August 27th, 2018

испытания Викрамадитьи (Индия, I в. до н.э.)

РАССКАЗ О ВОРЕ
кто лишен сострадания, щедрости
и других составляющих совести,
У того и достоинство смелости
обернется причиной нечестия.
Удалец, не имеющий совести,
будь он даже способен на лучшее,
Неизбежно придет к преступлению,
например, как воришка Сарисрипа.

Правил в городе Удджаини раджа по имени Викрамадитья. Однажды он захотел узнать, как живут воры, и, нарядившись нищим, расположился у одного из городских храмов. Глубокой ночью, в темноте, туда пришли четыре вора и решили так между собой:
- Съедим здесь захваченную из дома еду, а тогда уж, подкрепившись, пойдем по городу.
Викрамадитья сказал:
- Угостите меня объедками.
Воры настороженно спросили:
- А кто ты такой?
Раджа сказал:
- Я нищий и так проголодался, что не в силах ходить, - вот и лежу здесь.
Воры сказали:
- Да, когда мы днем осматривали городские улицы, мы здесь его видели. Эй, нищий, а почему ты так тут и остался?
Раджа сказал:
- Я пришел сюда, чтобы просить милостыню у богомольцев. Куда же мне еще идти? Милостыни мне никто не дал, а от голода я не стою на ногах.
Воры сказали:
- Если мы дадим тебе объедки, что ты сможешь сделать для нас?
Раджа сказал:
- Я покажу вам высокий-высокий дом богача и буду носильщиком для наворованного добра.
Воры сказали:
- Хорошо, погоди. Получишь остатки от нашей еды.
Когда воры кончили есть и дали ему объедки, раджа положил их в чашу для подаяний и, повелев своим слугам-веталам очистить чашу (- Викрама был великий герой, совершавший подвиги и овладевший тайнами. Очдобрый. А вот мудрым яб его не назвал. Веталы – это дУхи; конечно, они служили радже незримо. Разделить трапезу с ворами низкой касты он не мог. – germiones_muzh.), сказал:
- Благодарю вас за вашу доброту.
Тогда главный из воров по имени Сарисрипа сказал:
- Я одолел науку примет и понимаю, о чем говорят шакалы.
Остальные воры сказали:
- Объясни и нам.
Сарисрипа сказал:
- Друзья! Послушайте! Сейчас шакал говорит: "Среди вас четыре вора и один царь".
Те сказали:
- Мы четверо давно знаем друг друга. А пятый, этот нищий, и днем был тут, и объедки от нас принял. Кого же считать царем?
Сарисрипа сказал:
- Шакалы не говорят неправду.
Те сказали:
- Но как можно сомневаться в очевидном?..
Продолжая спорить, все пятеро пошли в город. Они сделали пролом в стене дома градоначальника, выкрали много ценных вещей и, вынеся их за город, спрятали в тайнике. Четыре вора искупались в пруду и, вернувшись в город, пошли в питейное заведение. А раджа вернулся в свой дворец.
Вскоре, воссев на трон в зале для собраний, он призвал начальника городской стражи и сказал ему так:
- О градохранитель! Знаешь ли ты, что произошло этой ночью? Иди скорее в трактир Пичиндилы. Там пьют вино четыре вора. Вели заковать их в цепи и немедленно приведи ко мне.
Начальник городской стражи поклонился, ушел и сделал все, что было ему приказано.
Приведенным к нему ворам раджа сказал:
- О друзья мои воры! Узнаете ли меня? (Трепещите пидары! Отчетливей трепещите!!! Хотя всёравно непомилую. – germiones_muzh.)
Сарисрипа сказал:
- О владыка! Я тогда еще узнал тебя, но эти злодеи, мои приятели, сочли слова шакала за ложь. Что же мне было делать? Речи друзей ввели меня в заблуждение. Поистине
В одиночестве разумный
действует - и будет счастлив,
Кто послушается многих,
только разум потеряет.

И еще:
Хоть герой, хоть ученый премудрый,
хоть умелец возьмется за дело,
Засосет и его, махараджа,
многих разных советов трясина.

Раджа сказал:
- О воры! Вы печалитесь о том, что вас ввели в заблуждение советы других. А печалитесь ли вы о недостатке собственного разумения?
Воры сказали:
- В чем же недостаток нашего разумения?
Раджа сказал:
- Ясно, в чем: вы могли бы стать героями, а избрали для себя участь воров. Поистине
Другие смелостью над целым миром власть во благо добывают,
Среди ученых мудрецов чистейшую приобретают славу,
А вы стяжательницу чести и добра до подлого бесчестья,
До воровства унизили! Увы! Увы! Вот неразумье злое!

Воры сказали:
- Верно, причина всему - наше неразумие!
Раджа сказал:
- Если вы это понимаете, то почему не оставляете своего неразумия?
Воры сказали:
- О владыка! Нам не дает это сделать наша нищета. Потому что
В непотребство впрягает, угощает страданьем,
Воровству научает и ко лжи приучает,
Жалкого заставляет кланяться перед низким -
Разве не принуждает нас ко всему нищета?

Раджа сказал:
- О воры! Вашей нищете пришел конец тогда, когда вы подружились со мной. Дружба возникает на основе сходства. Так, когда я подружился с вами, я и сам некоторое время был вором. Теперь же, дружа со мной, почему бы и вам не стать раджами? Но прежде вы должны будете оставить свое неразумие.
Воры сказали:
- Как нам не отречься от него?!
Раджа сказал:
- Конечно, теперь, закованные в цепи, вы согласитесь на что угодно. Ведь известно:
За руку схваченный злодей
впрок припасенными словами
Какое не отринет зло,
какое благо не воспримет?

Но если вы снова совершите проступок, то снова попадете в свое нынешнее положение.
Сказав так и вернув градоначальнику украденное у него добро, раджа освободил воров. Главного из них, по имени Сарисрипа, он назначил раджей в город Шальмалипуру. Остальных же, чтобы избавить от нищеты, одарил золотом и, высказав сочувствие и участие, разрешил им удалиться.
По прошествии некоторого времени раджа подумал: "Следует узнать, как теперь ведет себя тот вор Сарисрипа, которого я сделал раджей. Ибо
Тяжелый груз на слабых плечах,
тяжелая пища на слабый желудок
И тяжесть власти на злой душе
к добру никогда никого не приводят.

И раджа послал шпиона-соглядатая по имени Сучетана установить, как ведет себя вор, получивший власть в городе Шальмалипуре. Побывав там и все разузнав, соглядатай возвратился. Раджа сказал:
- О Сучетана, докладывай!
Соглядатай сказал:
- О владыка! Я не думаю о том, что тебе приятно, а что неприятно, и говорю правду. Не пристало соглядатаю прибегать к лживым речам. Потому что
Если глаза ослепли,
зверь ничего не видит;
Царь ничего не видит,
если шпионы лживы.

Поэтому я как видел, так и опишу стихами его поведение.
Ты милостиво одному
в злодействе изощренному,
Злодею предоставил власть -
и многим горе причинил.
Злодеем он и прежде был,
а ныне властью наделен -
Властью владеющий злодей
какое не содеет зло?
Ты благородною душой
и духом сострадающим
Извлек его из нищеты,
но не извлек из низости.
У древа власти три плода:
слава, добро, довольствие -
И бесполезна власть, таких
плодов не приносящая.
А он у честного крадет
и губит гордость гордого,
В делах своекорыстия
злодею нет запретного.
Он совращает жен чужих
дерзко и безнаказанно,
Видит стрелы цветочные
и не страшится гибельных

(- цветочные божка любви Камы, смертельные – божка смерти Ямы. – germiones_muzh.).
Он скверны не сторонится
и не стыдится подлости,
Ворует - не насытится
и жаден до бесчувствия.
Сказал он: "Воровство мое
меня ко власти привело,
Так должен ли покинуть я
такого благодетеля?"
Злодейством обретают власть -
вот вывод неминуемый.
Вор сам себе тому пример -
так разве он отвергнет зло?
Но властью славы не стяжать
злодею неразумному,
Хоть сотни он имей слонов
и женщин в услужении.
Там даже Шива
(- один из трех главных божков. – germiones_muzh.) не в чести
и беззащитны брахманы!
Там, где у власти супостат,
к святыням нет почтения.
Он может сделать и добро,
но сам его сведет на нет:
Дух, пораженный алчностью,
нетверд в своих деяниях.

Раджа сказал:
- Сучетана! Узнав из твоих стихов о поведении этого злодея, я повергнут в печаль. Наверное, и обо мне идет дурная слава.
Соглядатай сказал:
- Владыка! Поистине у тебя теперь дурная слава. Ибо люди кругом говорят:
Викрамадитье стыд и срам:
вору воздал он почести!
Вот до чего их довело
взаимное приятельство.
И еще говорят:
Величье низкому даря,
великий унижается:
Оленя в небеса подняв,
луна покрылась пятнами.

(- в Индии считают, что пятна на луне – в виде оленя. – germiones_muzh.)
Раджа сказал:
- Что же теперь делать?
Соглядатай сказал:
- Владыка! Великим следует защищать себя от бесславия. Поэтому надо действовать не медля. Если дурная слава утвердится на устах людей, от нее трудно будет избавиться.
Тогда Викрамадитья, переодевшись так, чтобы его не узнали, отправился во вверенные вору владения и убедился в правдивости слов соглядатая. После этого, лишенный власти, вор снова был схвачен и казнен.
И вот стихи:
Пусть этот город процветает снова, пусть
в нем почитают мудрых,
Пусть невозбранно путешествуют купцы
отныне по дорогам,
Пусть по домам спокойно горожане спят -
и да не дремлет дхарма
(- закон. – germiones_muzh.)!
Вора преступного, гонителя добра,
казнил земли хранитель.

На этом кончается рассказ о воре (- так завершился неудачный социальный эксперимент царя-гуманиста Викрамы. – germiones_muzh.).

ВИДЬЯПАТИ (1352 - 1448). «ИСПЫТАНИЕ ЧЕЛОВЕКА»

(no subject)

между двумя залпами, решившими его жизнь, он нашел время сказать мухе "мадам". (Рене Шар, поэт и участник Сопротивления)

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). XIII серия

Глава тринадцатая
В «ЮВЕЛИРТОРГЕ». УДАР ЗА УДАРОМ. ВСЕ ЛЕТИТ К ЧЕРТЯМ! «А ХАЛЬКОПИРИТ ЦЕННЫЙ?» МОЛОКОЕДА – К АКАДЕМИКУ ТУЛЯКОВУ!
а наша Белка в это время носилась по городу и выполняла мои задания.
Прежде всего она пошла в магазин «Ювелирторга», потому что на окне там было написано: «Скупка золота, платины и серебра». Она попросила, чтобы ее отвели к заведующему, но продавщица грозно встала перед ней в дверях:
– А тебе по какому делу?
Я уж не раз и сам замечал, что стоит только спросить начальство, как все в магазине так и ополчатся на тебя: думают, к начальству ходят лишь жаловаться.
Но Белка была находчивой:
– Мне нужно по личному делу. Вы разве не знаете? Заведующий наш хороший знакомый.
– Ах, – обрадовалась продавщица, – по личному делу, пожалуйста! – и впустила ее за прилавок, а потом протолкнула в дверь (- видали? «По личному» так можно! А какие могут быть личные дела в рабочее время. – В. М.).
– Чем могу служить? – спросил заведующий.
А Белка ему на это ответила, что служить ей не надо, в прислугах она не нуждается, а вот одну вещь просит оценить и по возможности заплатить наличными. И кладет на стол самый большой кристалл, который нашел Димка Кожедубов. Она думала, что заведующий отвалит ей денег сразу на целый танк. А он посмотрел на кристалл и зевнул:
– Мы такие вещи не покупаем!
– А кто же покупает? – растерялась Белка.
– Это надо снести в горный институт. Там этими штучками, кажется, интересуются.
«Хитер! – подумала Белка. – „Штучка!“ Кристалл чистого золота – штучка! Знаем мы вас: нарочно прикидываетесь, чтобы купить золото по дешевке».
– А все-таки, сколько бы вы дали за штучку?
– Я уже сказал, девочка: таких вещей мы не покупаем. Мы берем только золото, платину и серебро.
– А что же, по-вашему, это – не золото? – возмутилась Белка. – Может, вы скажете, что чугун?
Заведующий вытаращил на Белку наглые глаза, сделал вид, будто удивляется ее наивности. И, представьте, посоветовал пойти «с этой штукой» на толчок:
– Там есть даже такие дураки, что покупают за золото медную стружку.
Белке надоело кривляние торгаша, она рассердилась:
– В последний раз вас спрашиваю, купите золото? Если нет, уйду и не вернусь. Пожалеете!
Он засмеялся, а Белка хлопнула дверью и ушла. На углу оглянулась, чтобы посмотреть, не бежит ли золотоскупщик вдогонку, а он даже из магазина не вышел.
Пришлось Белке идти в горный институт. Там она не стала докладываться, а направилась прямо к двери кабинета директора. На нее закричали, что так нельзя, надо в очередь.
– Мне ждать некогда, у меня большое государственное дело, – сказала Белка.
В кабинете сидел у стола беленький старичок в смешной черной шапочке и золотых очках на ниточке.
– Что тебе, девочка? – спросил он.
– Купите! – сказала Белка и положила на стол Димкин кристалл.
Директор поднес кристалл к самым глазам, потом стал рассматривать его через увеличительное стекло, а сам все губами причмокивает, любуется.
– Да, – говорит, – знатный кристаллик, знатный. И много денег за него хотите?
– А сколько дадите?
– Много ли тебе надо?
– Мне много надо! Не знаю, найдется ли у вашей организации столько денег.
– А зачем же тебе так много денег, девочка?
– Надо…
Белке директор понравился, и она решила ему во всем открыться.
– С долгами надо нам рассчитаться, а остальные на танк.
Старичок удивился:
– Это на какой же танк?
Белка крепко запомнила мои инструкции и рассказала директору все так, как объяснил я.
– Известно, на какой танк: на Т-34, а если денег хватит, так на КВ. Лучше бы, конечно, купить КВ, потому что броня у него крепче, да и вооружение посолиднев. А потом еще КВ и в обороне хорош, а на многих фронтах это для нас сейчас – самое главное. Можно бы, конечно, и парочку «катюш» прикупить, да вот не знаю, хватит ли денег…
Насчет «катюш» Белка уже от себя добавила, потому что я таких инструкций ей не давал. Но она правильно это добавила: «катюш» я просто как-то упустил из виду.
Директор даже расстроился от Белкиных слов: снял очки и начал их протирать платочком.
Потом, помолчав немного, провел платком по глазам, обнял Белку за плечи.
– Нет, милая девочка, – он тяжело вздохнул, – на это ни танка, ни «катюш» не купишь.
– Ну хоть на одну-то гусеницу хватит? – испугалась Белка.
– И на гусеницу, к сожалению, не хватит. Ты, наверно, думала, что нашла золото, а это – халькопирит.
Белка стряхнула его руки с плеч, схватила со стола кристалл и сказала:
– Халькопирит! Если хотите знать, так это настоящее кристаллическое золото. Сам Молокоед мне говорил.
Старичок грустно улыбнулся, взял Белку за руку и повел. Вошли они в большой зал, уставленный ящиками на ножках.
– Ну-ка, посмотри внимательнее, нет ли здесь твоего кристаллического золота?
И – верно.
Белка увидела, что лежит под стеклом на ватке такой же кристалл, как Димкин, только под ним на бумажке написано: « Халькопирит».
– А вот золото, – показал директор на ящик рядом.
Оно было совсем не такое, как наши кристаллы! Белка рассматривала мелкий песок, кусочки с булавочную головку и большие ошметки – самородки…
Все! И танки, и «катюши», и золотой прииск – все, о чем мечтали мы в нашей хижине у костра, полетело к черту! Белка поняла, какой это будет удар для нас, не выдержала больше всех потрясений и выбежала, прикрывая платком глаза, на улицу. Она прижалась к какому-то забору и плакала навзрыд. Известно, девчонка! Хоть и говорила, что играет только с ребятами и любит мужественных и благородных, а сразу же раскисла.
– Кто тебя обидел, девочка? – остановилась около женщина с кошелкой.
– Никто, – огрызнулась Белка. – Сама!
– То есть как сама? – рассмеялась женщина. – Так сама себя и обидела?
Белка оторвалась от забора, убежала прочь.
«Еще не хватало, чтобы меня утешали всякие посторонние, – подумала она. – Молокоед бы отвернулся с презрением, если бы увидел такую реву».
Побродив вокруг горного института, взяв себя в руки и усевшись в сквере, Нюра стала размышлять:
«Хорошо, пусть не золото. Но почему директор института так внимательно рассматривал кристалл? Если он все-таки ценный, то на два мешочка хоть один танк купить можно?»
Белка пожалела, что спорола горячку, вернулась в институт. Ее пропустили к директору уже как старую знакомую, она вошла и спросила:
– Скажите, а этот халькопирит ценный?
Директор даже обрадовался ее появлению. Он засуетился, стал предлагать, как какой-нибудь важной даме, стул, но, заметив, что Белке не до того, снова повел в зал. Там принялся подробно объяснять, что халькопирит – это руда, из которой выплавляют медь, что есть еще пирит и борнит и другие руды, а из них тоже делают медь, и что медь нам нужна сейчас, пожалуй, даже больше, чем золото.
–А где ты нашла свой кристаллик? – спросил директор.
– Это не я нашла, – созналась, наконец, Белка. – Это Молокоед нашел с Дубленой Кожей и с Федором Большое Ухо.
– Они кто – индейцы? – засмеялся директор. – Делавары, или, не дай бог, гуроны?
– Нет, они белые… Только смешные очень, – и тут наша скво совсем уж некстати шепнула старичку: – Они золото ищут, чтобы покупать на него танки и самолеты.
– Ага, понятно, – серьезно сказал директор. – А ты, значит, у них агент по сбыту? Замечательно! Может, ты мне все-таки покажешь, где эти бледнолицые братья развернули золотые операции?
Он подвел Белку к большой карте на стене, и Белка, нарушая данную нам клятву, указала на ней и Зверюгу, где стояла хижина, и злополучный ручей, который мы вообразили новым Эльдорадо (- Эльдорадо – это сказочная страна золота и драгоценных камней, которую вроде нас упорно разыскивали испанские завоеватели. Но мы-то не были завоевателями. Мы искали золото, чтобы отстоять свою страну от фашистского порабощения. – В. М.).
– Так это же – Золотая Долина! – обрадовался директор.
– Верно, Золотая Долина.
Директор забегал по кабинету, потом схватил телефонную трубку и начал кому-то говорить, что он оказался неправ, а прав был Окунев, так как в Золотой Долине найдены следы меди.
Белка вспомнила тут про письмо и положила его перед директором.
– Позвольте, позвольте! – закричал тот не своим голосом и бросился в кресло. – Это же почерк Никифора Евграфовича Окунева! Где ты взяла? Почему молчала?
Белка даже испугалась – до того расходился старичок.
– Я не молчала, – лепетала она. – Это Молокоед мне дал…
А старичок уж и забыл, о чем кричал, впился глазами в строчки письма, ерзает в кресле, крякает.
– Где же Никифор Евграфович? Откуда у тебя письмо? – глянул директор поверх очков на Белку. – Ну, говори!
– Оно… – испугалась Белка. – Оно… Мне его Молокоед дал.
– А где он его взял?
– Не знаю… Может… Да! Он нашел его в пещере!
– В пещере? – вскрикнул директор и схватил Белку за руку. – Ну-ка, покажи на карте, где пещера!
Белка смотрела на карту, но ничего на ней, кроме зеленой полоски, обозначающей Золотую Долину, не видела.
– Не знаю, – со вздохом призналась она.
Тогда директор схватил план и начал рассматривать через лупу.
– Ясно… Все ясно… – бормотал он. – Молодец, Никифор Евграфович, я всегда говорил, что ты – молодец, а я – старый дурак! Ну что ж, – директор потирал руки и даже сдвинул набекрень свою шапочку, – скажи ты этому своему Сметаннику…
– Молокоеду, – поправила Белка.
– Ах, да извини… Скажи ему, чтоб он срочно зашел ко мне. Твой Молокоед мне нужен вот так! – добавил старичок и провел по горлу ребром ладони. – А теперь – иди.
Белка двинулась было к двери, но вспомнила про мешочки, которые все время держала в руках, спросила директора:
– Может, вам все-таки нужны мешочки с этим халькопиритом?
– Большое спасибо! Это очень счастливые мешочки. Кстати, много ли вы наделали долгов?
Когда директор узнал, что долгов у меня пятнадцать рублей, он дал Белке тридцатку:
– На! Хорошо, что вы помните о долгах. Долги надо возвращать вовремя. А пятнадцать рублей возьми себе на мороженое. (- я уж говорил, что буханка хлеба стоила 200 рублей. В цивилизованных местах. - Правда, весила она аж грамм 700. Но бутылка водки стоила примерно столькоже. Такчто фруктово-ягодное мороженое в тылу, наверное, можно было купить. – germiones_muzh.)
Белка вышла из кабинета, не чуя под собой ног. И как раз в это время секретарша говорила кому-то:
– Проходите, профессор, академик Туляков, как видите, освободился и, наверно, вас примет…
«Вот так Молокоед! – подумала Белка. – Сам Туляков им интересуется и просит его зайти» (- если вы не слышали про академика Туликова, могу сказать, что это вам не профессор Жвачкин и не академик Сухостоев, который написал о ядовитых грибах, а сам – в больницу, говорят, попал: мухоморов наелся! На Тулякове вся металлургия держится. А металлургия – это танки, пушки и самолеты. Вот с кем я буду теперь иметь дело! – В. М.).
А из-за двери доносился удивительно громкий для такого старого человека голос академика:
– Не понимаете, да? А ведь я говорю по-русски. Так вот, повторяю еще раз: экспедицию на Восток отложить! Она отправится в Золотую Долину. И постарайтесь подготовить ее как можно скорее!..

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

(no subject)

блестящий князь Потемкин временами хандрил - впадал в депрессию и пребывал в полном равнодушии, ниначто не обращая внимания. Обращаться к нему в это время было чревато - мог выйти из себя и наделать делов... Поэтому никто не нарывался. И вот как-то потребовалось срочно подписать бумаги. Вызвался молодой да ранний чиновник Петушков. Все обрадовались, затолкали его с папкой к Потемкину в кабинет... Князь Тавриды сидел нечесаный, в халате и грыз ногти. Петушков представился и выложил бумаги - Потемкин незадумываясь все подписал. В приемной юного героя долго поздравляли, пока кто-то не догадался посмотреть документы. На каждом стояла подпись: "Петушковъ".

ТУРБОРГ НЕДРЕОС (1906 - 1987)

ДОЖДЬ

все дома были черные. И белые дома, и серые дома, и зеленые — они все теперь были черные, а пятна от воды, проступившие на стенах, были еще чернее. Воздух тоже был черный — черный, как дым. И хотя на улице никто не играл, все равно было очень шумно. Улица была полна самых разных звуков. Вода неслась по канавке вдоль тротуара, будто настоящая река, она бурлила и пенилась, из водосточной трубы хлестал водопад. Окна в домах были похожи на глаза — недобрые глаза, которые не хотели на нее смотреть. Улицы были голые, пустые и замерзшие, но все-таки живые. В лужах прыгали тысячи торопливых капель, они разбегались кругами, мешая друг другу, иногда вскипая вдруг белым фыркающим фонтанчиком, а на блестящем асфальте танцевали тени. Интересно, когда стоишь на дожде, подняв лицо и открыв рот, чтобы поймать капли, то в рот почти ничего не попадает, зато все лицо мокрое и за воротник тоже течет. Она высунула язык еще дальше, но все зря — разве дождь на него попадет, даже самый сильный на свете?!
Она спустилась по ступенькам, ведущим в подвал, чтобы посмотреть на дождь из укрытия. Весь тротуар был одной танцующей, кипящей, фыркающей лужей. Косая дробь дождевых капель металась по панели, то бесцельно бросаясь из стороны в сторону, то беспокойно кружа на месте. Тротуар был почти на уровне ее лица, но ей не хватало веселого стука капель по капюшону, и она высунула голову. Потом, как-то потихоньку, она опять оказалась вся под дождем. Ей хотелось потрогать дождик, быть вместе с ним и подружиться с ним. Она даже понюхала дождь: от него пахло уютом и спокойствием. Водиться с дождем было очень интересно, это был ее собственный дождь, и он ей нравился. Он был добрым и грустным. Они были вдвоем и делились друг с другом своими печалями.
Но долго делиться печалями надоедает. Дождь играл на тротуаре без нее. Хердис стало грустно. Ведь с дождем ничем не займешься, с ним не поиграешь в магазин или во что-нибудь еще, не объяснишь, что он тебе нравится, и, главное, с ним нельзя ничего делать. Она попробовала бегать вперегонки с косыми полосами дождя, которые неслись по тротуару, выбивая за собой след, но они скакали из стороны в сторону и настигали ее как раз тогда, когда она этого не ожидала. Вообще-то не так уж это было и интересно.
Она постояла, облизывая мокрые костяшки пальцев и чувствуя себя ужасно одинокой. Потом, вздохнув, пошла по улице, уныло поглядывая на слепые от дождя окна в серых, намокших домах. Матильда жила на другой стороне улицы, дверь ее дома была зеленая, на ней были вырезаны всякие шишечки и розочки, которые совершенно не годились для игры. А жаль: лестница там была очень хорошая, с пятью ступеньками. Матильду гулять, конечно, не пустят. Придется идти дальше. Дверь в доме, где жила Боргхильд, была красной и почти гладкой. Но ступенька там была всего одна, да и та шла вниз, как в погребе. Она посмотрела на веранду дома Боргхильд и поморгала глазами, потому что в них попал дождь. Из цветочных ящиков на веранде торчали серые, жалкие стебли прошлогодних цветов, их сердито колотил дождь. Немного подумав, она нерешительно подошла к двери. Пол в коридоре был сделан из какого-то белого камня и всегда жалобно пищал под ногами, если был грязный. И сейчас тоже. Перед дверью в квартиру Боргхильд пахло тем же, чем, наверное, пахло сейчас в самой квартире. Это был красно-желтый запах, смесь запаха стоявшего в духовке печенья, печки и пыли. Когда дверь открылась, этот запах обдал ее, обнял и согрел.
— Боргхильд пойдет гулять?
Она сделала книксен, и голос у нее был такой вежливый, какой только вообще может быть, если на улице дождь.
Мать Боргхильд говорила с Хердис очень дружелюбно. Только гулять в такую погоду нельзя, лучше сейчас она сходит на кухню и принесет печенья. Хердис осталась в коридоре, дверь почти закрылась сама собой, но никто не позвал Хердис в комнату и не попросил обождать там. Да нет, ей вовсе не хотелось войти и немножко посидеть у теплой печки и заняться чем-нибудь, например поиграть с бумажными куклами, — она же пришла не за этим. Она вытянула шею, прислушиваясь к голосам Боргхильд и малыша Гуннара, а ее сердце стучало тоненьким одиноким стуком. Если бы она закашлялась или на нее вдруг напал страшный приступ икоты и это было бы слышно в комнате, то Боргхильд, может быть, вышла бы посмотреть и сказала, что Хердис обязательно должна к ней зайти, и они бы поиграли. Но ни кашля, ни икоты не было. Боргхильд ничего не знала, сидела и играла в комнате и не собиралась выходить.
Когда наконец появилось печенье и дверь закрылась, Хердис стало совсем грустно.
Она вышла на улицу, зажав печенье в кулаке. Дождь кружил по одиноким кварталам, его шум был медлительным и серым. Дождь тек по стенам домов и верандам, струился по окнам, скакал и плясал по тротуарам, клокотал в водосточных трубах; разбиваясь о решетку под трубой, он пел, хохотал, всхлипывал и плакал. Когда печенье разбухло от воды, она его съела. Печенье было хорошее. Хотя могло бы быть и лучше, конечно.
Теперь нужно было опять идти в другой конец улицы, больше ничего не оставалось. Вот и зеленая дверь Матильды. Она вопросительно посмотрела на окна. Слепые от дождя, они ей не ответили.
В коридоре были обычные три ступеньки, которые пахли зеленым мылом и полусгнившим деревом. Она медленно прошла вперед. Перед дверью в квартиру Матильды — если постучать, то попадешь прямо на кухню, — пахло белым, как всегда пахнет у Матильды. Это был свежий, чистый запах горячего утюга, сапожного крема, выскобленного и вымытого пола и немножко уборной, которая была в другом конце коридора. Уютно. Она еще раз вздохнула и постучала в дверь.
— Матильда пойдет гулять?
У Матильдиной матери был большой, хорошо отутюженный передник и красиво причесанные волосы. Она всегда была такая. Кухня всегда была прибрана. И под кухонной скамейкой стояли, выстроившись в ряд, девять пар детских башмаков, начищенных и блестящих.
— В такую погоду?
Из комнаты неслись манящие звуки: кто-то вслух учил уроки, кто-то смеялся, об пол со звоном ударялся мяч, поскрипывала качалка.
В горле у Хердис стало как-то тесно и больно, от этого было трудно дышать и на глазах выступили слезы. Она услышала свой голос:
— Я только хочу ей что-то сказать.
Мать Матильды обвела глазами маленькую промокшую фигурку. Она колебалась.
— Хорошо, входи.
Горячая волна захлестнула Хердис. Какая у Матильды красивая мама и какая добрая! Перед тем как войти, Хердис сделала книксен.
Когда вошла Хердис в мокром плаще, в комнате стало тихо. Отец опустил газету и перестал раскачиваться в качалке, те четверо, что учили уроки, устроившись за обеденным столом, накрытым клеенкой, подняли глаза от книжек. Малыш, игравший со своей пятилетней сестренкой, которая держала его на руках, перестал смеяться, в комнате все остановилось. Неприкаянная бездомность вошла в комнату вместе с Хердис. Матильда вовсе не бросилась ей навстречу, она стояла, держа в руке мяч, тихонько подкидывала его и опять ловила, успевая хлопнуть в ладоши. Не похоже было, что она очень обрадовалась Хердис. Мать сказала:
— Она хотела только рассказать тебе что-то.
Мать произнесла это так, как будто извинялась. Как будто хотела сказать: не бойся, она скоро уйдет. Матильда, продолжая играть с мячом, рассеянно спросила:
— Ну что?
Хердис не могла выдавить из себя ни слова. Ей сразу стало все как-то безразлично. Или скучно, или… Что-то было не так. Совсем не так. Она стояла, трогая языком зуб, который у нее шатался, и ей хотелось быть очень далеко отсюда. Матильда опять спросила, что же Хердис хотела ей рассказать.
— Мне купили новый плащ.
Слова вылетели сами по себе, потому что ведь что-то надо было сказать. Она стояла посреди комнаты, с ее плаща на чисто выскобленный пол капала вода. Хердис знала, что за ее спиной открыта дверь, она ждет, когда Хердис уйдет отсюда. Матильда быстро взглянула на плащ и снова занялась мячом. Не поворачивая головы, она ответила:
— Подумаешь, это я и так знаю.
В голове у Хердис теснилось множество самых разных сообщений, но ни одно из них не было правдой. Но нельзя же ничего не рассказать, она ведь обещала. И она сказала:
— А у меня будет маленький братик.
Качалка, которая снова пришла было в движение, остановилась. Хердис не смотрела в ту сторону. Она вообще ни на кого не смотрела, но знала, что лицо у человека в качалке стало тяжелым, а глаза узкими и странными. Она повернулась и пошла из комнаты, видя только мокрую дорожку на полу, которую она сделала. Она слышала голос Матильды, но не поняла ее слов, да и зачем, все равно ведь Матильда знает, что ее опять надули. Матильда это всегда знает. Мать крикнула вслед Хердис:
— Хочешь яблоко?
— Нет. Нет, спасибо.
Яблока ей, кажется, хотелось. Только отсюда нужно уйти поскорее, скорее уйти.
И снова холодный, безутешный шум дождя. Повсюду, повсюду. Дождь хлюпал и булькал, шипел и бурлил на всем свете. Он стучал по ее капюшону, но теперь это было не так приятно. Лицо у нее было совсем мокрое, и платье тоже, и за шиворот натекло. И что-то было не так, что-то было совсем не так, как нужно.
Вообще-то ей страшно хотелось взять это яблоко. Она села на край тротуара и немножко поплакала, думая, что это из-за яблока. Плакать было хорошо, но, когда она это заметила, слез больше не было, осталась только какая-то сухая боль. Она не могла сказать, где эта боль, подуть на больное место и подавно было нельзя, и она встала и снова пошла. Штаны у нее промокли, пока она сидела на тротуаре. А дождь рушился с неба, грохотал и ревел. В сточных желобах на крышах вода не умещалась, она срывалась вниз, и по стенам домов стремительно падали полосатые стены пенящегося дождя, с треском раскалываясь о тротуар. Вода текла по лицу Хердис, пробиралась за воротник, мокрым холодом колола кожу. Она подошла к дому и прижалась к двери, чтобы спрятаться от дождя. За этой дверью были ступеньки, коридор и квартира Финна и его родителей. Всего несколько ступенек. Финн любит играть с девчонками, когда он в хорошем настроении — надежда боязливо шевельнулась в Хердис. На улице плескался и шумел дождь, и казалось, что какие-то голоса перебивают друг друга. Она пошла по лестнице, прижимаясь к стене всем телом. С каждым шагом шум дождя становился тише, а голоса — громче. Это были самые настоящие голоса. Что она скажет Финну? Можно рассказать, что у нее шатается зуб. Или нет, лучше она его спросит, будет ли он строить с ней плотину на улице. Огромную плотину. Она высоко подняла руку — выше не поднять, когда стоишь на одной ноге. Рука затекла и закоченела, двигать ею было трудно.
Вдруг она быстро опустила руку и съежилась в мокром плаще. Она слушала.
Голоса за стеной становились все громче. Женский голос поднялся до визга, потом вдруг заплакал. Взрослая женщина плачет! Хердис так испугалась, что не могла двинуться с места. Кроме того, подслушивать было страшно интересно. Мужской голос был таким злым, что ее бросило в дрожь. Она уже различала отдельные слова, они слышались все отчетливей, голос становился все громче, потом она услышала голос девочки, испуганно вскрикнувшей «папа!». Голос замолчал, слышны были только чьи-то беспорядочные шаги и хныканье девочки, потом хлопнула какая-то дверь. Потом остался только женский плач. Хердис закрыла лицо руками. Бедная женщина! И опять заговорил он:
— Даже детей ты настроила против меня. Ты мне отравила всю жизнь. Уйди, оставь меня в покое! Не подходи ко мне, не то я тебя убью.
Он говорил в общем-то не очень и громко. Хердис разобрала не все. Но эти слова, ей казалось, она услышала еще раз — «убью, понимаешь, я тебя когда-нибудь убью».
Хердис опрометью мчалась по лестнице.
«У-убью, у-убью», — пела вода, пробегая по стоку вдоль тротуара, «убью», — хрипела водосточная труба, «убью, убью», — бормотала и всхлипывала под ней решетка.
Хердис бежала по улице не к своему дому, а в другую сторону. Штаны были мокрые, и ей делалось все холоднее и холоднее. От этого ей стало ужасно одиноко. Страх понемногу улегся, хотя колени еще дрожали. Осталось только любопытство и сладостное чувство пережитого ужаса: подумать только, отец Финна хочет убить мать!
Она повернула обратно. Ей хотелось домой. Теперь ей было что рассказать.
Впопыхах она совсем забыла, что ей придется опять пройти мимо двери Финна. Из дверей кто-то вышел, и у Хердис все замерло внутри.
Это был отец Финна. Она тесно прижалась к стене, и он ее не заметил, проскочил мимо, на ходу запахивая плащ. Хердис успела разглядеть, что он был без воротничка и без галстука. Но палка с серебряным набалдашником у него была, и лорнет тоже, и усы такие, как у важных господ. Он почти бежал и скоро скрылся за углом; казалось, что его несло ветром, как сухой осенний лист.
Хердис села на ступеньки лестницы. Сколько она так просидела, она и сама не знала — она задумалась и ничего вокруг не видела. Она сидела, шатала свой зуб, штаны совсем промокли, но она даже не заметила, что дождь кончился.
Мокрая, закоченевшая и ко всему равнодушная, она пошла домой. Дома рассказать об этом событии было некому. А потом она о нем забыла.

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). XII серия

…все заглушил ужасный грохот – рухнула одна из башен замка. Дон Мамурра смотрел на потолок библиотеки.
КСАНФ: Крушите статуи! Поджигайте дворцы! Хватайте девушек! Меч, стены, ткани, сундуки, мясо, наслаждение, когда колонны падают, пламя взмывает, сверкают наконечники стрел, наслаждение!

КТО ЕСТЬ КТО
Битва садов сопровождалась странными звуками: нескончаемое рычание, повизгивания, прерывистое дыхание невидимых масс, медленный меланхолический свист, предсмертный хрип и победный рев сплетались в схватке. Иногда все замирало, и снова слышалось только бормотанье, изредка прерываемое почти человеческим криком насмерть перепуганного зверя, леденившим кровь, как сигнал боевой трубы среди проклятий и звона мечей.
Галаор закрывал лицо руками, вспоминая эскадроны жуков, рвы, кишащие змеями, бегемотов, голубых цапель, стаи обезьян и хитросплетения паутины, огромные красные цветы, кроликов, червяков, пруды, полные раков, маленьких лошадок с ласковыми глазами, черепах, шакалов, бесчисленное множество личинок, обещавших новую жизнь, изящных оленей, прожорливых крыс, разноцветных жаб – все они перемешивались сейчас в одну кровавую массу: ломались кости, хрустели хрящи, перекусывались глотки и резко прерывался почти неузнаваемый крик. Хрипы чьей-то агонии, мертвая плоть – еще теплая, еще свежая, отталкивающая, завораживающая.
Три дня Галаор, дон Мамурра и Ксанф провели в медленно обрушивающейся библиотеке. В стенах появлялись все новые бреши, куски обваливающегося потолка в мелкие дребезги разбивали драгоценный фарфор.
То тут, то там в замке вспыхивало пламя, окрашивая небо в багровые тона. Казалось, над замком день и ночь пылает средиземноморский закат. От замка уже почти ничего не осталось. Наконец, рухнула и внешняя стена библиотеки. Огромный кусок потолка обвалился вместе с ней, едва не расплющив дона Мамурру и Галаора.
МАМУРРА: Идемте отсюда, Галаор! Лучше умереть, сражаясь с садами, чем быть расплющенными, словно волосы под шлемом.
Сквозь брешь в стене виднелась опаленная равнина – ничто уже не напоминало о былом великолепии.
ГАЛАОР (радостно): Идемте, дон Мамурра! От многоцветных садов уже ничего не осталось.
Вдруг их накрыла тень: в библиотеку вползала из сада огромная улитка.
Галаор обнажил меч:
– Посмотрим, чья броня крепче!
С этими словами он бросился на улитку. Когда Галаор первый раз ударил по панцирю, меч отскочил, словно попал на камень. Улитка перешла в ответную атаку, опрокинув два стула и стол. Агрессивная масса, липкая, мягкая, увенчанная чувствительными рожками с круглыми глазами в облачках розоватой пены, вывалилась из спирального укрытия, словно волной сметая все на своем пути. Галаор вонзал и вонзал в эту мягкую массу меч, но чувствовал, как с каждым разом теряет силу. Его словно разбил паралич, руки его слабели, меч казался неподъемным. Улитка обволакивала его. Галаор собрал волю в кулак, отступил на шаг, обеими руками поднял меч и обрушил последний удар. Потом упал на пол, весь забрызганный розоватой пеной. Меч выпал у него из рук. Он выждал некоторое время – улитка была неподвижна.
МАМУРРА (с трудом двигая языком): Галаор, справа!
Галаор обернулся и увидел Балтасара: по колено в пене, с перекошенным лицом он шел на Галаора, сжимая в руках алебарду. Галаор не в силах был шевельнуться.
ГАЛАОР: Я разрушил твое творение, Диомедес. Можешь больше не прикидываться.
БАЛТАСАР: Ты уничтожил созданное мною совершенство, а я разрушу примитивную машину твоего тела.
Галаор пытался пошевелиться, но не смог: неведомая сила пригвоздила его к полу в двух шагах от мертвой улитки.
МАМУРРА: Диомедес, если это ты, Диомедес, подожди…
Диомедес шел вперед, с трудом передвигая ноги, вязнущие в розовой пене.
МАМУРРА (командным голосом): Остановись, Балтасар, не смей нападать на моего гостя!
Диомедес замер, поглядел вокруг безумными глазами. У ног Диомедеса Галаор не отрывал взгляда от занесенного над его головой лезвия.
ДИОМЕДЕС: Господин, я…
МАМУРРА: Немедленно брось оружие, Балтасар.
ДИОМЕДЕС: Господин, я… Я был Диомедесом, был Балтасаром, я… я…
МАМУРРА: Вперед, Ксанф!
Ксанф поднялся на дыбы – никогда он не казался Галаору таким огромным и таким огненно-рыжим, – грозно заржал и бросился на врага.
КСАНФ: Пой, рапсод, обман, серебряный хлыст, сердце для мышей!
ДИОМЕДЕС (твердо): Я Диомедес-созидатель, и я убью Галаора, уничтожившего мои чудесные творения. Я…
Диомедес не закончил: Ксанф обрушился на него и отбросил мощным ударом копыта на панцирь улитки. Мамурра с трудом поднял Галаора и посадил его на Ксанфа. Потом сам сел сзади него и воскликнул:
– Вперед, Ксанф! В сады!
Ксанф взлетел на панцирь улитки и перепрыгнул через развалины стены туда, где прежде был сад.
КСАНФ: Солнце над костями жертвоприношения.

СОЛНЦЕ НАД РОГАТОЙ БАШНЕЙ
Утреннее солнце сияло над обугленными руинами чудесных садов. Галаор обратился к дону Мамурре:
– Поедемте к конюшне, дон Мамурра. Я там припрятал одного Верблеопардатиса.
Дон Мамурра ласково поторопил Ксанфа.
Завидев Верблеопардатиса, Галаор не смог сдержать восторженного крика:
– Он жив! Он жив!
МАМУРРА: Осторожнее, Галаор!
Словно ожившая скала, взметнулось перед ними железное чудовище с огромным рогом на лбу и, страшно взревев, бросилось прямо на них. Видавший и не такое Ксанф ловко увернулся, и чудовище проскочило в двух шагах от него, яростно мотая головой и едва не задев всадников длинным рогом. Дон Мамурра направил Ксанфа в сторону Верблеопардатиса. Военная машина, развернувшись, устремилась за ними.
МАМУРРА: Галаор, пересаживайтесь на башню с рогами, а этого саблерогого быка оставьте мне.
Галаор вскочил на Верблеопардатиса, вцепился ему в загривок, высвободил из ножен меч и перерубил путы. Животное принялось прыгать, брыкаться и трясти шеей, пытаясь сбросить всадника. Галаор бросил меч и обхватил шею живой башни обеими руками. Верблеопардатис поскакал бешеным галопом. Галаор болтался на его шее, изо всех сил стараясь не разжать рук.
Мамурра обнажил свой гигантский меч. Железное чудовище неслось прямо на Верблеопардатиса. Меч дона Мамурры обрушился на оскаленную пасть чудовища, и оно повернулось к дону Мамурре. Тот издал воинственный клич и пришпорил Ксанфа.
Конь мчался во весь опор, седая грива дона Мамурры развевалась, словно штандарт.
Разъяренное чудище настигало Ксанфа. Дон Мамурра отыскал взглядом удаляющегося Верблеопардатиса с болтающимся на его шее Галаором.
– Удачи тебе, Галаор! – крикнул он.
КСАНФ: Кабан, Геркулес, Геркулес, разрушь ветер!
Дон Мамурра почувствовал, как рог чудовища касается его ноги. Он молниеносно развернул коня и крепче сжал рукоять меча. Чудовище бросилось на дона Мамурру, но наткнулось на его огромный меч, перекувырнулось, рухнуло оземь и забилось в агонии. Дон Мамурра медленно приблизился к нему.
– Это злоба твоя тебя погубила, – объяснил он издыхающему чудищу.
Потом посмотрел по сторонам: кругом пустота и тишина. На месте замка – груда камней, на месте садов – обугленные пни и выжженная трава. Никого и ничего. Галаор наверняка был уже далеко. Дон Мамурра улыбнулся и медленно двинулся вперед...

УГО ИРИАРТ