August 30th, 2018

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XVI серия

Глава шестнадцатая
О ЧЕМ КРИЧАЛИ ЛЯГУШКИ. БЕЛКА ПОКАЗЫВАЕТ ХАРАКТЕР. СХВАТКА. СЛОВА, КОТОРЫЕ ТРУДНО ВЫГОВОРИТЬ
Чем больше я думал над разговором старика с Белотеловым, тем яснее мне становилось, что мы отправили Белку в город не с золотом, а с медной рудой. Снова и скова вспоминал гнусный смешок старика и сидел под елкой, как оплеванный, даже боялся в глаза ребятам смотреть.
«И надо же быть таким идиотом! – ругал я себя. – Вообразил, что золото лежит прямо наверху, – только собирай в мешочки и покупай танки. А еще читал Мамина-Сибиряка!»
Димка уже заметил, что со мной творится что-то неладное, и несколько раз спрашивал:
– Тебе плохо, Молокоед, да?
– У него, наверное, опять началась золотая лихорадка, – хихикнул Левка,
Я хотел смерить Левку, как прежде, презрительным взглядом, но вместо этого отвернулся: боялся – заплачу.
Особенно страшила меня встреча с Белкой: что-то она сейчас обо мне думает, что скажет?
Вечером я вышел к Черным Скалам. Кругом было темно, словно у меня на душе. В канаве у самых ног возились лягушки и, стараясь перекричать друг друга, орали, как мне казалось, одно и то же:
– Дурак! Дурак!
Я нащупал около себя камень и бухнул им в самую середину лужи.
Лягушки смолкли, но через минуту одна не выдержала и, дразня меня, буркнула:
– Дурак!
Долго я ждал. Уже, казалось, прошли все машины, а Белки не было.
Наконец вдали мелькнул свет фар. Недалеко от меня машина круто остановилась, и из нее выскочила Белка. Шофер загремел ведерком, крикнул Белке:
– Ну вот, Нюрка… Тебя и впрямь встречать пришли. А я, по совести говоря, не верил: какой, думаю, дьявол будет ждать в такой темноте на большой дороге!
Словоохотливый шофер долго мешал нам. Он все удивлялся моему геройству, а узнав, что я намерен возвращаться тотчас на Зверюгу, воскликнул:
– И нисколько не боишься?
– Не понимаю, чего можно бояться ночью в лесу! – ответил я, хотя, откровенно говоря, идти сейчас обратно в Долину мне не особенно нравилось.
– Оля! – обратился шофер со смехом к кому-то, кого я не видел. – Ты бы согласилась сейчас пойти в Золотую Долину?
– Что ты, дядя Миша! – послышалось из кабины. – Я и днем ни за какие деньги не пошла бы.
– А почему? – поинтересовался я.
– Ой, что ты! – ответил тот же женский голос. – Да там нехорошо. Туда идти – надо особую молитву знать.
Шофер набрал ведерко воды, залил в машину и, пожелав мне удачи в рыбной ловле (я объяснил ему, что рыбачу на Зверюге), оставил нас с Белкой в кромешной тьме.
– Ну что? – спросил я, видя, что Белка не хочет начинать разговор. – Ты не бойся, говори все, как есть. Я ведь уже знаю, что это… не золото.
Голос мой осекся, и Белка, видимо, начала бояться, как бы я не заплакал.
– Ты не горюй, Молокоед, не падай духом… Не так уж все плохо, как ты думаешь.
Она рассказала мне все свои приключения в Острогорске. Когда я узнал, как принял наше открытие академик Туляков, то не выдержал и, забыв все индейские привычки, хлопнул по-русски шапкой оземь и крикнул «ура».
Белка выждала, когда я успокоюсь, и неожиданно спросила:
– А ты знаешь, что вас уже нет в живых?
– Как – нет в живых? – не понял я.
– А так… Вас уже и из домовой книги выписали и в школе из списков учеников вычеркнули! Вы же утопленники!
Мне стало весело от того, что удалось так ловко всех одурачить, и я расхохотался.
– Тебе смешно?! – вдруг крикнула Белка, и голос ее зазвенел от негодования. – И тебе не стыдно? А ты знаешь, что Левкина мама по твоей милости лежит при смерти?
И пошла и пошла отчитывать, да так, как меня никогда еще в жизни никто не отчитывал.
– Я думала, ты в самом деле умный, хороший парень, а ты… Начитался всякой ерунды и завоображал: «мы встали на Тропу», «у нас на Тропе»… Эх, ты!
Она подала мне ящик с голубем, круто повернулась и, ни слова не сказав, пошла по тракту в сторону Острогорска, где недалеко от Выжиги был ее дом. Я бросился вслед, но она обернулась и крикнула:
– Отстань! Мне даже смотреть на тебя противно.
Я все же с километр, если не больше, шел за ней, так как думал, что она погорячилась и раскаивается теперь: ведь очень темно, а идти далеко, и она, наверное, боится. Белка и в самом деле остановилась, стала меня ждать.
– Ты не думай, что я отказалась от своих слов… Я тебе еще раз говорю: ты мне противен. А остановилась я, чтобы предупредить, не говорите сразу обо всем Левке. Если уж сумел убить мать, так хоть сына не убей.
Если бы я не боялся навести на читателя тоску, то, наверное, десять страниц посвятил бы описанию своих переживаний. Мне было до того тошно, что я даже не заметил, как дошел до Черных Скал и свернул с тракта. Тропинка, по которой днем так хорошо было идти, теперь стала вдруг неровной, я все время спотыкался, а иногда и совсем сбивался с нее в сторону. Меня начинал мучить страх. То мне казалось, что на тропинке стоит человек, то чудилось, что кто-то идет следом. Я уж забыл о встрече с Белкой, а все время думал, что снова за мной крадется старик, который прячется, а от него не спрячешься. На одном повороте кто-то выскочил у меня прямо из-под ног, с шумом бросился в кусты и захохотал так дико, что я даже вспотел от страха. И хотя, понял, что это, должно быть, сова, а все равно испугался.
Наконец я вышел к Зверюге. Чтобы не столкнуться нечаянно со стариком, спустился к самой реке и стал пробираться берегом. В хижине горел огонь, и, как и вчера, между костром и дверью кто-то сидел. Наверно, ребята опять чучело выставили. Я осторожно пошел на огонь и чуть не наскочил на человека, который лежал, притаившись, на земле. Вначале я подумал, что это Димка, и уже хотел его окликнуть, но в это время костер в хижине вспыхнул ярче…
Что бы вы сделали на моем месте? Не знаю, что бы вы сделали, когда у вас нет ни топора, ни ружья, ни даже обыкновенной палки, а я лег на землю позади человека, почти рядом с ним, и не спускал с него глаз.
Весь страх у меня исчез, а осталась только злоба к этому выродку, который подкарауливает с винтовкой людей, как боровую дичь.
«Ах же ты, – думаю, – изверг проклятый! Лежишь, караулишь? Я вот тебе сейчас подкараулю! Ты у меня узнаешь, как из темноты да из кустов в людей стрелять!»
Смотрю, он зашевелился, сел и начал шарить в траве. В тот же самый момент я увидел, как шагах в десяти впереди тоже приподнялся кто-то с земли и сел. Это был Димка. Он лежал в карауле, как я вчера, а этот пес заметил его и только ждал, когда он приподнимется с земли. Целиться в Димку против огня было легко, весь он был теперь, как на ладошке. Старик уже нащупал ружье, встал, и я услышал, что он осторожно щелкнул затвором. Больше я ждать не стал, сделал неслышно три больших шага, как кошка ( - как кошка или как тигр? Приличный писатель обязательно бы сказал: «Он бросился на старика, как тигр!» Но я все же написал: «как кошка», потому что какой же из меня тигр? – В. М.), прыгнул ему сзади на спину.
Старик не удержался и повалился назад, выпустив из рук винтовку. Я изо всей силы, на какую только был способен, ударил его ногой в голову так, что у него даже зубы лязгнули, потом бросился за винтовкой.
Он оказался вертким, гадина: пробежал на четвереньках, как паук, несколько шагов и нырнул в темноту. Я направил в его сторону винтовку и, не целясь, шарахнул так, что все горы загрохотали и занимались перестрелкой минуты две или три.
– Теперь, гад, будешь знать, как подкарауливать! – сказал я в темноту и, подобрав ящик с голубем, пошел вместе с Димкой к хижине.
(- у старичка, видимо, было не одно ружье: на этот раз винтовка. Вначале, как помните, он стрелял из гладкоствольного - пуля расплющилась о "штык" лопаты. - Ну, так даже интересней. А то отняли у злодея гаджет, и опасности как небывало:). - germiones_muzh.)
Меня всего трясло от этой схватки, но я все же вспомнил, что нельзя нам всем уходить в хижину. Поэтому скомандовал Димке стать за стеной, взвести курок и поглядывать вокруг, а сам присел к костру, потому что валился с ног от усталости и всех переживаний.
Левка, конечно, тоже не спал. Он начал приставать ко мне с расспросами насчет Белкиной поездки (как раз то, чего я боялся!).
– Ты знаешь, Левка, мне сейчас надо выспаться, – схитрил я, – иначе свалюсь.
– Ну спи, Молокоед, – согласился он. – Завтра расскажешь.
Когда Левка задремал, я выбрался к Димке и шепотом сообщил о несчастьях, какие свалились на нашего товарища.
– Нельзя сразу говорить, – согласился Димка. – Надо его сначала подготовить.
«Подготовить-то подготовить, – думал я, – а вот как мне тебя подготовить: ведь ты и до сих пор не подозреваешь, что в мешочках не золото, а медная руда».
К счастью, все получилось проще, чем я думал.
– А ты знаешь, Молокоед, – неожиданно произнес Димка. – Окунев, может, вовсе и не золото имел в виду, когда завещал искать вверх по ручью.
Услышав такое предисловие, я насторожился.
– Ведь он же ни слова не пишет о золоте, – продолжал мягко убеждать меня мой славный, умный товарищ. – Может, он там железо искал или… медь.
– Димка, не крути! Говори, ты что-то знаешь?
– Я все знаю, Вася, знаю, что Белка увезла в мешочках совсем не золото.
Дубленая Кожа тоже слышал обрывки разговора в пещере, сразу понял все, но не хотел меня расстраивать. Он верил в то, что мы сделали большое открытие. И, как видите, не ошибся.
– Надо, Молокоед, сходить вверх по ручью еще раз. Если уж старик так дрожит за то место, наверное, там большие сокровища.
Я обещал подумать над этим, а утром сообщить план дальнейших действий…

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

Михр Али, главпридворный художник. Портрет Фатх-Али шаха сидящего на ковре в красном (1813-1814)

Михр Али написал неменее десяти портретов Фатх Али-шаха Каджара - и лучшим считается в полный рост 1813 (в музее Нигаристан в Тегеране). Но мне нравится этот.
Шах в собранной и вместестем спокойной позе сидит на коврах, опершись спиной на высокую подушку-валик, а левым кулаком в середину бедра. Золотую в самоцветах булаву он опустил на колени. Вообще, жемчугов и рубинов на нем просто море - но море это наплывает местами на красную длиннополую чуху с узкими долгими рукавами: фигурный накладной воротник, наплечные украшенья, наручи из каменьев, пояс с пряжками и высокая цилиндроконическая корона. Шикарная борода Фатх Али черна, мягка и окладиста; и буйно растет, кажется, из-под самых миндалевидно-газельих глаз владыки. Они смотрят зорко и уверенно - Фатх Али вообще спортивен, строен, рукаст и ногаст. За поясом прямой кинжал и жемчужные четки, у ног как верная сторожевая собака, разлеглась сабля. Бледный широкий треугольник лица с прямым стреловидным носом по центру, оперен такими ж шикарными выразительными бровями. Шах напоминает Солнце: всевидящее и спокойное; животворное но способное спалить жаром дотла.
Наивно-помпезный стиль живописи Михр Али показывает знакомство с европейским портретом (восточная традиция изображала человека в ландшафте, сюжетно; а Фатх-Али дан статично, "крупным планом", намечены даже тени). Тем неменее художник не сдается: он спорит и глубоко национален (прежде всего краски: густые, сочные, взимоконтрастирующие; нашему зрителю они живо напомнят Пиросмани). Его шах одновременно человек, мущина - и контур для проявления древней благодати-судьбы, фарна иранских царей. - Отсюда уже один шаг до "Шахнамэ", богатырей, симургов, поверженных драконов и лабающих на чанге веселых красавиц...

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XV серия

ИСПЫТАНИЕ ЛЮБОВЬЮ
Галаор, доктор Гримальди и принц Неморосо с забинтованной головой и мрачным выражением лица ужинали под открытым небом у большого костра.
ГРИМАЛЬДИ: Так что будет совершенно справедливо, принц Гаулы, если мы отдадим вам принцессу.
НЕМОРОСО: Одно дело быть смелым, другое – умным. Только тупой сменяет огромного, прекрасного, полного сил Верблеопардатиса на Брунильду.
ГАЛАОР: Где сейчас Оливерос? Где Брунильда?
ГРИМАЛЬДИ: Оливерос уехал. Брунильда у нас.
ГАЛАОР: Как превратилась принцесса в пятнадцатилетнюю девушку, прекрасную и свежую, словно спелое яблоко? (- ну че ты несешь? Ты что, ее видел? – germiones_muzh.) Чья искренняя и чистая любовь пробудила ее?
ГРИМАЛЬДИ: То, чего не смогли сделать многие, удалось принцу Неморосо.
ГАЛАОР: Не может быть! (Смеется.) Он же похож на цаплю!
ГРИМАЛЬДИ: Не относитесь к принцу Неморосо с таким презрением только из-за того, что он похож на глупую птицу. Любовь…
НЕМОРОСО: Гримальди, прошу тебя, не пытайся что-нибудь ему втолковать. Это простак. Он только и может, что животных убивать.
ГРИМАЛЬДИ: Так вот, для любви имеют значение не внешность, а поступки, и вы это знаете. Именно поступки Неморосо, выражение его искренней и чистой любви, пробудили засушенную принцессу.
ГАЛАОР: И что это были за поступки?
ГРИМАЛЬДИ: В первую очередь, похищение.
ГАЛАОР: Похищение?!
ГРИМАЛЬДИ: Да, Неморосо украл Брунильду, проявив таким образом акт чистой и искренней любви: принц вожделел этот кусок мяса с клочьями шерсти, как у дикого кабана, эту огромную голову, эту шею гладиатора. Он был потрясен, когда на месте твердого маленького чучела обнаружил мягкую, прекрасную и нежную, словно спелое яблоко, девушку. Знаете ли вы, Галаор, сколько любви может заключаться в невинной жажде познания? А ведь любовь – это тоже стремление к познанию любимого существа. Добавьте еще жажду обладания – и получите ту самую чистую и искреннюю любовь (- скажи еще: и бескорыстную! Мозгоплет несчастный. – germiones_muzh.), какая требовалась для превращения принцессы. Неморосо достоин стать супругом прекрасной Брунильды, но он не хочет этого – он решил отказаться от нее.
НЕМОРОСО (жеманно): Если бы она ожила, оставаясь все тем же восхитительным шедевром таксидермического искусства, если бы смогла заговорить эта ужасная голова непонятного животного, я взял бы ее в жены. (- извращенец. Все трое хороши! Выставка придурков. – germiones_muzh.)
ГАЛАОР: Где Брунильда? Я должен вернуть ее удрученным родителям, которые столько лет и с таким терпением и нежностью ждут ее.
ГРИМАЛЬДИ: Она здесь, рядом с вами.

БРОВИ, СЛОВНО САБЛИ
Не дослушав доктора Гримальди, Галаор обернулся и увидел совсем близко, за соседним столом, прекраснейшее лицо пятнадцатилетней девушки, нежной, словно спелое яблоко.
Влажные черные глаза, наивные и робкие, как у кролика, густые черные брови, словно две сабли, веселые пухлые детские губы, казалось, рожденные только для улыбок. Она была прекрасной и безыскусной, словно вспышка пламени или перо голубки.
Между Галаором и девушкой стояли графины с винами и фарфоровая посуда, освещенные неверным светом костра. Галаор учтивейше попросил девушку подняться и подойти к нему – он хотел лучше ее рассмотреть. Девушка опустила ресницы и покраснела, словно услышала что-то неприличное. Галаор, не понимая причины, попросил извинить его, сказал, что, конечно же, невежливо просить девушку об этом, и обругал себя дикарем и грубияном.
НЕМОРОСО: Разве удачливейший из охотников не видит, что Брунильда уже стоит?
Брунильда, всхлипывая, побежала прочь от стола, и Галаору вспомнилась копна золотых волос, мелькнувшая в зарослях у лесной речки, и девичий смех.
ГРИМАЛЬДИ: Я вам все объясню, Галаор. Дело в том, что принц Неморосо, похитив Брунильду, спрятал ее в футляр от одного из своих музыкальных инструментов – виолы да гамба. В этом футляре мы ее и увезли. В его темном узилище Брунильда очнулась от долгого сна, и с ней начало происходить обещанное превращение – рождалась Брунильда, прекрасная и нежная. Только вот места было недостаточно, для того чтобы принцесса выросла до надлежащего размера, и она приобрела размеры – и до некоторой степени и форму – этого музыкального инструмента. (- ну, это еще не война: виола да гамба как виолончель, а виолончель – по шею музыканту. Сойдет для сельской местности. Пропорции тоже должныбыть ничегосебе - только вот в футляр ее приходилось, наверное, вверхногами засовывать. Но от такого дебила чегото подобного ждать какраз и приходится... – germiones_muzh.) Сами посудите: могло ли из подобного чрева выйти что-нибудь иное? Но добавлю: Брунильда прекрасно поет, и голос у нее глуховатый и нежный, как у виолы, ее приемной матери.
НЕМОРОСО (задумчиво): А ведь она могла оказаться и в футляре от скрипки… А если бы ее в винный кувшин засунуть!.. (- в спичечный коробок, ебанат!!! Жаль, что тебе две главы назад не отрубили голову по самую жопу. – germiones_muzh.)
Галаор поднялся из-за стола и медленно пошел в свой шатер: ему потребовалось прилечь – дать отдохнуть телу и собраться с мыслями…

УГО ИРИАРТ