August 31st, 2018

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XVII серия

Глава семнадцатая
ЕЩЕ ОДНА ИНДЕЙСКАЯ ХИТРОСТЬ. ОН КУСАЕТСЯ. «ВЕРНИСЬ В СВОЙ ВИГВАМ». МЕДНЫЕ ГОРЫ. СТАРИК ЗАМЫШЛЯЕТ ЗЛОДЕЯНИЕ
остаток ночи мы провели спокойно. Старик больше не показывался, и мы уже начинали думать, что мне удалось его ранить.
– Издыхает, наверно, в пещере, как волк в норе, а мы боимся, – сказал Левка. – Пошли его вязать.
– Нет, надо сначала проверить, – предложил я.
– А как?
Хотя я уже был сыт по горло всеми индейскими хитростями, я не удержался от них и на этот раз.
Мы взвалили на себя кое-какие вещи и направились к выходу из Золотой Долины. У сторожевой скалы свернули в лес, но не пошли по тропинке, а обогнули скалу с противоположной стороны и вскарабкались наверх. Там спрятались за выступ и стали наблюдать.
Не прошло и двух минут, как из воронки выскочил старик, живой и невредимый. Он быстро пробежал все расстояние, отделявшее скалу от пещеры, и остановился на тропинке. В руках у него снова было ружье.
– Бери на мушку и стреляй! – прошептал Левка, завозившись от нетерпения.
Но я не выстрелил – какой толк в том, если мы привезем в Острогорск труп вонючего старикашки! Негодяй нужен живой, у него тайна Золотой Долины.
Между тем старик, видимо, заподозрил неладное. Не найдя нас на тропе, он понял, что мы не могли так быстро подняться в гору и, очевидно, испугался засады. Ружье-то теперь было и у нас!
Поминутно оглядываясь, шаря глазами по кустам, он прошелся вдоль опушки и снова исчез в воронке.
– Теперь смотрите на пещеру! – сказал я.
Через несколько минут недалеко от воронки зажглась светящаяся точка, и яркий солнечный зайчик опять начал плясать по Долине.
Сомнений не было: старик все время следил за нами через какое-то приспособление вроде перископа.
Мы засекли светящуюся точку и с Димкой лесом стали приближаться к ней. Левка остался на скале, чтобы своими сигналами помогать нам отыскать точку, если мы почему-либо перестанем ее видеть.
Действительно, как только мы сошли со скалы, таинственное светящееся пятно исчезло, хотя солнечный зайчик все еще носился по окрестности. Скоро со скалы послышался крик сойки. Это Левка сигналил о том, что мы поравнялись с источником света. Мы легли на землю и поползли от опушки к реке. Снова крик сойки, – значит, мы где-то уже у цели. И вдруг сойка крикнула несколько раз подряд, словно Левка хотел сказать нам: «Да вот же он! Хватайте, держите, бейте!» В тот же миг мы увидели тонкую трубку, торчавшую из-под земли; на конце ее был стеклянный колпак, похожий на микрофон. Мы вскочили. Размахнувшись прикладом, я ударил, и осколки битого стекла брызнули со звоном во все стороны. Металлическая трубка, как змея, втянулась в нору, но… У нее уже не было жала.
Левка стоял во весь рост на скале и в восторге крутил в воздухе шапкой. Димка нагнулся к отверстию, где исчезла трубка, и крикнул в дыру:
– Ну как? Видишь теперь? Смотри: я показываю тебе кукиш. На, выкуси!
Под нами что-то грохнуло, Димка отдернул руку и, улыбаясь бледными губами, медленно произнес:
– Вот тебе раз! Он – кусается.
Старик выстрелил в отверстие, но пуля только обожгла и ободрала слегка Димке палец. Хорошо еще, что выстрелил старик не тогда, когда Димка с ним переговаривался!
Мы с облегчением вздохнули: теперь враг был не так уж страшен. Хватит ползать на карачках, можно разогнуться и ходить по Долине во весь рост!
Я велел Димке посидеть у воронки, а сам ринулся к хижине. Там я нашел Левку и… Белку. Она все-таки пришла. А зачем, если я такой противный?
Еще издали было слышно, как Левка, уже, видимо, рассказав о нашем новом приключении, громко и весело кричал:
– Теперь – все! Теперь перестанет шляться по Долине! Теперь о нем не скажут: его не видят, а от него не спрячешься. Ослепили старикашку!
«Наверно, Белка еще не успела передать про несчастье, – решил я. – Иначе он вел бы себя иначе».
– Молокоед, – сказала Белка, когда я открыл дверь, – что с тобой? На тебе лица нет!
– А куда же оно девалось? – невесело улыбнулся я, не зная, как мне вести теперь себя с Белкой.
Зеркала у нас не было, и я посмотрел в котелок с водой: почти черное, худое лицо с воспаленными глазами… Попробуй не поспать трое суток – не только лицо, голову потеряешь!
Белка забеспокоилась, стала всячески ухаживать за мной, рылась в аптечке, отыскивая лекарство.
– Тебе надо срочно лечь, Молокоед, – приговаривала она. – Ложись, а я буду около тебя дежурить.
«Вот подлиза! – думал я. – Теперь юлишь, а вчера что говорила?»
И нарочно, чтобы позлить Нюру и отомстить за вчерашнее, я перешел на индейскую речь:
– Слушай, Рыжая Белка, мы теперь встали на Тропу Войны, где женщинам делать нечего. Вернись в свой вигвам и займись женским делом.
– Подумаешь! – сразу вспыхнула она, сощурив свои реснички. – Тогда мы пойдем с Дубленой Кожей рыбу ловить.
Она взяла удочку, подбежала к Димке и, схватив его за руку, потащила к реке.
Мне тоже, может быть, хотелось ловить с Белкой рыбу, но я взял себя в руки и сказал Левке все на том же индейском языке:
– Слушай меня, Федор Большое Ухо! Ты привел сюда эту женщину, и наше мужество растаяло под огнем ее глаз. Ты видишь этого юношу, который стоит сейчас у реки? Он делает вид, что его интересует крошечная уклейка, которая теребит муху на удочке. Но его сердце уже размякло: это не сердце воина, а кусок слизи. Иди и прогони отсюда Рыжую Белку.
– Она же обидится, Молокоед! – пролепетал Левка. Но мое сердце ожесточилось:
– Вот и хорошо, что обидится. Постарайся обидеть ее сильнее, Большое Ухо, чтобы васильки ее завяли и тебе больше не хотелось в них смотреть, обидь ее так, чтобы она заплакала и ушла.
Но когда Левка тихо побрел к берегу, я крикнул ему вдогонку:
– Пусть Рыжая Белка придет нас провожать!
Как только мы втроем снова собрались у костра, я рассказал ребятам свой план.
Димка и Левка должны все время вертеться недалеко от пещеры, делать вид, что моют песок и ищут золото, а я проберусь в лес и пойду вверх по ручью до котловины. Там я разведаю, что нужно, и завтра же мы уйдем в город, чтобы доложить обо всем Тулякову и навсегда распроститься с проклятой Золотой Долиной.
– Надо быть круглым идиотом, чтобы, не сказавшись никому, убежать из дому.
Левка и Димка очень удивились моим словам, а Димка засмеялся:
– Не ты ли самый круглый?
– Это мы еще посмотрим, кто круглее – ты или я. А пока прошу не вступать в пререкания.
Винтовку я оставил, чтобы ребята могли дать мне сигнал об опасности, а сам взял кирку и пошел в свое последнее путешествие по Золотой Долине.
Теперь я уже не боялся старика: он сидит, как крот, ослепленный в своей пещере, и вряд ли рискнет показаться наружу при дневном свете, когда у нас есть винтовка. А если все-таки выползет, ему не удастся выстрелить мне в спину: мои верные товарищи меня предупредят. Поэтому я не стал карабкаться к тропинке над ущельем, а спустился к самому ручью, где мы побоялись идти в прошлый раз с Димкой.
Чем дальше я шел, тем угрюмее становилось ущелье. Местами огромные камни, как плотины, преграждали путь ручью; он образовывал озерца и пруды, откуда падал гремящими водопадами.
Скоро мне стали попадаться те самые кристаллы, которые мы приняли за золото. Сначала я собирал их в карман, но их становилось все больше, и я, наконец, прекратил это пустое занятие. Меня сейчас интересовала котловина в верховьях ручья. «Именно в ней – разгадка Золотой Долины», – думал я.
Котловина была больше, чем мы предполагали. За поворотом, где она огибала скалу, открывалось продолжение впадины. И везде я видел следы работы людей: углубления, ниши…
Я взобрался на один из выступов и ударил киркой в скалу. Посыпались искры, а кирка зазвенела, будто я стукнул ею о железо. Я ударил сильнее, и мне удалось отбить от скалы небольшой камешек. Он был очень тяжелым и блестел.
«Ого! – подумал я. – Это не камешек, а что-то другое».
Я стал бить скалу в разных местах, и везде от нее отлетали такие же тяжелые, блестящие куски. (- теперь понятно, почему на старинном гербе нашей области изображен язык от колокола. Рудознатцы да старатели хотели призвать других людей искать разные металлы. И столько было этих металлов, что стукни о землю – она и звенит: сразу нападешь на золото, либо на медь, либо на еще что-нибудь… – В. М.) «Это и есть, конечно, медная руда», – решил я и, набив ею полные карманы, вышел на тропинку.
Теперь мне все стало ясно. Одного только я не понимал, зачем этот кощей охраняет руду? Если бы золото – тогда понятно. Золото можно продать, но кому нужна руда?
Надо же было так случиться, что я получил ответ на этот вопрос уже через несколько минут!
Недалеко от котловины мне послышалось, что кто-то раздвигает кусты и идет навстречу. Я отпрянул в сторону и спрятался за молодую широкую елку. Шли старик и Белотелов. Поравнявшись со мной, они остановились. Белотелов горячо что-то доказывал. Он говорил о какой-то выгодной сделке и о том, что другого выхода нет, но в чем дело, я не мог понять. А старика словно прорвало.
– Идиот, дурак! – неожиданно вскрикнул он и зашепелявил: – Я берег этот клад двадцать лет… для чего? Чтобы ты вздумал его продавать, когда богатштво почти твое? Что эти пятьдешат тышач долларов, ешли тут меди на дешатки миллионов!
– Но ты пойми, – настаивал Белотелов, – материалы Окунева меняют все дело. Туляков уже поставил всех на ноги. Сюда снаряжается экспедиция. Документы не стоят теперь ни гроша.
– Где немцы? – отрывисто спросил старик. – Ты шлышал шегодня шводку?
– Слышал, – с досадой протянул Белотелов. – Никакого продвижения. Бои местного значения и перестрелка патрулей.
– Ну что они медлят! – вскричал старик и злобно рванул ветку елки, так что деревце даже закачалось.
(- вообще говоря, шансы у них тут хорошие: Красная армия вот-вот под Харьковом потерпит жестокое поражение, и немцы, после Сталинграда, рванут по второму разу - на юго-запад, к Баку. - germiones_muzh.)
И тут только я понял окончательно, что это за подлые люди. Оказывается, в архивах Острогорского исполкома хранились документы о Золотой Долине, и это не давало покоя старику. Он боялся, что кто-нибудь опять начнет интересоваться Долиной и догадается, какое богатство в ней скрыто. Еще больше забеспокоился старик, когда узнал, что за документами охотится агент какого-то англичанина или американца Уркарта. (- уж не тот ли Уркарт, который в первые годы Советской власти требовал у нашего правительства, чтобы ему разрешили добывать на Урале медь? Я недавно читал, как этот Уркарт, когда ему дали на Урале от ворот поворот, обнаглел до того, что написал Советскому правительству такое: «Не дадите ли вы в таком случае мне возможность поковыряться в Киргизской степи около Балхаша и дальше? Раньше, чем через 50, а может быть и 100 лет, вы этими местами все равно не займетесь. А я поищу и, может быть, что-нибудь найду». Видали такого типа? Дайте ему «поковыряться»! Много их – охотников поковыряться в нашей земле! – В. М.) Тогда старик дал задание Белотелову выкрасть документы из архива, что тот и сделал, воспользовавшись доверчивостью дяди Паши и не постеснявшись подвести друга под исключение из партии.
Наша находка, о которой Белотелов узнал у Тулякова, была поэтому для негодяев все равно, что нож в горло. И Белотелов поспешил найти агента этого Уркарта, чтобы взять свое хотя бы за документы, которые не имели теперь никакой цены.
Но старик рассуждал не так.
– Нет, Генрих, нет! – бормотал он. – Бумаги продавать не надо. Еще не вше потеряно. Может, придут немцы. Тогда моя штарая купшая шнова приобретет шилу.
Тут он перешел на шепот, но я стоял рядом, и мне все хорошо было слышно:
– Надо шрошно найти Голенищева. Он живет по Шоветшкой, номер один. Голенищев ш ними швязан. Пушть вызовет шегодня же ночью бомбардировщиков. Он это может. И пусть разнешут Оштрогоршк в пух и прах. Можно шказать им, что в Оштрогоршке появилшя важный военный объект. Голенищев это может. Отдай ему в конце концов вше наше золото – игра штоит швеч.
– Ты, пожалуй, прав, папа! Это – шанс.
Так вот, оказывается, в чем тут дело! Старик и Белотелов – отец и сын! Но почему старик зовет его Генрихом, если я сам слышал, как дядя Паша говорил: «Пантелеймон»?
– Тебя я прошу, Генрих, об одном. Вштань шам, понимаешь, шам, ш ракетницей в городшком шаду и, когда они полетят, укажи им Шоветшкую площадь. Пушть разлетятшя в прах и ишполком, и горный инштитут ш этими проклятыми окуневшкими документами. И еще одно – убери, ешли можешь, этого Вашьку, а может, и его дружка, как его…
– Димку, – подсказал Белотелов.
– Да, да… Теперь только они нам опашны, больше никто.
– С ними есть еще один.
– Ну тот при них прошто бобиком служит.
«Знали бы вы бобика, – подумал я, – этот бобик кусается».
Белотелов ехидно спросил:
– А Тулякова?
– Того, по знакомштву, шам уберу!
Они повернули обратно к Зверюге, и я уже не слышал, о чем они говорили еще.
Меня била дрожь. За себя я уже не боялся, а боялся за наш город, за маму и академика Тулякова, которых этот жадный кощей только что приговорил к уничтожению.
Опередить негодяев я не мог, так как тропинка была самым коротким путем к Зверюге. Да если бы я и бежал прямиком через лес, заросли были здесь так густы, что я проплутал бы в них до ночи.
Когда я, наконец, выбрался к Зверюге, то сразу понял, почему Димка и Левка не предупредили меня о том, что враги пошли вдоль ручья мне навстречу. Они ловили уклейку! Как вам это нравится? А около них опять прыгала и заливалась смехом Белка. Тоже – птичка!
– Марш отсюда! – заорал я не своим голосом, и вид у меня был, наверно, такой страшный, что, не сказав даже «подумаешь», Белка пустилась от реки во все лопатки. А рыболовам я только бросил: – Эх вы, друзья! Вот из-за таких друзей люди и получают иногда нож в спину…

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

(no subject)

ПРИ БРЕЗЕ СТАНУ, ГОСПОДИ, И ВОСПЛАЧУ ЯКО ЗРЮ ТЯ ПО ИНУЮ СТРАНУ ВОД НЕПРОХОДИМЫХ. ОБРАТИ ОЧИ ТВОИ, СПАСЕ МОЙ, И ПОМИЛУЙ МЯ. (Игорь Росляков - новомученик иеромонах Василий Оптинский)

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XVI серия

О ШУТНИКАХ

три всадника скачут в направлении Страны Зайцев. Маленькая Брунильда верхом на тонконогом жеребенке, толстенная добродушнейшая Слониния, назначенная принцессе в нянюшки, – на осле, и рыцарь Галаор на Ксанфе.
БРУНИЛЬДА: Добрые люди взяли меня под свою защиту, когда я вернулась к жизни в жестком деревянном чреве. Для всех них я была Дочерью Виолы, и сама верила в это, пока доктор Гримальди не раскрыл мне тайну моего происхождения, не рассказал о дарах, что были мне принесены, и о том, к чему это привело, не поведал о том, как фея Моргана, Валет Мечей, засушила меня, желая спасти, и о том, как вернули меня к жизни благотворное любопытство и спасительное вожделение принца Неморосо. И я не могу не испытывать к нему благодарности за мое похищение. И всем друзьям, всем экспонатам коллекции принца я тоже бесконечно благодарна, ибо для них я всегда останусь Дочерью Виолы, и не понимала, какая я маленькая, поскольку ошибочно полагала, что в моем возрасте у всех девушек такой рост. Благороден и оправдан обман, к которому прибегают те, кто понимает, как тяжело уродство…
ГАЛАОР: Вы сами себя сейчас обманываете: кому придет в голову мысль об уродстве при виде такого прекрасного лица, как ваше, и при виде фигуры таких изумительных пропорций! Вы хулите себя, а кажется, что вы себя восхваляете…
БРУНИЛЬДА: Ценю вашу деликатность, рыцарь.
Галаор размышлял о том, чему научился в первые дни жизни и что запомнил навсегда. «Рассвет нашей жизни, – думал он, – это охотничья собака, самая резвая, какую только можно себе представить, и она преследует нас внутри нас же до скончания дней наших. Принцесса Брунильда говорит так, как говорят шуты и шутихи из свиты Неморосо. Однако есть в ее манерах некая медлительность, которая выдает ее высокое происхождение. Нет никаких сомнений в том, что придворное обращение отполирует ее манеры, сгладит шероховатости, возвратит ей сдержанность, свойственную тем, кто качался в золотых колыбелях. Но потерять ей придется больше, чем приобрести. Разве можно сравнивать ее, чьи манеры принцессы, даже среди хаоса, в котором она очутилась, проявляются во всем: в том, как она смотрит, в том, как говорит, в том, как выражает свои чувства, – с теми, кого этим манерам просто долго и старательно обучали? И все же принцесса должна быть принцессой, и ей не к лицу повадки циркачей и шутов».
Галаор наслаждался беседой с прелестной Брунильдой, которая находила что сказать на любую тему. Ее нежный глуховатый голос не менялся, когда речь заходила о предметах, при одном упоминании о которых придворные дамы опускают глаза и краснеют. Когда они проезжали небольшую персиковую рощу, Галаор спросил Слонинию, как попала она в свиту Неморосо. И вот что поведала ему Слониния со своего осла:
Мягкий меч и мировой беспорядок
Слониния – это не имя, а прозвище, которым наградил меня шут Поликарпо, мой покойный муж, который не мог сдержать языка, когда дело касалось меня, и именно я была объектом самых удачных его шуток и насмешек
Моя мать – сладкоголосая Мамбола во времена великого голода слыла в Португалии лучшей певицей. Отца своего я не знаю. Поговаривали, что это сам принц Картилаго, лютнист, пожелавший, чтобы на свете появилась точная копия Мамболы. Однако Поликарпо, мой покойный муж, полагавший себя «подлинным знатоком историй о зачатиях», придерживался другого мнения относительно моего происхождения. Он, хохоча, заявлял, что после «длительных и кропотливых изысканий среди шулеров самого низкого пошиба, убийц и сумасшедших» ему удалось выяснить, кто в действительности был моим отцом, и что был им не кто иной, как «точильщик ножей по прозвищу Хряк». Поликарпо утверждал, что принц даже не слышал никогда, как моя мать поет на улицах, и что он, Поликарпо, лично видел, как моего предполагаемого отца вели на эшафот, дабы покарать за преступление, которого он не совершал, и добавлял при этом: «Этот несчастный, не сумевший защититься даже от похотливых посягательств твоей матери, уж тем более не смог противостоять возведенной на него клевете и умер, всхлипывая и моля о пощаде».
С малых лет сопровождала я свою мать – ходила с ней по улицам и тавернам и пела чудесные песни за жалкие гроши. Природа неблагосклонна к бродячим певцам: жара, дожди и холода – все было против нас. Ни одной из самых насущных потребностей своих не могли мы удовлетворить сразу и до конца. Мать моя заболела, а голод превратил ее в костлявую тень. И когда она не пела для равнодушной толпы, то валялась где-нибудь пьяная.
Настал день, когда бедная Мамбола не выдержала – свалилась прямо на какой-то грязной улице, и ее душа покинула, наконец, измученное тело. В отчаянии бродила я по улицам, не находя способа дать достойное погребение своей милой матери. Мне исполнилось пятнадцать лет, и была я от голода и невзгод тощей, как речная рыбешка. Вот тогда-то и встретила я Поликарпо. Я увидела его в одной таверне, где он попрошайничал. Едва заметив меня, он закричал: «Вот кто мне нужен! Вот эта, у которой взгляд слонихи!».
Улыбаясь (мой покойный муж всегда улыбался, что, впрочем, то же самое, что не улыбаться никогда. Он имел огромное множество выражений лица, но радость или печаль угадывались иногда только в полуприкрытых глазах), Поликарпо произнес: «Ты, у которой глаза покорной слонихи, хотя разумом этого постичь нельзя, окажи мне одну услугу. Да и тебе, как я вижу, требуется помощь. Ступай за мной и слушайся меня, и я попытаюсь помочь твоей беде…». Так я и поступила: следовала за ним и слушалась его целых тридцать лет.
Не успели мы закончить устроенного на скорую руку погребения Мамболы, как явились за нами гвардейцы принца. Всю жизнь нас преследовало правосудие: вечная тревога, вечное бегство, переодевание, обман, тюрьмы – вот мир, в котором обитали мы с моим мужем. Явились гвардейцы, и Поликарпо захныкал, начал говорить, что взял под свое покровительство бедную сироту, у которой ни средств, ни друзей, заявлял, что хочет на мне жениться, отрицал, что он циркач Поликарпо, утверждал, что он бродячий певец, и требовал уважения к покойной. Гвардейцы заколебались и отступили. А когда погребение закончилось и нас потащили в тюрьму, Поликарпо шепнул мне: «Плачь как можно громче. Даже если не хочешь, даже если нет причины плакать». И я заплакала по бедной Мамболе.
Не знаю, почему подчинилась я этому шуту: в тот самый день, когда умерла моя мать, пошла я вместе с ним в тюрьму. Пошла, будто так и нужно, уверенная в том, что он и есть моя судьба.
Мы предстали перед принцем. Поликарпо нежно обнимал меня и оправдывал кражу нескольких серебряных лягушек, в которой его обвиняли, необходимостью «спасти из пучины отчаяния бедную сироту, о которой совершенно некому позаботиться и с которой он желает сочетаться браком, дабы уберечь ее от нищеты и ужасных последствий, из нее вытекающих…». Я ничего не понимала, но чувствовала себя так покойно под защитой его сильной руки и смекалистой головы. Картилаго Лютнист улыбнулся и вынес приговор: «Ты должен был потерять руку за воровство, но вместо этого приобрел жену. Да еще и путешествие в придачу: ты наводнил мою страну интригами и сплетнями, и я не хочу больше о тебе слышать. Так что отсюда – в церковь, а из церкви – в Испанию. И чтобы к ночи духу вашего здесь не было».
Вот так нас в толчки выгнали из Португалии. Поликарпо сказал мне: «Не всегда удается благополучно выпутаться из историй, в которые влипаешь. Взять, к примеру, эту историю: обе руки мои при мне, но появилась еще шишка, опухоль, нарост – ни к чему не пригодная сирота будет теперь повсюду влачиться за мной под именем законной супруги… Ну да ладно. Придется покориться обстоятельствам и обучить тебя чему-нибудь. Должна же моя Слониния принести мне хоть какую-то пользу: никогда не знаешь, что ждет тебя завтра…» А ждало нас и впрямь столько всяких бед и радостей, что мне всех не упомнить и не сосчитать. Но надо сказать, что ученицей я была прилежной и что у Поликарпо не находилось повода упрекнуть меня в неумении или нежелании ему помочь. Думаю, постепенно он привык к моему безобидному присутствию и даже по-своему полюбил меня.
После долгих блужданий и многих невзгод наступили для Поликарпо дни славы и могущества. И то, что совсем немногие знали о его могуществе и успехе, не ущемляло его гордости: единственным почитателем, достойным внимания Поликарпо, был он сам.
Мой муж основал школу шутов и буффонов, которую назвал «Сад Академа, Перипата и Поликарпо». В свою школу он принимал людей необычных или сумасшедших, певцов, акробатов, карточных шулеров, карликов – тех, кто мог веселить знатных особ при королевских дворах всего мира. Сам Поликарпо преподавал предмет, который он называл «тонкое дело торговли смехом». И все же школа была для Поликарпо не только способом зарабатывания денег, но и средством приобретения власти над людьми. Обучая шутов и буффонов, он имел возможность такую власть получить.
Поликарпо держал под контролем им же созданную «сеть для уловления сардин, касаток и детенышей китов». Шуты и буффоны, всей душой преданные (а он умел воспитать в них эту преданность!) Поликарпо, прежде всего учились технике плетения интриг и распускания слухов и сплетен. «Для начала, – учил их Поликарпо, – нужно стать большим ухом, затем острым, злым и своевременным языкам». Ученики Поликарпо никогда не уходили насовсем, они очень часто возвращались в «Сад» и приносили учителю множество ценнейших сведений, касающихся того, что происходило вокруг тронов всего мира. Система почтового сообщения была у Поликарпо на редкость отлаженной и четкой. Учитель шутов обдумывал в тишине, полуприкрыв глаза и улыбаясь лучшей из своих улыбок, доставленные ему сведения и давал своим ученикам очень четкие инструкции. За ослушание или ошибку карали безжалостные палачи во главе с карликам по кличке Зеленая Крыса.
Помните ужасные войны, обескровившие Китай? Так вот, их тщательнейшим образам спланировал Поликарпо в своем прекрасном «Саду», а планы претворял в жизнь посредством шепотков, шуточек, шантажа и отравлений. И сделали все четыре шута, два певца, один евнух и два сумасшедших, которые для этого несколько лет изучали язык и обычаи китайцев. И когда я спрашивала его: «Чем китайцы так тебе насалили, Поликарпо?», – он отвечал: «А ты молчи. В кастрюли свой хобот засовывай. Толстей себе потихоньку, а когда станешь достаточно уродливой, чтобы над тобой все потешались, я и тебя каким-нибудь нехитрым штукам выучу».
Вот что положило начало мировому беспорядку. Никто, похоже, не понимал, почему вспыхивали войны, заключались договоры, гибли династии, возникали новые империи, горели города, сверкали в темноте кинжалы и родные братья истребляли друг друга. А все – смешки буффонов, прыжки акробатов, злонамеренные песенки менестрелей и невразумительные речи сумасшедших!
Власть Поликарпо росла. Сеть, которой учитель шутов опутывал «дом смеха» – так он называл мир, – становилась все более плотной. Прибывали и отбывали улыбчивые гонцы, пускались в ход торопливые кинжалы и коварные яды, пожаром разгорались интриги. Мудрецы писали толстые трактаты о природе человеческой подлости или о том, каким справедливым и добрым был мир в прежние времена, а Поликарпо, читая их, хохотал до слез. «Они думают о людях, – насмехался он над авторами трактатов, – а всем на свете заправляет слепая сила: вовремя нанесенный удар кинжала стоит дороже всех слов. Темному и непонятному действию может противостоять только другое такое же темное и непонятное действие. Да здравствуют пиры властелинов, да здравствует смех, а главное – да здравствуют невежество и равнодушие тех, кто, сам того не зная, становится пешкой в чужой игре».
Конец могуществу Поликарпо пришел неожиданно, крушение стало полным и молниеносным. В один прекрасный день явился, чтобы поговорить с ним, напуганный главарь его палачей – Зеленая Крыса.
– Учитель, – сказал он, – здесь, должно быть, какая-то ошибка…
– Ошибок здесь быть не может, Крыса, – ответил ему мой муж. – Я приказывал тебе подчиняться и не пытаться ничего понять.
– Но, г-господин, – заикаясь, промямлил Крыса, – дело в том, что из Константинополя прибыл гонец – сумасшедшая Клодия с предписанием убить, ну, это… застрелить из арбалета… короче говоря…
– Кого? – прервал Поликарпо заиканье Зеленой Крысы. – Кого убить?
– Это… – не мог решиться Крыса, – вас, учитель.
Это было началом краха Поликарпо. Сумасшедшая Клодия не могла сообщить больше того, что вытатуировали у нее на животе. А потом неудачи посыпались одна за другой: интриги не удавались, преданные учителю карлики кончали жизнь самоубийством посреди пышного застолья, под смех многочисленных гостей. Вспыхивали незапланированные войны, страны, которым предназначалось гореть в огне сражений, благоденствовали и процветали под мирным солнцем… Огромная сеть, раскинутая Поликарпо, продолжала действовать, но вышла из-под контроля: запыхавшиеся гонцы приносили противоречивые сведения и уезжали, не получив детальных инструкций, в ужасе от того, что им придется действовать по собственному их близорукому усмотрению.
Кончилось тем, что Поликарпо, преследуемый со всех сторон и не понимающий хода того механизма, который он сам же когда-то запустил, закрыл «Сад» и мы с ним бежали. Совершенно необъяснимым образом (как и все, что происходило в те дни) Зеленую Крысу сожрали собаки, охранявшие школу Поликарпо.
Мы с Поликарпо вернулись к бродяжничеству. Только теперь нас всюду поджидали опасности. Учитель шутов оказался втянутым в интриги, которые плели его собственные ученики, и нам то и дело приходилось убегать от сумасшедших с кинжалами и карликов-отравителей. На веселых придворных пирушках, когда все смеялись и пили, Поликарпо сидел бледный, и в полуприкрытых глазах его отражался страх, но до самого конца губы его улыбались и внешне держался он уверенно.
Как-то раз Королева Собак – выжившая из ума вздорная фея – прокляла Поликарпо без всякой видимой причины, и пару часов спустя учитель шутов превратился в обезьяну. Последнее, что он произнес, черед тем как полностью покрыться шерстью и начать повизгивать и попискивать, оказались хвалебные слова, адресованные мне. Он назвал меня верной подругой и напомнил, что за все годы, что мы были вместе, он ни разу мне не изменил. Он хотел сказать еще что-то, но уже не смог. Королева Собак надела ему на шею бронзовое кольцо и потащила за собой. Поликарпо отчаянно выл.
Дело происходило на празднике при дворе принца Чеморосо, и я присоединилась к его свите. Принца забавляло, что такая толстая женщина, как я, пела таким нежным голоском. «Совершенная гармония», – заявлял принц.
Я иногда вспоминаю Поликарпо, и он кажется мне тем жестоким хищником, который от злобы пожирает собственные клыки.

Некоторое время все трое молчали. Потом Слониния заговорила снова:
– Это один из способов рассказать мою историю. Все случилось именно так, как я рассказывала, но я могла бы все рассказать наоборот, и история тоже получилась бы правдивая. Много лет прошло с тех пор, и я уже не знаю, как все происходило на самом деле – так, как я сейчас рассказала, или совсем наоборот. Но, думаю, это все равно: факты я изложила верно.
Галаор помолчал, погладил шею Ксанфа и улыбнулся:
– Что ж, наверное, эту историю можно было бы рассказать и наоборот: вся история, весь мировой беспорядок могли быть заговором против Поликарпо – самого пронырливого из буффонов, – весело заметил он...

УГО ИРИАРТ