September 3rd, 2018

(no subject)

сто человек вместе - это лишь сотая часть человека. (Антонио Поркья)
- что-то в этом есть.

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XVIII серия

Глава восемнадцатая
ЛЕВКА ОСТАЕТСЯ ЗА СТАРШЕГО. БЕГ НА 80 КИЛОМЕТРОВ. ОЧЕНЬ ПЛОХО, КОГДА НЕ ВЕРЯТ. ОДИН НА ОДИН. ПРЫЖОК В ТЕМНОТУ. ПОЧЕМУ ТАКИЕ БОЛЬШИЕ ВАСИЛЬКИ?
Левка был, конечно, чечако. Но теперь я доверял ему больше, чем Димке. Все-таки Димка здорово опростоволосился с этой Белкой. Он, видите ли, хотел похвастаться перед ней тем, как ловко дергает из воды уклеек. Она визжала и хлопала в ладоши над каждой рыбкой, а он, дурак, таял и все просмотрел – и Белотелова, и старика, и то, как они увязались следом за мной по ручью.
Поэтому я сделал вид, что Димки здесь вроде как и нет, а советовался и говорил с одним Левкой.
– Ты понимаешь теперь, Левка, что к чему? – спросил я, рассказав все, что подслушал у этих злыдней. – Мне надо срочно бежать в Острогорск, чтобы опередить Белотелова и сорвать их злодейский план. И я сейчас же побегу. А тебя, – я подчеркнул «тебя», чтобы Димка понял, как низко он пал, – тебя прошу не спускать глаз со старика… Вот винтовка, в ней еще три патрона, в крайнем случае, можешь пустить ее в ход.
– Знаешь, Молокоед… – начал, как ни в чем не бывало, Димка, но я даже не взглянул на него и подал руку Левке: – Прощай, старина! Надеюсь на тебя, как на самого себя.
(- надо сказать, мальчик тут действует четко. Как стоящий командир. Каждого стимулирует по-своему, экономно, жестко и по-человечески. – germiones_muzh.)
Уже вечерело, когда я выбежал к Черным Скалам. Я не стал ждать попутную машину, так как боялся, что старик опять увязался за мной, и помчался что есть духу по тракту в Острогорск.
«Неужели не будет никакой машины? – думал я, вспомнив, что сегодня выходной день, и тут же решил: – Пусть далеко до Острогорска, но я должен все эти восемьдесят километров пробежать (- боюсь, Вася, что это у тебя невыйдет. Ты, конечно, советский парень, не ведь не марафонец! Ну, километров сорок, может, и пробежишь… И это совсем неплохо по грунтовке. Нужна попутка. – germiones_muzh.), чтобы успеть хотя бы до полуночи».
Я считал, сколько же мне надо пробегать в час, чтобы быть в городе к двенадцати ночи. Получалось по тринадцати с лишним километров. Многовато. Но надо! (- да-да. Стальные ноги-крылья и вместо сердца дизельный мотор. – germiones_muzh.)
Я припустил во весь дух, но скоро понял, что так задохнусь. Лучше бежать размеренно и дышать через нос каждые восемь шагов. Так, помню, учил бегать мастер спорта в «Пионерской зорьке».
Внезапно я услышал шуршание колес о гравий. Поднял руку, но шофер или не заметил меня, или торопился, проехал не останавливаясь. Я припустил изо всех сил, догнал полуторку и ухватился руками за край кузова. Кое-как вскарабкался в машину. Шофер гнал, как сумасшедший, бочки из-под горючего прыгали и катались, и я не знал, где мне от них спастись. Наконец догадался лечь на кабину, ухватился за разбитое окно. «Теперь гони, товарищ шофер. Меня отсюда никакой силой не оторвешь».
Но машина скоро въехала в Березовку, свернула с дороги в какой-то двор. Я спрыгнул и стал просить шофера довезти до Острогорска, врал ему, что у меня мать при смерти, что везу лекарство, которое одно только и спасет ее, обещал по приезде заплатить сколько угодно: шофер ни в какую.
– Свез бы, милок, раз у тебя такое печальное дело, – говорил он мне все одно и то же. – Даром бы свез. Сам недавно мать схоронил. Но имею важное государственное задание. Не могу.
Я вдруг догадался спросить:
– А сельсовет здесь есть?
Сельсовет оказался рядом, но там уже никого не было. Я все-таки начал стучать в дверь. Из соседнего дома вышла старушка-сторожиха, спросила, кто я такой, зачем стучусь ночью в правительственное учреждение и что мне нужно.
И снова пришлось врать насчет матери и лекарства, насчет того, что мне надо позвонить по телефону, чтобы как можно скорее мне выслали навстречу машину.
Старушка согласилась открыть сельсовет, разрешила позвонить.
Я вызвал нашу квартиру и сразу услышал мамин голос.
– Мама! Ты меня узнаешь? Это я, Вася. Ты меня пока не расспрашивай ни о чем, а дай мне сказать, потому что дело очень срочное. Так вот, слушай внимательно: пойди сейчас же в НКВД и скажи, чтобы немедленно арестовали Белотелова, который ходит к дяде Паше. И еще этого… дай вспомнить… Голенищева, он живет на Советской, дом номер один. Это очень опасные враги. Они связаны с немцами. Если их сегодня же, – понимаешь! – сегодня же не заберут, будет страшная вещь. Ты меня поняла?
А она заплакала и стала говорить о том, какой я нехороший, заставил ее столько страдать и что пора, наконец, оставить все эти бредни насчет врагов и шпионов.
Я заверил маму, что на этот раз – не бредни, все очень серьезно и речь идет о жизни многих людей.
Тут она рассмеялась сквозь слезы:
– Я так и знала. Ты опять спасаешь целый город… Дурной! Лучше скажи, откуда звонишь и когда тебя ждать домой?
– Буду часа через два или три. Но я тебя заклинаю, мама, поверь мне хоть раз в жизни: иди сейчас же в НКВД и скажи про Белотелова и Голенищева.
Она обещала, но умоляла приходить скорее, так как будет ждать меня всю ночь.
Старушка ругала меня за вранье, говорила, что нехорошо придумывать такое о родной матери.
Но я сказал ей:
– Это, бабушка, святая ложь. А такая ложь иной раз бывает дороже правды.
– Много ты понимаешь в святости, безбожник, – шумела женщина. – Небось и перекреститься не умеешь, а туда же – святая! Иди отсюда, безбожник окаянный!
Мне и без того надо было уходить. Все не верилось, что мама сходит в НКВД, и я опять побежал. За селом меня нагнала еще одна грузовая машина и сразу остановилась, как только я начал «сигналить».
Из машины выскочил человек, приветливо подал мне руку:
– А, рыбак, здравствуй! Много наловил? Что-то рыбы у тебя не вижу.
Это оказался дядя Миша, тот шофер, который вчера ночью удивился моему «геройству». Он охотно согласился «подбросить» меня до Острогорска, помог взобраться в кузов и дал газ.
В кузове был еще какой-то пассажир в плаще с капюшоном. Он стоял впереди, ухватившись руками за кабину, и все время вертел головой то вправо, то влево. Я сидел на борту и восхищался тем, как ловко и быстро ведет машину дядя Миша.
«Так я успею добраться до Острогорска за час! – радовался я. – И если попросить, то дядя Миша, пожалуй, не откажется подвести меня прямо в НКВД».
Пассажир, который был со мной в кузове, вдруг оглянулся, отбросил капюшон и стал приближаться вдоль борта ко мне. Я взглянул на него и сразу узнал Белотелова. Теперь я видел, что от него не отвертеться: пристукнет сейчас и выбросит из кузова, так что гадай потом милиция, отчего и почему на дороге неизвестный труп… Кричать бесполезно, на ходу дядя Миша ничего в кабине не услышит, да и не хотелось мне кричать перед этой очкастой змеей. Немцы наших коммунистов вон как пытают, а коммунисты и то не кричат. А я стану унижаться перед гадиной? Я сделал вид, будто меня сильно качнуло, и перескочил на другой борт, Белотелов пошел, покачиваясь от толчков, в мою сторону. Я перебежал в задний угол. Он опять стал двигаться ко мне. Тогда я увидел, что дело плохо, встал на борт и прыгнул в темноту.
Все вокруг меня зазвенело, в глазах пошли огненные круги, а тело стало тяжелое-тяжелое, и уже ни рукой, ни ногой я шевельнуть не мог. С трудом рассмотрел: грузовик далеко чернеет, но не шумит – остановился.
Хлопнула дверца машины, и послышался голос дяди Миши:
– Нашел?
– Нет, – откликнулся где-то близко от меня Белотелов.
«Значит, – подумал я, – Белотелов нарочно остановил машину, чтобы найти меня и в потемках добить». (- весьма умно. Шансы унего очнеплохие, а про тебя этого нескажешь. – germiones_muzh.)
Я хотел крикнуть дядю Мишу, но вместо крика у меня из горла вырвалось какое-то мычание.
– Не нашел?
– Как сквозь землю провалился!
Теперь Белотелов был где-то совсем близко, я слышал, как его сапоги чавкали в грязи, как он поскользнулся, упал и нехорошо выругался. И вдруг я увидел на еще светлом фоне вечернего неба его тяжелую, неуклюже взмахивающую длинными руками фигуру.
Откуда у меня и сила взялась: я стал на четвереньки и пополз с дороги.
Перебрался кое-как через кювет и лег, прижавшись лицом к холодной, скользкой земле.
Я слышал, шаги Белотелова стихли где-то против меня, и невольно приподнял голову. Мой враг стоял на дороге и прислушивался. Потом по левому кювету прошел в сторону машины, вернулся по правому и опять оказался около меня, чуть на руку мне не наступил. Но ноги его стала засасывать грязь, он выругался, вылез к кювету на твердую почву, скрипнув зубами, простонал:
– Растяпа! Никто бы не узнал – расшибся, и все.
– Поехали! – крикнул дядя Миша. – Наверно, опять где-нибудь рыбку ловит. Смелый парнишка – люблю таких. Рыбачок! – весело закричал он. – Ты где? Мы поехали.
Машина загудела и ушла. Кругом темень, ни души, а я ни встать, ни ползти не могу. Правая нога болит и болтается, как неживая. Голова тоже болит, и на лице не поймешь что – не то грязь, не то кровь…
И тут я снова вспомнил, что враг мчится сейчас к городу. Сжал зубы, со стоном опираясь на руки и левое колено, попробовал ползти. Руки вперед выброшу, ухвачусь ими за кусты или просто за землю и подтягиваю туловище. Как червяк.
При спуске в кювет руки у меня поскользнулись, я куда-то покатился, а что дальше было – не помню.
Очнулся уже не в кювете, а в чьем-то доме. Надо мной был низкий белый потолок, и кто-то лил мне в рот противную водку. Может, оттого и очнулся, что даже от запаха водки меня всегда тошнило.
Кто-то осторожно мокрой тряпкой вытер мне лицо.
– Э, да это начальник! – услышал я над собой знакомый голос. – Как тебя угораздило? То меня хотел в плен взять, теперь сам в мои руки попался.
Я открыл глаза и решил, что теперь-то уж погиб: надо мной склонилась рыжая голова фрица, которого мы упустили, когда пробирались в Золотую Долину.
Из-за плеча немца выглядывала пушистая, такая же, как у него, рыжая головка с огромными, в пятак величиной, васильками.
«Почему такие большие васильки?» – подумал я и опять, наверно, потерял сознание. Потому что, когда снова открыл глаза, увидел около себя только Белку.
– Это кто? – шепотом спросил я, кивнув в сторону фрица.
– Это? Мой папа. Он тебя знает. А ты, что, под машину попал? Больно, да?
Я молча кивнул и даже не обрадовался тому, что Соколов оказался все-таки советским человеком. Мысль, что Голенищев, может быть, уже вызывает самолеты, а Белотелов стоит наготове с ракетницей в городском саду – эта страшная мысль словно подбросила меня, я сел:
– Товарищ Соколов! Товарищ Соколов, везите меня немедленно в город… Слышите, немедленно! Иначе скоро прилетят самолеты… Нельзя терять ни минуты!
– Бредит, бедный! – сказал женский голос. – Ты запряг, Ваня? Вези его скорее в больницу.
«Ну вот, – подумал я, – никто мне не верит! И мама не верит, и Соколов не верит, один Левка готов лезть за мной в огонь и воду». И так мне стало жалко себя, что я заплакал навзрыд. А это со мной очень редко бывает. Только в исключительных случаях.
– Папа, разреши, я с тобой поеду, – услышал я Белкин голос. – Он очень тяжелый, я за ним ухаживать буду.
От этих слов мне стало лучше, и я даже не стонал, когда меня переносили в повозку.
Но было все-таки очень больно, и я опять куда-то покатился, когда меня положили в повозку…

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

как это делается (Париж, 1648, "день баррикад")

…кардинал (Мазарини. - germiones_muzh.) после дюжины невнятных предложений, одно другому противоречащих, придумал еще отложить дело до завтра, а тем временем оповестить горожан, что Королева дарует свободу Брусселю (- парламентскому советнику, арестованному по ее приказу. – germiones_muzh.) при условии, если они разойдутся и не станут требовать его освобождения всей толпой. Кардинал добавил, что никто красноречивей и искусней меня не сумеет сделать такое объявление (- мемуарист, будучи на то время коадъютором парижского архиепископа, являлся неформальным лидером бунтующих против Мазарини парижан. Одновременно он пытался найти общий язык с вдовствующей королевой Анной Австрийской – а Мазарини был, увы это факт, ее любовником. – germiones_muzh.). Я заметил ловушку, но не мог ее избежать, тем более что недальновидный маршал де Ла Мейере ринулся в нее очертя голову, увлекши, так сказать, с собой и меня. Он объявил Королеве, что выйдет со мной на улицы и мы сотворим чудеса. «Не сомневаюсь в том, — ответил ему я, — при условии, что Королева соблаговолит дать нам составленное по всей форме письменное обещание освободить узников, ибо я не пользуюсь таким влиянием в народе, чтобы он поверил мне на слово». Меня похвалили за скромность. Но маршал не ведал сомнений: «Слово Королевы стоит всех бумаг». Коротко говоря, надо мной посмеялись, и я поставлен был в жестокую необходимость разыграть самую жалкую роль, какая когда-либо доставалась на долю смертному. Я пробовал было возражать, но Королева вдруг удалилась в свою серую опочивальню. Герцог Орлеанский стал обеими руками, хотя и ласково, подталкивать меня к выходу, приговаривая при этом: «Верните спокойствие государству»; маршал увлек меня за собой, а королевские гвардейцы, превознося меня до небес, восклицали: «Вы один можете помочь беде!» Я вышел из Пале-Рояля в своем стихаре и накидке, раздавая благословения направо и налево, но, как вы догадываетесь, это мое занятие не мешало мне предаваться размышлениям, сообразным затруднительному положению, в каком я оказался. И однако, я не колеблясь принял решение исполнить свой долг, проповедуя послушание и стараясь успокоить беспорядки. Единственная предосторожность, какую я намеревался соблюсти, — это ничего не обещать народу от своего имени, и только сказать, что Королева посулила мне освободить Брусселя, при условии, если возмущение будет прекращено.
Горячность маршала де Ла Мейере не оставила мне времени обдумать мои выражения, так как вместо того, чтобы сопровождать меня, как он мне предложил, он возглавил гвардейскую легкую конницу и ринулся вперед со шпагой в руке, крича во все горло: «Да здравствует Король (- Людовику XIV было тогда всего 10 лет. - germiones_muzh.)! Свободу Брусселю!» Однако видевшие его оказались многочисленнее тех, кто его слышал, и потому людей, которых он подстрекнул своей шпагой, оказалось больше, нежели тех, кого он успокоил своим голосом. Раздались призывы к оружию. Напротив Убежища Слепых какой-то крючник замахнулся саблей — маршал уложил его выстрелом из пистолета (- маршал стрелял наскаку в упор. Дворян учили практически втыкать ствол за воротник «мишени», которая могла быть в кирасе или куртке буйволовой кожи, вываренной в воске. Навсё-провсё полсекунды, с опережением сабельного замаха и с учетом того, что кремневый замок воспламеняет заряд в стволе с задержкой… – Производит впечатление. Мемуарист потом сам исповедовал умирающего. – germiones_muzh.). Крики стали громче, все бросились за оружием, толпа, следовавшая за мной от самого Пале-Рояля, не столько увлекла, сколько вынесла меня к площади Круа-дю-Тируар, и там я увидел де Ла Мейере, который схватился с большой группой горожан, раздобывших оружие на улице Арбр-Сек (- возможно, в оружейных лавках или мастерских: Арбр-Сек в двухшагах от Лувра. – germiones_muzh.). Я бросился в гущу толпы, пытаясь разнять сражающихся, в надежде, что и та и другая сторона отнесутся с некоторым почтением хотя бы к моему облачению и моему сану. Я не вполне ошибся, ибо маршал, находившийся в большом затруднении (- наткнувшись с кавалерией на баррикаду. - germiones_muzh.), обрадовался предлогу приказать своим конникам прекратить стрельбу; горожане тоже перестали стрелять, довольствуясь тем, что заградили перекресток, но человек двадцать или тридцать из них, — вооруженные алебардами и легкими мушкетами, они вышли с улицы Прувель, — не оказали такой сдержанности, то ли не заметив меня, то ли не пожелав заметить; они внезапно атаковали верховых, пистолетным выстрелом перебили руку Фонтраю, со шпагой в руке державшемуся возле маршала, ранили одного из пажей, поддерживавших полы моей сутаны, а мне самому угодили камнем пониже уха, отчего я упал на землю. Не успел я подняться на ноги, как подручный аптекаря уставил мне в голову свой мушкет. Хотя он был мне вовсе не знаком, я счел за благо не показывать этого в такую минуту, наоборот, я сказал ему: «Несчастный! Если бы на тебя сейчас посмотрел твой отец...» Он вообразил, будто я близкий друг его отца, которого я меж тем никогда не видел. Полагаю, эта мысль заставила его всмотреться в меня внимательней. В глаза ему бросилось мое облачение, он спросил, не господин ли я коадъютор, и, получив утвердительный ответ, тотчас закричал: «Да здравствует коадъютор!» Все вокруг подхватили этот крик, бросились ко мне, и маршалу Ла Мейере довольно легко удалось отступить к Пале-Роялю, ибо я, чтобы дать ему выиграть время, направил свой путь в сторону рынка…

ЖАН ФРАНСУА ПОЛЬ ДЕ ГОНДИ КАРДИНАЛ ДЕ РЕЦ (1613 - 1679). МЕМУАРЫ

корона империи ацтеков из перьев квезала (XVI век)

совершенно нефакт, что эту корону носил Монтесума II Шокойоцин, последний уэй тлатоани ацтеков. - Но мог носить. (Как она попала в коллекцию эрцгерцога Фердинанда Австрийского, неизвестно. Тем неменее, уникальна).
Формой корона похожа на высокую плоскую "треуголку" или высокий раскрытый на 180 градусов вертикальный веер с выемкой для головы посредине. Она из нескольких ярусов перьев. Внешний - изумрудные из длинных хвостов квезала-кецаля - скреплен полукруглой тройной "аркой" златых бляшек. Внутри его - ярус поУже из коричневобелых перьев кукушки Piaya cayana. В нем - ярус из розовых перьев фламинго и зеленых квезала. И в самом средоточьи, перемеженный опять златыми пластинками - ярус из лазурных перышек синей котинги (Cotinga amabilis)... По центру из золотой обкладки выступает за край короны толстый отвесный квезаловый же султан. Как дымный столб вулкана.
- Жреческий головной убор. Корона - это, конечно, контур Солнца: о том говорит и золото, посвященное светилу. Но густой зеленый тон солнечной гривы тёмен и даже скрытозловещ... Ощущение грозной, поглощающей витальности. Чей он? У ацтеков было несколько солярных божков. - Уицилопочтли, хозяин Юга, властелин огня, солнца и войны? Ты, чтоли, старый пернатый кровосос?

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XVII серия

ОБ АНАХОРЕТАХ

шел третий день пути в Страну Зайцев. Окружающий пейзаж представал таким унылым, что от одного взгляда на него сердца путешественников наполнялись тоской. Но наступила ночь, и им пришлось заночевать в этих местах. Припасы у них кончились, и, сидя у небольшого костерка, Галаор мечтал о зайце или перепелке, хотя едва ли в этих местах обитала какая-нибудь дичь. Галаору очень не хотелось ложиться спать на голодный желудок.
Брунильда и ее нянюшка уже мирно спали, когда Галаор услышал осторожный шорох. Кто-то подбирался к нему в темноте. Галаор натянул тетиву лука в надежде раздобыть что-нибудь съедобное, но свет костра выхватил из темноты одетую в лохмотья старушку с морщинистым, почерневшим от солнца лицом. Старушка вдруг закашлялась, и кашель ее разбудил спутниц Галаора.
– В такой пустыне – и такие чудеса: толстуха и коротышка! – засмеялась старушка, обнажив редкие зубы.
Галаор вышел на свет.
– Да они еще и под охраной! Вот только охрана не очень-то надежная: слуга ваш, хоть и хорош собой, да уж больно молод… Вы тут, надо полагать, проездом? В этих местах, кроме благочестивых отшельников, никто не живет. В грехах приехали каяться? Толстуха, наверняка, грешила обжорством, а коротышка, по всему видать, прелюбодейка – она хоть и маленькая, да лицом пригожа…
ГАЛАОР: Она Брунильда, принцесса из Страны Зайцев, а это – Слониния, ее нянюшка. А меня зовут Галаор. Я принц Гаулы. Мы направляемся в королевство Брунильды.
СТАРУХА: Вот и хорошо. У меня для вас кое-что найдется. Наваристый суп из трав. Дичи вы здесь не сыщете, и ваш лук – обуза в этой обители пустынников.
Галаор положил лук на землю, и путешественники уселись вокруг костра, радуясь возможности поесть горячей пищи.
Старуха достала помятую медную кастрюлю.
Запах у супа был ужасный а на вкус он оказался еще хуже, но все трое ели не морщась и не жалуясь.
ГАЛАОР: Сколько лет уже, как вы удалились в пустыню и живете в покаянии и молитве?
СТАРУХА: Живу я здесь уже много лет, но я здесь не за тем, чтобы молиться, а потому, что мне здесь нравится. Видите ли, я не исповедую никакой веры и удалилась в эти края, потому что в мире не осталось ничего, что не вызывало бы у меня раздражения, скуки или отвращения. Особенно отношения с такими же, как я. Люди обманывают сами себя мечтой о спокойной и счастливой жизни. К тому же большинство из них – лицемеры и на самом деле ищут лишь запретных удовольствий…
Галаор поздно заподозрил что-то неладное. Травяной суп странным образом подействовал на него: закружилась голова, он почувствовал слабость. Обеспокоенный, Галаор с трудом поднялся на ноги.
СТАРУХА: Позволь представиться, Галаор: меня зовут Урганда, и еще называют Незнакомая…
Галаор на ватных ногах двинулся к Урганде. Глаза его заливал горячий пот, он почти ничего не видел. Брунильда и Слониния уже уснули возле костра.
УРГАНДА (кричит): В атаку, смельчаки! Хватайте их! Хватайте!
Галаор схватился было за меч, но вытащить его из ножен оказалось так же невозможно, как сдвинуть с места колонну собора. С ужасом смотрел Галаор, как отовсюду с криками выползают полуголые старики и старухи со злобными лицами. Дряхлое, неуклюжее, седое войско бросилось в атаку.
Галаор бил по морщинистым лицам, по дряхлым телам, бил под выпирающие ребра и топтал девяностолетние головы, но силы покидали его, словно года наваливались непосильным грузом, и вскоре он почувствовал себя старее всех стариков, упал на нескольких нападавших на него и заснул.

БЛАЖЕНСТВО БЕЗУМИЯ
Рассвет не оживил унылого пейзажа. Галаор проснулся и увидел, что лежит в грубо сколоченной, но прочной деревянной клетке. Неподалеку Урганда готовила в огромном медном котле какую-то бурду.
Вокруг стояло множество мисок и кастрюль.
(- вообщето Урганда Неуловимая - из рыцарского романа "Амадис Гальский" Гарсии Ордоньеса Монтальвы XV века, любимого дон Кихотом. - Как и Галаор, который в нем второстепенный персонаж, галантный брат главгероя. Урганда в "Амадисе" добрая волшебница. Тут она каквидите неочень добрая, характер испортился. А низкая профквалификация - жалкие эликсирчики-супчики, "домашние заготовки" в виде заранее старательно заколдованных комнат, мостов, гаджетов без которых они бессильны как фокусник без реквизита - это характерно практически для всех чародеев из старых рыцарских романов. Самый способный, пожалуй, был Мерлин. Да и тот халтурщик... - germiones_muzh.)
УРГАНДА: Проснулся?… Кошмары снились?
ГАЛАОР: Где принцесса и Слониния?
УРГАНДА: В надежном месте. У нас через неделю праздник, вот уж старички с ними позабавятся!
ГАЛАОР: Что все это значит? Кто эти старики? Зачем ты с ними все это проделываешь?
УРГАНДА: Так и быть, объясню тебе… Я уже столько времени ни с кем не разговариваю… То есть ни с кем из тех, кто способен мыслить здраво, как мы с тобой…
ГАЛАОР: Это ты-то мыслишь здраво? Да ты ведешь себя, как безумная…
УРГАНДА: Можешь думать обо мне, что хочешь, мне дела нет. Если хочешь получить ответ на свой вопрос, молчи и слушай. Все эти старички были благочестивейшими анахоретами, когда я бежала в эти безлюдные места, спасаясь от преследований Артуро Дикого Кабана. Прикинувшись отшельницей, я спасла свою жизнь, но познала страдания изгнанников. Я решила положить конец страданиям всех пребывавших здесь анахоретов, не лишая их, однако, возможности попасть на небеса за мученичество. Вот уже много-много лет по причинам, о которых я говорить не буду, нет мне равных в приготовлении всякого рода снадобий, так что принялась я искать травы для отвара, который приводит к смешению чувств и порождает видения. Потом принялась создавать рай для всех отшельников, которые обитали в этих местах. Сейчас все они – счастливые и благочестивые сомнамбулы, а я – предводительница спящих. Они живут в святости, а я беру на себя их грехи.
ГАЛАОР: Я полагаю, что подлость – лишать воли разочарованных стариков, жаждущих царствия небесного…
УРГАНДА: Ты считаешь меня злой?
ГАЛАОР: Я считаю тебя хитрой.
УРГАНДА: Ну, с тобой я хитрить не буду. Дам тебе одно снадобье, и окажешься ты в раю. А там сам решай: умереть от жажды или подчиниться и оказаться во власти сладких снов, которые дарит безумие.
Великая аптекарша поставила перед клеткой Галаора графинчик с красноватой жидкостью.
УРГАНДА: Через три дня под палящим солнцем ты согласишься со мной и предпочтешь пытке сон. Вынужденное покаяние озарит твое слабое сознание, и ты поймешь, каким благодеянием является массовое отравление всех этих несчастных… Ты станешь еще одним отшельником, истязающим плоть, а то, что покаяние ты принял не по своей воле, – уже неважно… Впрочем, раз уж ты все равно вынужден будешь принять мученичество, покайся сейчас и приготовься к блаженству безумия – глубокому, сладкому, бессвязному…
(- ты снова попал, мудила! Хуже чем детсадовец - как ясельный младенец без памперсов. Из каждого копыта тебе надо хапануть! Не только сам, но и девченку с няней подставил банде старых торчков. И нестыдно, конечно. В когоже ты такой идиот??? - germiones_muzh.)

УГО ИРИАРТ