не могу. Его мать возглавляет президентскую Ударную Силу, Противостоящую Отсутствию Знакомства С Классиками.
Я добавила протест Далилы к стопке на столе и села за компьютер.
— Ну, может, будет легче, чем мы опасаемся, — сказала я. — С прошлого года было предъявлено достаточно исков, чтобы сбросить со счетов «Макбет», «Бурю», «Сон в летнюю ночь» и «Ричарда Третьего». Далила хорошо потрудилась, — заметила я, вводя нецензурированную дискету и программы изъятий и толкований. — Но я что-то не помню колдовства в «Ричарде Третьем».
Она чихнула и схватила еще платок.
— Его там и нет. Иск был о клевете. Его пра-пра-пра-пра и так далее потомок с какого-то боку утверждает, что убийство маленьких принцев ему приписывается без достаточных доказательств. Да это и не важно. Королевское Общество Восстановления Божественного Права Королей добилось запрета всех хроник. И что это за погода?
— Ужасная, — сказала я. — Теплая и солнечная. — Я набрала код каталога и исключила «Генриха IV», части первую и вторую, и весь остальной ее список. — «Укрощение строптивой»?
— Союз Разгневанных Женщин. А также «Виндзорские проказницы», «Ромео и Джульетта» и «Напрасные усилия любви».
— «Отелло»? Ну да ясно. «Венецианский купец»? Лига Противников Диффамации?
— Нет. Ассоциация американских юристов. И Международные Гробовщики. Они протестуют против свинцового ларца в третьем действии как иносказательного обозначения гроба. — Она высморкалась.
На то, чтобы разобраться с пьесами, у нас ушли первые два урока, а почти весь третий мы потратили на сонеты…
— На четвертом уроке я занята, а потом дежурю в столовой. Остальное придется перенести на вторую половину дня.
— А что там остального? — спросила миссис Хэрроус.
— «Как вам это понравится» и «Гамлет», — ответила я. — Боже мой, как это они проморгали «Гамлета»?
— А насчет «Как вам это понравится» вы уверены? — спросила миссис Хэрроус, перебирая свою пачку. — Мне кажется, кто-то добился судебного запрета.
— Вероятно, Матери Против Травести, — сказала я. — Во втором акте Розалинда переодевается мужчиной.
— Нет. Вот оно. Клуб «Сиерра». «Посягательства на окружающую среду». Какие посягательства? — Она посмотрела на меня.
— Орландо вырезает имя Розалинды на коре дерева. — Я наклонилась так, чтобы увидеть, что делается за окном. Все так же злорадно сияло солнце. Видимо, возьмемся за «Гамлета». Эдвин и его мамаша будут счастливы.
— Нам еще надо пройтись по каждой строке, — напомнила миссис Хэрроус. У меня невыносимо першит в горле.
Я уговорила Карен заменить меня и на последних уроках. Литература для подростков. Мы проходили Беатрис Поттер, и ей надо было просто раздать вопросник по «Бельчонку Орешкину». Я дежурила снаружи. Жарко было так, что я сняла жакет. Общество «Студенты за Христа» маршировало вокруг школы с плакатами «Шекспир был секулярным гуманистом».
Далила лежала на крыльце, благоухая маслом для загара, и томно помахивала мне своим «Шекспир — Прислужник Сатаны».
— «Вы сделали великий грех, — процитировала она. — Изгладь и меня из книги Твоей, в которую Ты вписал». «Исход», глава тридцать вторая, стих тридцатый.
— «Первое послание к коринфянам», тринадцать, три, — сказала я. — «И если отдам тело мое на сожжение, а любви не имею — нет мне в том никакой пользы».
— Я позвонила доктору, — сказала миссис Хэрроус. Она стояла у окна и смотрела на пылающее солнце. — Он думает, что у меня, возможно, пневмония.
Я села за компьютер и ввела «Гамлета».
— Ну, не все так черно. Во всяком случае, у нас есть программы изъятия и толкования. Нам не придется делать все вручную, как прежде.
Она села перед своей стопкой.
— Как будем работать? Построчно или группируя?
— Начнем с самого начала.
— Строка первая. «Кто здесь». Национальная Коалиция Противников Усечений.
— Лучше будем группировать, — сказала я.
— Хорошо. Сначала уберем самые существенные. Комиссия Предупреждения Отравлений считает, что «наглядное описание отравления отца Гамлета может вызвать подражательные преступления». Они ссылаются на дело в Нью-Джерси, когда шестнадцатилетний подросток, прочитав пьесу, влил в ухо отцу политуру. Минуточку. Возьму платок. Фронт Освобождения Литературы протестует против фраз «Бренность, ты зовешься женщина!» и «О пагубная женщина!» и против монолога о речи, а также против королевы.
— Королевы целиком?
Она заглянула в листок:
— Да. Все реплики, упоминания и аллюзии. — Она пощупала себя под подбородком, сначала слева, потом справа. — По-моему, у меня распухли железки. Это симптом пневмонии, как по-вашему?
С пакетом вошел Грэг Джефферсон.
— Я решил, что вам потребуется подкрепить силы. Как идут дела?
— Мы потеряли королеву, — ответила я. — Что дальше?
— Национальный Совет По Столовым Приборам протестует против изображения рапир как смертоносного оружия. «Рапиры не убивают людей. Людей убивают люди». Копенгагенская Торговая палата возражает против реплики «Подгнило что-то в Датском государстве». Студенты Против Самоубийства, Международная Федерация Флористов и Красный Крест протестуют против того, что Шекспир утопил Офелию.
Грэг расставил на столе флаконы сиропа от кашля и коробочки с таблетками от насморка, а мне вручил пузырек валерьянки.
— Международная Федерация Флористов? — переспросил он.
— Она упала в ручей, собирая цветы, — ответила я. — Как там с погодой?
— Просто летняя, — ответил он. — Далила пользуется алюминиевым солнечным рефлектором.
— Осел, — сказала миссис Хэрроус.
— Извините? — переспросил Грэг.
— ОСЕЛ, Организация «Солнце — Елей Лета» возражает против строки «Мне даже слишком много солнца». — Миссис Хэрроус отхлебнула сироп из горлышка.
К концу уроков мы дошли только до половины. Объединение Монахинь возражало против реплики «Уйди в монастырь», Толстяки, Гордые Своей Толщиной, требуют убрать монолог, начинающийся: «О если б этот плотный сгусток мяса», а мы еще не добрались до списка Далилы, занявшего восемь страниц.
— Какую пьесу мы будем проходить? — спросила Вэнди, когда я вышла.
— «Гамлета», — ответила я.
— «Гамлета»? — повторила она. — Та, про парня, чей дядя убивает короля, а потом королева выходит за дядю?
— Больше не выходит, — сказала я.
За дверями меня поджидала Далила.
— «Многие, собравшие книги свои, сожгли их перед всеми». «Деяния», девятнадцать, девятнадцать.
— «Не смотрите на меня, что я смугла, ибо солнце опалило меня».
В среду было пасмурно, но все равно тепло. Ветераны За Чистоту Америки и Стражи Сублиминального Соблазна устроили пикник на лужайке. Далила была в очень короткой майке.
— То, что вы вчера сказали, что солнце смуглит людей, откуда это?
— Из Библии, — сказала я. — «Песнь песней Соломона». Глава первая, стих шестой.
— А-а! — сказала она с облегчением. — В Библии ее больше нет. Мы ее выкинули.
Миссис Хэрроус оставила мне записку. Она ушла к врачу и ждет меня на третьем уроке.
— Мы начнем сегодня? — спросила Вэнди.
— Если все принесли листки, а не забыли их дома. Я собираюсь рассказать вам о жизни Шекспира, — сказала я. — Не знаешь, какой на сегодня прогноз?
— Ага! Обещают самую лучшую погоду.
Я поручила ей собрать листки с «нет», а сама просмотрела свои заметки. Год назад Иезавель, сестра Далилы, пол-урока писала протест против «попытки проповедовать промискуитет, контроль над рождаемостью и аборты», заявив, что «Энн Хэтеуэй забеременела до брака». «Промискуитет», «аборт», «беременна» и «брака» были написаны с ошибками.
Листков никто не забыл. Все с «нет» я отослала в библиотеку и приступила к рассказу.
— Шекспир, — сказала я, и диктофон Полы щелкнул. — Уильям Шекспир родился двадцать третьего апреля тысяча пятьсот шестьдесят четвертого года в Стрэтфорде-на-Эйвоне.
Рик, который весь год не поднимал руки и вообще не подавал признаков жизни, поднял руку.
— Вы предполагаете уделить столько же времени бэконовской теории? сказал он. — Бэкон родился не двадцать третьего апреля тысяча пятьсот шестьдесят четвертого года. Он родился двадцать первого января тысяча пятьсот шестьдесят первого года.
К третьему уроку миссис Хэрроус от врача не вернулась, а потому я взялась за список Далилы. Она протестовала против сорока трех упоминаний духов, призраков и тому подобного, против двадцати одного непристойного слова («непристойный» с орфографической ошибкой) и семидесяти восьми, которые, по ее мнению, могли означать непристойности, как-то: «нимфа», «малевание» и тому подобные.
Миссис Хэрроус вошла, когда я добралась почти до конца списка, и швырнула дипломат на стол.
— Результат стресса! — сказала она. — У меня пневмония, а он говорит, что мои симптомы — результат стресса.
— Снаружи все еще пасмурно?
— Снаружи двадцать три градуса. На чем мы остановились?
— Опять Международные Гробовщики, — сказала я. — «Смерть подается как нечто всеобщее и неизбежное». — Я прищурилась на документ. — Как-то странно.
Миссис Хэрроус забрала у меня лист.
— Это их протест против «Танатопсиса». На прошлой неделе они проводили свой национальный съезд. И сразу подали пачку протестов. Я еще не успела их рассортировать. — Она порылась в своей стопке. — А вот о «Гамлете». «Негативное изображение персонала, готовящего погребение…»
— Могильщики.
— «…и неверное воспроизведение правил погребения. В сцене не фигурируют ни герметически закрытый гроб, ни склеп».
Мы работали до пяти часов. Общество Пропаганды Философии сочло реплику «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио» оскорблением их профессии. Актерская Гильдия протестует против того, что Гамлет нанял актеров, не состоящих в профсоюзе, а Лига Защиты Драпировок возмущена, что Полония закололи сквозь ковер. «Вся сцена внушает мысль, что ковровые портьеры опасны, — пишут они в своем иске. — Драпировки не убивают людей. Людей убивают люди».
Миссис Хэрроус положила документ на верх стопки и отхлебнула сиропа.
— Вот так. Еще что-нибудь осталось?
— По-моему, да, — сказала я, набрала «переформатировать» и всмотрелась в экран. — Кое-что имеется. Как насчет «Есть ива под потоком, что склоняет седые листья к зеркалу волны»?
— «Седые листья» вам не протащить, — заметила миссис Хэрроус.
В четверг я пришла в школу перед половиной восьмого, чтобы напечатать тридцать экземпляров «Гамлета» для моего класса. За ночь похолодало и стало еще пасмурнее. Далила пришла в парке и рукавицах. Лицо у нее было малиновым, а нос начинал лупиться.
— «Неужели всесожжения и жертвы столько же приятны Господу, как послушание гласу Господа»? «Первая Царств», пятнадцать, двадцать два.
И я погладила ее по плечу.
— Уююй! — охнула она.
Я раздала экземпляры «Гамлета» и поручила Вэнди и Рику читать за Гамлета и Горацио.
— «Как воздух щиплется: большой мороз», — прочла Вэнди.
— Где это? — спросил Рик.
Я ткнула пальцем в строку.
— А! «Жестокий и кусающийся воздух».
— «Который час?» — прочла Вэнди.
— «Должно быть, скоро полночь».
Вэнди перевернула свой лист и посмотрела на обороте.
— И только? — сказала она. — Это весь «Гамлет»? А я думала, его дядя убил его отца, а потом призрак сказал ему, что с согласия его матери, а он сказал: «Быть или не быть», а Офелия самоубилась, и вообще. — Она еще раз перевернула лист. — Это же никак не вся пьеса!
— Пусть-ка попробовала быть всей! — сказала Далила, входя со своим плакатом на палке. — Лучше, чтобы в ней не было никаких призраков. Или малевания.
— Тебе не нужно немножко соларкацина, Далила? — спросила я.
— Мне нужен фломастер, — произнесла она с достоинством.
Я достала ей фломастер из ящика стола, и она удалилась деревянной походкой, словно каждый шаг причинял ей боль.
— Нельзя же выбрасывать что-то из пьесы, потому что кому-то это не нравится! — сказала Вэнди. — Ведь тогда пьеса теряет смысл. Спорю, будь Шекспир тут, он бы не позволил вам выбрасывать…
— Если допустить, что ее написал Шекспир, — перебил Рик. — Если во второй строке взять каждую вторую букву, кроме первых трех и последних шести, то они сложатся в «боров», явно кодовое слово для Бэкона.
— Снежный день! — сказала миссис Хэрроус по коммуникатору. Все кинулись к окнам. — Мы кончим пораньше. В девять тридцать.
Я посмотрела на часы. Девять часов двадцать восемь минут.
— Организация Озабоченных Родителей заявила следующий протест:
«Поскольку идет снег и, согласно прогнозу, будет идти еще и поскольку снег может сделать улицы скользкими, ухудшить видимость, вызвать столкновения автобусов, обморожения и лавины, мы требуем, чтобы школы сегодня и завтра были закрыты и наши дети не подвергались опасности». Автобусы отойдут в девять тридцать пять. Приятных весенних каникул.
— Снег тает, даже не долетев до земли, — сказала Вэнди. — Так мы никогда не доберемся до Шекспира.
В холле Далила на коленях наклонялась над своим плакатом и вымарывала слово «прислужник».
— Сюда приперлись Феминистки Против Языковой Дискриминации, — сказала она брезгливо. — Притащили судебное постановление. — Над зачеркнутым «прислужником» (слово мужского рода!) она надписала «прислуга» (женский род). — Постановление суда. Нет, вы только подумайте! А наша свобода слова где?!
— Ты сделала ошибку в «прислуге».

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XVIII серия

ПОЛУСОН-ПОЛУЯВЬ
Галаор выдержал пять дней. Лежал на полу клетки, не отрывая обезумевшего взгляда от графинчика с красноватой жидкостью. Граница между сном и явью постепенно стиралась. Он не мог думать ни о чем, кроме питья, приготовленного Ургандой. Казалось, рот уже наполняется вожделенной влагой, но всякий раз, когда рука тянулась к заветному графину, Галаор усилием воли опускал ее. Он боялся потерять сознание, из последних сил держался, чтобы не заснуть. Мучения, которые он испытывал, не заставили его вспомнить свои грехи и покаяться в них: сначала он думал только о побеге и предпринял несколько окончившихся неудачей попыток, а потом все его помыслы были о том, как бы выдержать. Солнце палило, лучи его резали изможденное тело Галаора, как наточенные ножи.
В полусне-полуяви он все-таки взял в руки сваренное Ургандой пойло, принимая его за веселое вино на шумном празднике, но вовремя пришел в себя и отбросил графинчик. Урганда с хохотом подняла его, снова наполнила розоватой жидкостью и поставила рядом с клеткой. Галаор заснул, скрестив руки на груди.
Его разбудили крики и вой множества голосов. Галаор увидел, что клетку окружили безумные старики. Столетняя старуха с длинными спутанными волосами, хохоча, пыталась перерезать веревки, которые связывали прутья клетки. Галаор попытался встать, но не смог. Толпа безумных стариков трясла и раскачивала клетку. В одном месте им удалось пробить дыру. Собрав последние силы, Галаор пополз к неожиданно открывшемуся выходу. Извиваясь, как змея, он с трудом выбрался на свободу. Старики не обратили на него никакого внимания: они продолжали атаковать клетку и трясли ее все сильнее и сильнее.
Галаор добрался до того места, где стояли кастрюли Урганды. В поисках воды он опрокидывал реторты, котлы и кувшины с густыми жидкостями зловещих цветов. Наконец обнаружил он большой котел, в котором, как ему показалось, находилась вода. Он боязливо отпил из котла, окунул голову в долгожданную свежесть и, опираясь на стол, встал на ноги. Старики забрались внутрь клетки и разламывали ее на куски.
Клетка с треском развалилась. Появилась Урганда, и Галаор поспешно пополз прочь. Урганда сыпала проклятиями и раздавала направо и налево удары тяжелой тростью с набалдашником в виде оскалившейся собачьей головы.
Галаор вскрикнул от восторга, услышав знакомый мощный голос: «Бронзовые крысы, да, бронзовые крысы». Это был Ксанф, и показался он Галаору необыкновенно рыжим, огромным и сильным. Невероятных усилий стоило ему взобраться на его гору мускулов и мягкой шерсти. Он слышал вой Урганды, которая в сопровождении своего дряхлого воинства бежала за ним, потрясая тяжелой тростью и изрыгая проклятия. Он обхватил Ксанфа за шею и пришпорил его. Конь фыркнул: «Королева Птиц», – и пустился с места в карьер.

Галаор скакал, пока не добрался до речки, где смог утолить свою жажду. Ксанф тоже с шумом попил воды. Потом Галаор сплел хитрый силок, поймал зайца и смог поесть. Он вспомнил о Брунильде и Слонинии, все еще находившихся во власти колдуньи, но решил сначала поспать.
Он проснулся в тревоге, но чувствовал себя отдохнувшим и полным сил. Оружия при нем не было, но были Ксанф и решимость вызволить и доставить на место целыми и невредимыми узниц Урганды. Он задумчиво доел остатки добытого накануне зайца.

О СНАДОБЬЯХ
Вокруг клетки толпились и шумели старики. Внутри клетки напуганная Брунильда прижималась к Слонинии, которая казалась совершенно спокойной, утешала принцессу и гневно покрикивала на разошедшихся стариков, которые трясли клетку с такой силой, словно хотели разнести ее в щепки. Задние напирали на передних – всем хотелось пробраться поближе.
Разъяренный рыжий Ксанф ворвался в толпу. Те из стариков, что еще не совсем одряхлели, в ужасе побежали прочь. Некоторые улыбались, глядя на атакующего коня. Просвистела стрела и вонзилась в пустое седло Ксанфа. Кто-то из толпы, неожиданно ловкий и смелый, бросился к тому месту, откуда выпустили стрелу: им оказался Галаор (- вот это – по науке! Отвлекающая атака и главный удар. – germiones_muzh.). Урганда заметила его, обрадовалась и хотела выстрелить в него снова, но стрела выпала из ее руки: Галаор крепко схватил Урганду за шею. Она брыкалась, лягалась и царапала когтями воздух.
Галаор связал умелицу варить снадобья и взвалил ее себе на плечо. Потом двинулся к клетке, осторожно отодвигая стариков. Открыл уже почти выломанную дверь темницы Брунильды и Слонинии, посадил освобожденных узниц на весело подбежавшего Ксанфа. Слониния дала хорошего тумака самому дерзкому старикашке и странный кортеж двинулся вперед: Брунильда и Слониния верхом на Ксанфе, за ними Галаор с Ургандой на плече и толпа растерянных стариков.
Через некоторое время путешественники снова продолжили свой путь. Брунильда уже сидела верхом на своем жеребенке, Слониния – верхом на осле, а Галаор в полном боевом вооружении колдовал с ретортами Урганды, которая лежала связанная и в бешенстве колотила ногами по земле.
ГАЛАОР: Теперь и ты, Урганда, узнаешь, что такое блаженство безумия. Успокойся, скоро твоя плоть уже не будет страдать.
УРГАНДА: Постой, Галаор, не смешивай все подряд! Ты меня отравишь!
ГАЛАОР: Не бойся, Урганда: пока я лежал в клетке, я внимательно наблюдал за тем, что ты делала. Надеюсь, я хорошо все запомнил… Но, если хочешь, я налью тебе из той посудины, в которую ты обмакнула стрелу, пущенную потом в меня.
УРГАНДА: Давай, пес… Я предпочитаю это…
ГАЛАОР: Но я вижу, как ты страдаешь. Так что лучше я дам тебе сразу рай. И вспомни свои грехи. Не бойся жить в безумии – добрые отшельники, к которым вернулся разум, о тебе позаботятся. Они простили тебя. Они будут кормить тебя и одевать. И поить тебя твоим розоватым пойлом, от которого перемешивается все в голове и небо опускается на землю…

КОРОЛЕВСКОЕ ОЖЕРЕЛЬЕ
Галаор пересек границу Страны Зайцев ночью, соблюдая величайшую осторожность, боясь выдать себя даже шорохом. Очень скоро Дворец Засушенной Принцессы, как его называли, вспыхнул всеми огнями и наполнился беготней и шумом. Коридоры и залы ожили, отовсюду неслись радостные крики, и кто-то – узнать, кто это был, так и не удалось – от избытка чувств протрубил в трубу сигнал к атаке.
Очень серьезный и слегка робеющий, предстал Галаор перед не успевшими даже переодеться королем и королевой. Брунильда и Слониния тихонько ждали за дверьми. Через некоторое время двери распахнулись, оттуда вышел сияющий Галаор и, взяв Брунильду за руку, повел ее в королевские покои.
Король Грумедан бросился навстречу Брунильде и, рыдая, прижал ее к груди, королева Дариолета, вся дрожа, протягивала к ней руки, не в силах вымолвить ни слова. Король обернулся к королеве и смог только выговорить: «Наша дочь… Вернулась наша дочь…». Дариолета двинулась к ним.
ДАРИОЛЕТА: Ты вернулась, дочка, вернулась к тем, кто ждал тебя с такой любовью. Я так мало времени держала тебя у груди – как могу я называть себя твоей матерью? Пятнадцать лет пролетели для тебя, как один миг, это не были пятнадцать медленных лет, когда тело и душа взрослеют под заботливым присмотром. Я не находилась рядом с тобой, я не помогала тебе делать первые шаги, не давала тебе нежных советов, не наблюдала, как изменяются твои черты. Так могу ли я удивляться тому, что глаза твои смотрят на меня с таким удивлением и недоверием? Но позволь моей нежности наверстать упущенное за эти годы, поверь в мою любовь, моя любимая, желанная моя Брунильда. Давай вместе проживем то время, которого не было, давай придумаем наши воспоминания (- о …..! – germiones_muzh.). Поверь, моя новорожденная девочка, что сны сливаются с воспоминаниями, потому что с годами воспоминания превращаются в расплывчатый сладкий сон – словно пернатое животное, летящее в воде. А мы своей любовью и надеждой можем превратить сны в воспоминания. Иди ко мне, Брунильда, дай мне прикоснуться к твоим волосам, позволь обнять тебя, позволь убаюкать колыбельными песнями, которых твоя мать никогда тебе не пела.
И королева Дариолета протянула руки к маленькой Брунильде, и обе они заплакали сладкими слезами. Когда мужчины вышли, королевская опочивальня наполнилась нежными звуками колыбельных.
Галаор и король Грумедан несколько часов беседуя гуляли по длинным коридорам дворца. Из глаз старика текли слезы, он улыбался беззубым ртом и дрожащими пальцами перебирал камни королевского ожерелья…

ГАЛАОР