August 16th, 2018

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). IV серия

ОХОТА
в холодном рассветном воздухе трубят охотничьи рога. Сияют зеркальным блеском начищенные доспехи и оружие. Развеваются яркие штандарты. Если смотреть с высоких башен, то кажется, что на дворцовом дворе рассыпано множество драгоценностей в серебряной оправе.
Толпа рыцарей начинает медленное движение. Впереди – батальоны прекрасных быстрых собак с нежными глазами и мягкой шерстью.
Глухое, мощное, словно гул колоколов в ночи, донеслось издалека хрюканье кабана: наверняка уже пожирает свору, бегущую в авангарде. Охотники выстроились согласно стратегическому плану.
Ревущий смерч, сгусток пыли и бешенства – вот первое, что увидели дон Галаор, дон Оливерос и дон Брудонт, стоявшие на правом фланге: чудовище атаковало левый фланг, который держали тридцать семь сыновей короля Кальканта. Не сговариваясь, не обменявшись даже взглядом, все трое пришпорили коней и помчались в гущу битвы. Согласно плану, они должны были напасть на кабана сзади.
Никто не ожидал, что кабан с берегов Аутомедонта окажется таким огромным – дону Галаору он показался не меньше собора. Но двигалось чудовище при этом столь же грациозно и быстро, как гончая собака. Щетина его торчала, как копья, дыханием валил он могучие сосны. Жгли огнем маленькие бессмысленные глазки. Бледный, широко, по-детски раскрыв глаза, дон Галаор остановил коня. Дон Оливерос, ветеран сотни битв, подумал было, что дон Галаор собрался отступить, но тот хлестнул своего скакуна и снова с криком помчался вперед.
Левый фланг был застигнут врасплох, и к тому моменту все тридцать семь сыновей Кальканта, правителя Страны Тучных Полей, уже погибли – чудище кого пожрало, кого потоптало. Раненый зверь страшен вдвойне: взбешенный кабан бросался на врага с отчаянным упорством и был ловок и легок, как танцовщица.
Дон Фамонгомадан воспользовался тем, что чудище на миг повернулось к нему боком, и, изловчившись, вонзил ему между ребер копье. Но не смог вогнать его по рукоятку: копье сломалось, а всадник вместе с лошадью рухнули под ноги чудовищу. Дона Оливероса кабан сбил с коня ударом задней ноги (- усиро-гери. Прям зоовандамм какой-то. - germiones_muzh.). Дон Поло заставил чудовище повертеться: он скакал вокруг него на лошади и метал стрелы на персидский манер. Зверь вертелся волчком, но скакун дона Поло оказывался всякий раз проворнее.
И тут дон Брудонт, гигант с добродушной улыбкой, спешился и, размахивая мечом, бросился на кабана с криком: «Умри, тварь!» Как тисками зажал дон Брудонт шею кабана. Вокруг все замерли. Кабан отчаянно забил в воздухе передними ногами, потом упал на спину. Сцепившись, катались по земле дон Брудонт и кабан. Зверь, казалось, уже задыхался. И вот они замерли неподвижно.
Охотники собрались возле павших гигантов – битва закончилась. Но медленно, с трудом поднялся на ноги кабан. Охотники сплотили ряды, готовые биться дальше.
Однако зверь испустил страшный и громкий, как рев водопада, стон, развернулся и побежал прочь. Дон Брудонт, гигант с добродушной улыбкой, лежал мертвый, с переломленным позвоночником.
В молчании спешились охотники и окружили тело Брудонта. В некотором отдалении от них дон Фамонгомадан чистил свое черное оружие, осматривал своего могучего черного коня Сарданапала – не ранен ли. По расположению тел охотников и трупов лошадей и собак можно было восстановить траекторию движения разъяренного зверя.
Дон Хиль Осторожный предложил перенести охоту на следующее утро:
– Ночь уже опускается на землю, и следует позаботиться о раненых и убрать тела погибших, чтобы они не достались собакам и прочим хищникам. Чудовище далеко не убежит. Завтра мы отыщем его и отомстим за погибших товарищей. (- да. Повалил пацанов... - germiones_muzh.)
Только собаки, неутомимые, забывчивые и веселые, как им и положено, прыгали, вертелись у всех под ногами и заливисто лаяли. Бойцы молчали, потупив взоры.
Печально тянулся караван с телами погибших. Никто из раненых не издавал ни стона. Казалось, это движется длинная похоронная процессия, а не охотники возвращаются домой.

МАСКАРАДНЫЕ КОСТЮМЫ
Потерпевшие поражение надеялись забыться в шумном веселье карнавала, но, едва вступив в город, они услышали крики, увидели толпы людей, в панике бегущих по улицам, и забыли о собственном горе и собственном позоре. Вскоре они узнали страшную новость, передававшуюся из уст в уста: «Спящая Брунильда, засушенная принцесса, похищена со своего пьедестала». Едва заслышав это, дон Фамонгомадан пришпорил черного Сарданапала и врезался в толпу, которая расступилась перед ним, как цветник расступается перед легким ветерком. Веселье карнавала было нарушено. Картонные гиганты переговаривались между собой на ходу:
– Что там происходит? – спрашивало яйцо размером с исповедальню у голубой луковицы.
– Понятия не имею, – отвечала та.
Записные острословы уже сложили по случаю несколько новых песенок, пополнив привычный карнавальный репертуар.
Той, чье сморщенное тельце —
Как сушеный виноград,
Разве нужен маскарадный прикрывающий наряд?
Не то кошка, не то мышка, не то жук, не то сова —
Ни к чему тебе, малышка, плащ и маску надевать!

Воины смешались с толпой. Они прислушивались к певцам и присматривались к танцорам. Не одна маска была сорвана и не один подозреваемый схвачен. Донья Аталона хлыстом с серебряной рукояткой отхлестала компанию из четырех весельчаков, которые, обнявшись, распевали куплеты про принцессу. Дон Хиль пропорол дыру в барабане.
С трудом пробивали себе дорогу охотники, двигавшиеся в сторону дворца. Дон Галаор и дон Оливерос скакали рядом. Всю долгую дорогу от поля битвы до города они вели неспешную беседу. Движение замедлялось еще и из-за того, что ехало слишком много повозок с ранеными и телами павших. К тому же воины подвергались оскорблениям со стороны веселящейся толпы. Цех плотников пародировал их процессию: все скорчили кислые рожи, а некоторые изобразили мертвецов, и их несли на руках товарищи по цеху и по забавам. Мясники изготовили из картона огромного кабана и изображали, как этот кабан нападает на них, а они трясутся от страха и в панике убегают. В соборе звонили колокола, и звон их, глубокий и чистый, перекрывал весь шум...

УГО ИРИАРТ

ТАЙНА ЗОЛОТОЙ ДОЛИНЫ (1942, Урал). VII серия

Глава седьмая
НА БЕРЕГУ ЗВЕРЮГИ. «АГА, СУДАРЫНЯ ЖИЛА!» ДУЭЛЬ НАД ОБРЫВОМ. ЗОЛОТАЯ ЛИХОРАДКА. ПОД УГРОЗОЙ ГОЛОДНОЙ СМЕРТИ
когда мы проснулись, солнце уже шло по своей Золотой Тропе. Мы выскочили из хижины и побежали к реке умываться.
Но берег был обрывистый, нам пришлось пройти вниз по течению не один десяток метров, прежде чем удалось спуститься к воде.
– Осторожнее! – вскричал Димка, когда Левка собрался спуститься на край берега.
В ту же секунду огромная глыба глинистой почвы с шумом обрушилась почти у нас под ногами. Не сделай Димка своего предупреждения, наш Федор Большое Ухо барахтался бы теперь, как щенок, в стремительном желтом потоке, и вряд ли мы смогли бы его спасти.
Мы невольно попятились от реки. Вода с такой силой ударялась о берег, что он обрушивался у нас на глазах. На той стороне, прямо из воды, поднимались голые скалы, напоминавшие мне ущелье реки Сакраменто, через которое Малыш Джерри гонял по канату подвесную тележку. Но если бы протянуть канат над Зверюгой, пожалуй, Малыш не рискнул бы по нему прокатиться.
«Этот каньон (- каньон – глубокая узкая долина с крутыми скалами. – В. М.), – подумал я, – не уступит знаменитому Большому Каньону в Калифорнии на реке Колорадо».
Снега в Золотой Долине уже не было. С гор мчались, стуча камнями, мутные потоки, а с утесов на той стороне низвергались водопады. Река так вздулась, что на нее страшно было смотреть. Огромные темные воронки с шумом ходили по желтой воде. Вырванные с корнем деревья ныряли в бурной пучине, как легкие пробковые поплавки.
– Теперь понятно, почему тут гибли экспедиции, – сказал я. – Не река – настоящая Зверюга!
– Правильная река, – подтвердил Димка.
Я представил в этой стремнине плот, на котором мы переправлялись через Выжигу, и меня пробрала дрожь.
– Мы-то ведь в реку не полезем, Молокоед? – опасливо спросил Левка.
– Не знаю. Может случиться и так, что придется переправиться на тот берег.
– На плоту?
– Может, и на плоту.
– Нет, лучше вы переправляйтесь, а когда будете тонуть, я брошу вам трос.
Вот чечако! И зачем только мы его с собой взяли?
Прежде чем начинать поиски золота, надо было плотнее позавтракать, но хлеба уже не было, мяса оставалось на один раз, и это вынуждало подзадуматься.
– Ничего, – сказал я. – Никто из тех, о ком писал Джек Лондон, не брал с собой на Тропу хлеб. Золотоискатели пекли пресные лепешки из муки. А мука у нас пока есть.
Дело это было для меня новое, но не боги лепешки пекут! Я развел тесто, посолил его, смазал сковородку маргарином и, когда она раскалилась и заворчала, стал бросать на нее тесто по три ложки сразу, отдельными блинами, чтобы можно было есть всем троим одновременно. Получилось хорошо: и не подумаешь, что я никогда не стряпал!
– Правильные лепешки! – похвалил мою стряпню Димка. – Ничего вкуснее в жизни не едал!
Пока я ходил вдоль берега, соображая, где нам сделать первую промывку, Димка стал наводить порядок в хижине. Он притащил с берега выброшенную рекой доску и, ловко примостив ее на двух парах колышков, сделал невысокий стол. Потом отыскал три больших плоских камня и расставил их вокруг стола вместо стульев. В стену набил гвоздей и развесил на них одежду и снаряжение. При этом он деловито прищуривал левый глаз и прикладывался им то к доске, то к колышку, то к гвоздю, проверял, чтобы все у него было сделано правильно и точно.
– Что ты все прицеливаешься? – рассмеялся Левка, когда Димка, закрыв левый глаз, держал против себя на вытянутой руке сковородку. – Из сковородки, что ль, стрельнуть собираешься.
– Не понимаешь ничего, так молчи! – ответил Димка и стал выпрямлять дно сковородки на камне.
Мне очень нравилась эта Димкина привычка прицеливаться к каждой вещи прищуренным глазом, и я иногда невольно начинал проверять прямизну карандаша, ложки или чего-нибудь другого, что попадало в руки. Так я сделал и теперь: прибил портрет Джека Лондона на стену прямо против двери и прищурился – правильно ли?
«Друг всех смелых и отважных» смотрел, полуобернувшись, куда-то влево, и по его сильному лицу с массивным подбородком и упрямыми глазами видно было, что он думает о Мэйлмуте Киде, Ситке Чарли и других отважных и смелых, вроде нас.
Мы вышли с Димкой из хижины и направились вверх по течению Зверюги, туда, куда показывал нам глазами Джек Лондон, а Федора Большое Ухо оставили сторожить лагерь от волков и злоумышленников.
Дядя Паша правильно рассказывал о Золотой Долине: здесь не было ни одного ровного места, все какие-то ямы и буераки, поросшие травой и молодыми березками. Похоже, здесь когда-то давно уже побывали люди, и не один золотоискатель, вроде нас, с замиранием сердца смотрел на дно своего лотка или сковородки.
– Давай попробуем, копнем! – предложил Димка.
Мы спустились в одну яму и, счистив дерн, набрали в лоток и сковородку несколько лопаток желтой глинистой земли. Потом побежали к реке и начали промывать землю – Димка в лотке, я – в сковородке. После промывки остались только мелкие камешки и какая-то глиняная штучка, похожая на кукиш.
Мы брали пробы и у самой воды, и повыше ям, но все напрасно.
Димка не выдержал:
– Так дело не пойдет, Молокоед. Надо искать золото как-то по-другому. А у нас с тобой получается мартышкин труд.
– Ты прав, Дубленая Кожа. Надо найти сначала способ, а потом уже искать золото.
Я стал вспоминать все, что написал по этому поводу Джек Лондон, и любимый писатель не подвел меня и теперь. У него очень хорошо описано, как один человек, по имени Билл, искал в Золотом Каньоне жилу. Он был, наверно, очень хитрый, этот Билл, и нашел жилу очень просто. Выбрал у реки ровный зеленый холм и принялся вдоль его подножия копать ямки. Из каждой ямки он брал пробу и считал, сколько каждая ямка дала ему золотинок. Получилась интересная вещь. Когда Билл брал пробы из ямок вниз по ручью, золотинок становилось все меньше и меньше, и они исчезли наконец совсем. Тогда Билл повернул вверх по ручью, и золотинок в каждой ямке стало попадаться все больше и больше, а потом опять меньше, пока Билл не дошел до такого места, где уже ничего не было, кроме глиняных кукишей, вроде нашего.
«Ага, Сударыня Жила! – сказал тогда Билл. – Теперь-то я до тебя доберусь!»
Он вернулся к яме, из которой добыл больше всего золотинок, встал против нее лицом к холму, провел по нему воображаемую линию и как бы опустил от вершины холма перпендикуляр к своим ямкам. «Где-то там наверху, у конца перпендикуляра, – подумал этот хитрец, – должна быть жила». И стал копать второй ряд ямок, потом третий и так далее.
Чтобы Димке был более понятен способ Билла, я нарисовал ему на песке рисунок.
Короче говоря, у Билла получился равнобедренный треугольник, и в его вершине он докопался до жилы, где золота было больше, чем кварца.
– Так это же очень просто!
Мы пошли вдоль ручья, нашли хорошенький холм и стали копать вдоль его подножия ямки. Плохо только то, что ни одной золотиночки в ямках не было.
Стали копать второй ряд, потом третий. Ряды ямок у нас тоже, как и у Билла, становились кверху короче, и я сказал:
– Получается треугольник. Ну, Сударыня Жила… Теперь-то мы до тебя доберемся!
Но Димка вдруг бросил работу; зажмурил левый глаз и стал проверять прямизну черенка у лопаты.
– Знаешь что, Молокоед! У нашего треугольника обе стороны будут равными и углы при основании будут равны. Но клянусь тебе перпендикуляром, что в вершине угла «С» никакой жилы не будет.
Я и сам уже думал, что раз признаков золота в ямках нет, то и жилы на холме нет, но не хотел сознаваться в этом Димке.
– Тогда знаешь что, Дубленая Кожа! Пойдем сначала чем-нибудь подкрепимся и двинемся вниз по реке.
– Правильное слово, Молокоед! Позавтракаем и снимемся с бивуака.
Когда мы вернулись в хижину, наш интендант сидел у костра, пек в золе лепешки и тут же ел. Рядом с ним лежал почти пустой мешочек из-под муки.
– Ты что же, Левка, неужели все съел? – побагровев, возмутился я.
– Как все? – спокойно ответил этот ничтожный снабженец. – Не все. Еще соль осталась!
Вот свинья, а? Обрек нас своим обжорством на голодную смерть да еще и шуточками занимается! Интересно, что бы с ним сделали на Клондайке, если б он там у кого-нибудь муку съел?
Димка снова хотел броситься на Левку, но я сказал, что если уж им так хочется драться, пусть идут на обрыв и дерутся по всем правилам.
– Пошли! – махнул рукой Димка. – Идем! Думаешь, испугался?
Я поставил обоих противников над обрывом и дал в руки палки одинаковой величины:
– Представьте себе, что у вас в руках шпаги. Вы можете ими делать друг другу колотые, рваные и рубленые раны; кому какие больше по душе. Дуэль заканчивается, если кто-нибудь упадет в воду и пойдет ко дну. Тогда я беру трос, делаю петлю и любого оставшегося в живых вздергиваю на первом же дереве.
Я сказал это для того, чтобы отбить у ребят охоту драться. Мэйлмут Кид уже проделал однажды такую штуку с Беттлзом и Лон Мак-Файном, которые хотели затеять дуэль на краю проруби. Беттлз и Лон увидели, что им нет никакого расчета драться, коли оба отправятся на тот свет, и разошлись.
Но Димка и Левка до того рассвирепели, что не испугались и моего троса.
Дубленая Кожа встал в боевую позицию и первым, как положено по правилам, нанес Федору Большое Ухо колотый удар в живот. Но Левка никогда не знал никаких правил: он не стал наносить Димке ни колотых, ни рваных, ни рубленых ран, а треснул его палкой с левой руки!.. Димка так и полетел в воду.
Мне, вместо того чтобы вешать Большое Ухо, пришлось бросать конец троса Дубленой Коже и вытаскивать его.
Мы едва выволокли Димку: он стал совсем длинный и очень тяжелый. Его пепельные волосы потемнели и залепили все лицо, а веснушки и глаза почернели: не то от холода, не то от того, что Димка совсем озверел от злости на Левку. Утопленник лежал на берегу, не шевелился, не говорил, а только плевался водой.
– Давай будем делать ему искусственное дыхание, – предложил Левка.
И не успел я ответить, как он перевернул Димку лицом к земле, положил животом себе на колено и что есть силы стал давить ниже спины.
Дубленая Кожа сразу ожил. Он вскочил на ноги, и, обдавая Левку искрами бешенства, бросился на него с кулаками.
– Ты, что, очумел? – отмахивался Левка. – Я же по инструкции действую… Вот… Здесь сказано, как делать искусственное дыхание.
Левка отбежал на несколько шагов от буйного утопленника и, вынув из кармана книжечку, помахал «Инструкцией общества спасения на водах с шестью картинками».
Димка сел на землю, и его стало рвать.
– Вот видишь, а еще дерешься, – назидательно говорил Левка. – Ведь помогло, а? Помогло?
Когда Димке полегчало, я стал его отчитывать:
– Что же ты сразу свалился?! Разве ты не помнишь, как дрались Печорин и Грушницкий? Как только Грушницкий выстрелил, Печорин сразу сделал вперед три шага, чтобы не свалиться в пропасть.
– Да, Грушницкий был правильный боец, а это же Федя! Разве он понимает что-нибудь в дуэлях?
И, верно, если бы Печорина трахнуть так палкой, он, пожалуй, сразу слетел бы в пропасть, и не было бы тогда никакого «Героя нашего времени», потому что Лермонтову не о ком было бы писать.
Я предложил противникам подать друг другу руки, и они, правда неохотно, помирились…
Зато потом мы чуть не умерли со смеху. Вот была дуэль! Такого удара, какой нанес Димке Федор Большое Ухо, пожалуй, не сумел бы сделать ни один из трех мушкетеров . (- три мушкетера – это Портос, Атос и Арамис. Про них писал французский писатель Александр Дюма. Такие же друзья были, вроде нас, но похуже. Мы хоть золото искать приехали, а они только и знали, что на дуэлях дрались. А какая в этом польза? Я бы на месте Александра Дюма даже писать о бездельниках не стал. – В. М.)
Смех – смехом, а есть было нечего, и нам, как и многим другим, вставшим на Тропу, стала грозить голодная смерть. Я перемерил чашкой остатки муки – всего четыре чашки! О лепешках теперь нечего и мечтать.
– А если подмешать в муку тертой сосновой коры? – предложил Димка. – Наши предки во время голода, говорят, из тертой коры даже пироги пекли.
– Ну вот еще! – проворчал Левка. – Лучше мы будем есть акриды и дикий мед. – И принялся рассказать, что жил когда-то один пророк, который очутился в пустыне совсем без еды. И, представьте, не умер от голода, а прожил там, как король, и даже поправился на три килограмма. Чудак, оказалось, питался только акридами, то есть саранчой, и диким медом.
– Если хотите знать, – заключил Левка, – саранча и дикий мед – самая святая пища.
– Ты эти бабушкины сказки брось! – рассердился Димка. – Святая пища! Я предлагаю разделить остаток муки на троих и готовить каждому отдельно.
– Это не дело, Дубленая Кожа! Мы не хищники с Клондайка, чтобы рвать друг другу глотки из-за лишнего куска. Делить ничего не будем: все у нас должно быть общее. Из этой муки будем пока варить похлебку, а там что-нибудь придумаем.
Я успокаивал ребят, а сам едва держался на ногах. С самого утра меня знобило, болела голова, но я крепился, сколько мог. Теперь мне стало совсем нехорошо, и я вынужден был лечь на нашу постель.
– Мне что-то нездоровится, Дубленая Кожа, – сказал я, кутаясь в одеяло и стуча зубами от озноба. – Дай мне аспирину из аптечки да подбрось дров в костер.
Димка разжег посредине хижины такой огонь, что казалось, все вокруг сейчас вспыхнет, а я не мог согреться. Меня трясло все сильнее, и я почти не в состоянии был говорить.
– Ты, наверное, простыл вчера на Выжиге, – сказал Димка, – и теперь у тебя грипп.
Но я-то знал, что это не грипп. У меня началась золотая лихорадка (- ничего мудреного нет. Во многих рассказах Джека Лондона даже привычные к северу золотоискатели заболевали этой ужасной болезнью. – В. М.).
Я поманил глазами Димку и, когда он наклонился надо мной, высказал ему свою последнюю волю:
– Мое дело плохо, Дубленая Кожа, и, может быть, ты слышишь мои последние слова. Слушай же внимательно. Ты был мне хорошим другом, Дубленая Кожа… Помнишь, как я срезался по арифметике и тебе дали записку, чтобы ты отнес ее моей матери? Ты ее не отдал маме, а выбросил, чтобы скрыть все следы. И часто ты выручал меня, потому что всегда был настоящим другом. А теперь моя песенка спета, Дубленая Кожа.
Мне стало так жаль себя, что горло у меня перехватило и стало стыдно перед товарищами за свою слабость. Я вспомнил, как разговаривал в свой предсмертный час Мэйсон с Мэйлмутом Кидом, и продолжал:
– И напрасно ты говоришь мне о гриппе, Дубленая Кожа, меня не обманешь. У меня – золотая лихорадка. И вы около меня не задерживайтесь… Это ни к чему, а вам надо идти искать золото. Это ваш долг… Вы не имеете права жертвовать им ради меня. Помните, что танки для Красной Армии дороже Молокоеда.
Димка начал что-то говорить, но у меня в глазах пошли зеленые и красные круги, и я ничего не услышал.
Когда я очнулся, Димка с Левкой все еще сидели на нарах и смотрели на меня.
У Левки на глазах были слезы, и он всхлипывал, совсем как маленький.
– Ты что плачешь, Левка? – спросил я и сам удивился тому, что у меня появился голос. – Мне уже лучше, и скоро я встану вместе с вами на Тропу.
Ребята дали мне еще аспирину, потом согрели кофе. Левка сам сбегал с кружкой в речку и плеснул холодной воды в котелок, чтобы осела гуща.
– Я же вам приказал, чтобы вы оставили меня здесь и уходили…
– Нет, Молокоед, – возразил Димка, – это было бы не по-товарищески. Ведь мы советские люди, а не сыны волка из Калифорнии или с Аляски.
– Но я же вам приказал, и вы должны были выполнить приказ командира.
– Приказ, конечно, есть приказ. Но не забывай, Молокоед, советские бойцы не бросают командиров на поле боя.
Димкины слова мне понравились. Я бы тоже никогда не бросил Димку или Левку одного умирать в чьей-то хижине.
Весь день ребята так и просидели около меня. Левка, хотя и обжора, не позволил Димке даже прикоснуться к муке:
– Это – Молокоеду! Мы здоровые, а его надо поддержать.
И они легли спать голодные.
Утром мне стало лучше. Я попросил Левку достать книгу профессора Жвачкина «Полезные и вредные растения» и пойти в лес организовать что-нибудь для обеда.
Пока Большое Ухо бродил по лесу, мы развели костер и поставили на огонь мучную похлебку. Котелок уже кипел, а Левки все не было.
– Левка! – кричал Димка, и во всех концах долины протяжно стонало: «а-а», «а-а».
– Место, действительно, проклятое, – смеялся Димка. – Не то черти кругом засели, не то лешие.
Левка прибежал испуганный и, оглядываясь на лес, спросил шепотом:
– Вы слышали? Они как гайкались вон там, в лесу…
– Кто?
– Не знаю… Их много-много… И чего они гайкали: ловили, что ль, кого?
– Тебя, труса, ловили, – расхохотались мы, и, чтобы наш интендант не боялся ходить в лес на заготовки, Димка крикнул, приставив ладони рупором ко рту: – Э-ге-ге-гей!
– Е-е-ей, – откликнулись скалы на том берегу.
– Эй-эй-эй! – донеслось из леса.
А потом это «эй» послышалось уже где-то совсем далеко.
– Вот так штука! – удивился Левка. – А я чуть от страха не умер. Бежал так, что почти все корешки растерял.
Книга профессора Жвачкина мало помогла нашему интенданту. Сырые древесные корни и свежая сосновая хвоя – вот и все, что он принес.
– А хвою зачем? – спросил я.
– Чтобы цингой не заболеть. Зелень, она, знаешь, полезная. Об этом и Жвачкин пишет.
– Вот мы тебя и будем хвоей кормить, – мрачно рассмеялся Димка. – Тебе ее сварить или в сыром виде есть будешь?
Левка выложил свои коренья.
– Вот это березовые, – говорил он. – Березка совсем молоденькая была. Вот это черемуховые. А это даже и сам не знаю, от какого дерева – не то ольха, не то еще что, но не должно быть, чтобы вредное.
Я выбросил всю эту «еду» и сказал:
– Придется питаться мокасинами и ремешками. На Клондайке, когда у людей еды не было, они всегда варили мокасины и ремни.
Мы искрошили на мелкие кусочки Муркин ошейник, отрезали по порядочному куску от своих мокасин и высыпали все это в мучной отвар.
А пока варился мокасиновый суп, я взял у Левки книгу профессора Жвачкина и стал читать.
Профессор писал, что к числу полезных растений относятся картофель, капуста, лук, редька, хрен, салат, морковь, а также большинство злаков, как-то: пшеница, ячмень, рожь и другие. Но – тут же предупреждал он – и полезные растения могут стать в определенных условиях вредными. Так, например, картошка, если она сгнила, может стать вредной и, наоборот, если гнилую картошку перегнать на спирт, она будет полезной.
Я подумал: кто же издал это сочинение профессора Жвачкина? Посмотрел на обложку, а на ней написано: «Сельхозгиз». Вот здорово! Такой книги, действительно, недостает нашим колхозникам: только из нее они, наверно, узнают, что капуста, лук и пшеница – полезные растения.
– Посмотри, Молокоед, – сказал Левка, – может быть, уже сварилась собачья упряжь?
Ну разве можно так выражаться?
Я бросил на Левку уничтожающий взгляд и продолжал изучать труд профессора Жвачкина. Дальше профессор писал, что вредных растений, как таковых, вообще не существует (ешь что попало! – В. М.), что вредными люди называют по невежеству своему такие растения, которые на самом деле очень полезны: например, белена, крушина, волчья ягода.
«Ну, – подумал я, – товарищ Жвачкин определенно белены объелся», – и кинул его «труд» в костер.
Мокасины и Муркин ошейник варились так долго, что мы не выдержали и стали есть их, макая в соль. Но мокасиновый суп пришлось вылить – от него за версту несло собакой.
Конечно, мокасины были не еда, но не мы первые, не мы последние. Питались же ими старожилы Клондайка, а мы чем хуже? Джек Лондон еще в 1899 году писал, что когда человек уезжает в дальние края, он должен забыть все старые привычки и обзавестись новыми. Если раньше ты ел мясо, привыкай есть сыромятную кожу. И чем скорее это сделаешь, тем лучше, – иначе тебе будет плохо.
Мы с Димкой ко всему привыкли, а вот Левка?..

ВАСИЛИЙ КЛЁПОВ (1909 – 1976)

прогулки по крышам - старинный евроспорт воров и влюбленных

море крыш старого Парижа (или Берлина, или Рима, или Праги). Незабываемый вид с мансарды! Мучительный и прекрасный старт юных д'Артаньянов, Бальзаков и Делакруа... Красные, серые, желтые, зеленые скаты, коньки, карнизы, шатры, щипцы и свесы... - Но на них нетолько любовались.
Ночные путешествия по черепичным крышам городов - исконный экстрим европейских злодеев и влюбленных. Этому искусству их учила страсть. И они умели быть на высоте.
Двухскатные кровли старинных зданий круты и подъяты под облака: самый обычный купеческий дом с эпохи позднего средневековья - двухэтажный (на первом лавка, на втором жильё). А на крыше - жульё... Это целый мир со своей фауной и флорой. Не только мох с лишайником но и цветы, и даже деревья. А еще - висячие сады-огороды подоконников и балконов! Гнёзда аистов, воронов, диких уток (если - у реки) на верхотуре; воробьи и ласточки под стрехой, голуби на карнизе. Порхают нетопыри. Барражируют маниакальные карлсоны. Бродят вездесущие кошки; случается - хорьки (эти очень шумят). И человек...
Прогулки по крышам - комплексный вид спорта. Очень опасный: здесь и внезапный срыв вниз с летальным исходом, и пролом черепицы с переломом ноги и увечным застреваньем между небом и землей... Навыки - какие только ни понадобятся! Стенолазанье, скатоползание, скольжение и канатоходчество, эквилибр и прыжки с захватом или перекатами. Современный паркур как образец тут негодится - он расчитан на тупо надежные опоры и излишне, безоглядноскоростной. Застройки нынче типовые, стандартные. А старинные крыши могли быть на тыщу разных манер. И не обновлялись веками.
Я предпочитаю классику - и постарался найти что-нибудь приличное у Гюго. Но на удивление в «Соборе Парижской Богоматери», где Квазимодо совершал просто подвиги и ставил рекорды по этому делу, никаких интересных нюансов не оказалось. Вообще. - Я так и знал, что Гюго фуфлогон... Зато папаша Бальзак неподвел, даром что неромантик! Вот история выхода на крыши молодого дворянина XV столетия, под именем Гульнуара нанявшегося учеником в Дурной дом к опасному скряге Корнелиусу, чтобы добраться до соседнего особняка Пуатье своей замужней дамы сердца:
«…оставаясь у своего оконца, он уже заранее упивался всеми ужасами, которые сулило его приключение, и всего боялся, как узник, не утративший еще последнего луча надежды. С каждым новым препятствием образ его возлюбленной становился все прекраснее. Она была для него не просто женщиной, но некиим сверхъестественным существом, которое он неясно различал сквозь пламя желания. Слабый крик, раздавшийся, как ему показалось во дворце Пуатье, вернул его к действительности. Усаживаясь на тощую постель, чтобы поразмыслить о своем деле, он услышал на лестнице легкое поскрипывание и, напрягая слух, уловил слова старухи (- сестры Корнелиуса. - germiones_muzh.): "Он ложится!" Благодаря случайному свойству здания, не предусмотренному архитектором, малейший звук отзывался в комнате ученика, так что мнимый Гульнуар не упустил ни одного движения скряги и его сестры, шпионивших за ним. Он разделся, лег, притворился спящим и, пока его хозяева стояли на лестнице и подслушивали, не терял времени, изыскивая средства пробраться из своей темницы в особняк Пуатье. Часов в десять вечера Корнелиус с сестрою, уверенные, что ученик спит, удалились к себе. Дворянин внимательно следил по глухим и отдаленным звукам за передвижением фламандца и его сестры и, казалось ему, понял, как расположены их комнаты: они должны были занимать весь третий этаж. По обыкновению той эпохи, окна верхнего этажа выступали из ската крыши и были украшены тимпанами богатой резной работы. Крыша окаймлялась своеобразной балюстрадой, скрывавшей кровельные желоба, предназначенные для дождевой воды, которая по трубам, заканчивавшимся внизу пастями крокодила, стекала на улицу. Дворянин, изучивший всю нужную ему топографию так же старательно, как это сделал бы кот, рассчитывал, что из башни можно попасть на крышу, а затем пробраться в комнату графини по желобам и водосточной трубе, - он лишь не предусмотрел, что оконца в его башенке слишком малы и в них невозможно пролезть. Убедившись в этом, он решил вылезть на крышу через окно, которое имелось над верхней площадкой лестницы. Но для выполнения этого смелого проекта надо было выйти из комнаты, а Корнелиус взял ключ с собой (- парня заперли в его каморке. - germiones_muzh.). Молодой дворянин, отправляясь в Дурной дом, на всякий случай захватил с собою кинжал - такой, которым в те времена на смертельных поединках наносился "удар милосердия", если противник умолял прикончить его. Лезвие у этого страшного оружия с одной стороны было острое, как бритва, а с другой зазубренное, как пила, но зазубрины шли в направлении, обратном тому, по которому кинжал входит в тело. Дворянин имел в виду воспользоваться этим кинжалом, чтобы выпилить из двери замок. К счастью для него, замочная коробка была укреплена в двери изнутри четырьмя большими винтами. При помощи кинжала юноша, правда с большим трудом, отвинтил замок своей темницы, а все четыре винта аккуратно положил на сундук. К полуночи он уже был на свободе и, сняв башмаки, сошел вниз, чтобы ознакомиться с местом действия. Он немало был удивлен, когда, открыв настежь дверь, увидел какой-то коридор, с несколькими комнатами по обеим сторонам, а в конце коридора обнаружил окно, выходившее на стык, образованный крышей дворца Пуатье и крышей Дурного дома. Как велика была его радость, можно лучше всего судить по тому, что он тотчас же дал Святой Деве обет заказать в ее честь обедню в Эскриньольской церкви, знаменитой церкви города Тура. Обследовав высокие и широкие дымовые трубы дворца Пуатье, он пошел за своим кинжалом; но вдруг задрожал от страха, увидев, что лестницу озарил свет и, словно призрак, в конце коридора возник сам Корнелиус, в мантии, со светильником в руке, устремивший в коридор широко открытые глаза.
"Если распахнуть окно и прыгнуть на крышу, то он услышит меня", подумал дворянин. (- я думаю, он просто нехотел убивать. - Ведь шел любить. - germiones_muzh.)
А страшный Корнелиус все приближался, как приближается к преступнику смертный час. В такой крайности, движимый любовью, Гульнуар обнаружил полное присутствие духа: он бросился в амбразуру одной из дверей и прижался в углу, поджидая скрягу. Когда Корнелиус, держа перед собой светильник, достаточно приблизился к дворянину, тот дунул и погасил светильник; Корнелиус что-то пробормотал, выругался по-голландски, но повернул назад. Тогда дворянин побежал к себе в каморку, взял там свое оружие, возвратился к спасительному окну, тихо открыл его и выпрыгнул на крышу. Очутившись под открытым небом, на свободе, он почувствовал внезапную слабость - так он был счастлив; быть может, чрезмерная возбужденность, вызванная только что испытанным страхом, или смелость его затеи были причиной его волнения; победа часто таит в себе такие же опасности, как и сама битва. Он примостился у кровельного желоба, вздрагивая от радости и задаваясь вопросом: "По какой трубе надо спускаться к ней?"
Он окинул взглядом каждую трубу. Любовь сделала его догадливым - и он стал ощупывать трубы, чтобы узнать, которая из них была еще тепла от недавней топки. Определив это, смелый дворянин воткнул кинжал между двух камней, зацепил за него свою веревочную лестницу, бросил другой конец ее в отверстие трубы и отважно стал спускаться к своей возлюбленной, положившись на крепость доброго клинка. Он не знал, спит ли Сен-Валье, или же бодрствует, но твердо решил сжать графиню в своих объятиях, пускай бы даже это стоило жизни и ему и графу. Он тихо опустил ноги на теплую золу, еще тише наклонился (- свод камина низкий. - germiones_muzh.) и увидел графиню, сидевшую в кресле. Озаренная светильником, бледная от счастья, трепеща от страха, женщина указала ему пальцем на Сен-Валье, который лежал на кровати в десяти шагах от кресла. Уж поверьте, что их жгучий поцелуй был беззвучен и отозвался только в их сердцах!..» (ОНОРЕ ДЕ БАЛЬЗАК «МЭТР КОРНЕЛИУС»)
- Что сказать? Красавец. Теперь таких не штампуют.
Желаю вам счастья.

ЭЖЕН ГИЙЕВИК

ПЕСЕНКА ДЛЯ СИМОНЫ

Вот море, Симона. Узнаешь ты вскоре,
Что детям не дарят безбрежное море.

Вот волны, Симона, но волны – не кочки:
Тут прыгать нельзя моей маленькой дочке.

Вдали горизонт, это важный вельможа.
К нему подойти никогда ты не сможешь.

А рядом кустарник, на ветках колючки,
Дружить с ними трудно - ужасные злючки...

Но танец веселый с Симоною дружит,
В глазах у нее он сверкает и кружит!

И знаешь, Симона? Надежда сильней
Колючек и волн, и безбрежных морей.

ГАЛАОР (новый рыцарский роман). V серия

КОШКА, МЫШКА И СОВА
с годами Брунильда все больше становилась похожа на монумент, превращалась в экзотическую безделушку, предмет роскоши, а бедная принцесса, засушенная девочка, давным-давно была забыта. А потому и стража, охранявшая пьедестал, начала мало-помалу утрачивать бдительность, пока не утратила ее окончательно.
Пьедестал из желтого алебастра с красными прожилками, бегущими по нему, как языки пламени, торчал вопросительным знаком.
Король с королевой не знали, печалиться им или радоваться – ведь никто не знал, что именно произошло. Быть может, прекрасная Брунильда вернулась к жизни? Или ее просто украли? Только какому же варвару, какому извращенцу понадобилось то, что не нужно никому?
– Где ты, девочка моя? – вопрошала донья Дариолета. – Где ты спишь? Где просыпаешься? Чьи руки сжимают твое твердое тельце? Или бродишь ты где-то, прекрасная сомнамбула, не зная воспоминаний, не ведая судьбы своей? Вспоминаешь ли заботливую и нежную мать, что кормила и ласкала тебя в те счастливые дни, когда не в добрый час принесенные дары еще не изуродовали тело твое и душу, не исказили твои черты?
В городе никто не спал. Двери дворца стояли закрытыми, все укромные уголки обшарены. Искавшие все перевернули вверх дном, и казалось, что тут побывала банда грабителей: даже подушки были вспороты, и всюду летал гусиный пух.
Возвращение рыцарей пришлось как нельзя кстати. Не дав себе ни минуты отдыха, включились они в поиски принцессы.
Дон Фамонгомадан проявил наибольшее рвение: петух и трех раз еще не пропел, а двадцати четырех подозреваемых уже схватили, подвергли пыткам и казнили, хотя расследование не продвинулось от этого ни на йоту.
Ясно было одно: во дворце принцессы нет. Маловероятно также, что она находилась в городе. Неутомимый, хладнокровный и здравомыслящий дон Фамонгомадан вскочил на Сарданапала, крикнул: «Я отыщу принцессу, живую или засушенную!» – и поскакал в ночь, сопровождаемый своими молчаливыми мрачными слугами.
На дона Хиля Осторожного и еще нескольких рыцарей возложили задачу доставить всех девушек в возрасте пятнадцати лет или около того во дворец, где каждую из них допрашивали лично король и королева.
Остальные рыцари посовещались, снова развернули яркие штандарты и, разделившись на отряды, поскакали по многочисленным дорогам, ведущим из столицы в глубь королевства.

ОБ ОТВАГЕ
Еще затемно, в мельчайших деталях обсудив результаты поисков и расследований, дознаний и опознаний, поделившись друг с другом всеми тревогами, опасениями, подозрениями и размышлениями, отправились в путь и дон Оливерос с доном Галаором.
Они покинули дворец почти тайно, лишь учтиво простились с королем и королевой, и сейчас медленно ехали по той единственной дороге, по которой не поехал никто: по дороге, ведущей к речке Аутомедонт. Дон Галаор не забыл ни сыновей короля Кальканта, ни доброго великана Брудонта, ни того, как широко, по-детски раскрылись при виде чудовища его собственные глаза. Он решил в одиночку изничтожить страшного кабана. Дон Оливерос, видя его упрямство и решимость, счел за благо поехать вместе с ним: в конце концов, он восхищался отвагой Галаора и с радостью отмечал его сходство с отцом, непобедимым королем Гаулы, с которым дона Оливероса связывала давняя дружба, закаленная в тысяче боев.
Занимался рассвет. Друзья мирно беседовали:
ОЛИВЕРОС: Кто знает, что такое отвага? Я не слышал, чтобы кому-нибудь удалось дать исчерпывающий ответ на этот вопрос. Отвагу нельзя получить в наследство, она, я полагаю, не передается от одного человека к другому, как не передается любовь к женщине или пристрастие к острой пище. Она переменчива, как удача. Я знаю одного человека, который боится темноты, но никому не посоветую встретиться с ним в бою. Знаю одного короля варваров, который бросался в битву в белой рубахе и без доспехов, но дрожал перед своей маленькой злобной женой. Говорят, что ему снились ужасные кошмары. Для отваги нет страхов больших и малых, она не подразделяет их на виды – это дело головы, а не сердца. Больше того: она к страху вообще никакого отношения не имеет. Неправда, что смелый человек боится, но побеждает свой страх: у смельчаков нет страха, для них битва, что для ребенка игра. Потому что если появляется страх, с ним уже ничего нельзя поделать. От чего угодно можно избавиться, но от страха – нет.
ГАЛАОР: А связана ли отвага с яростью? Я замечал, что в гневе человек становится бесстрашным.
ОЛИВЕРОС: Страх и гнев – братья-близнецы: нас приводит в ярость то же, что вызывает страх. Угроза может породить в нас и ярость, и страх. Разгневанный человек живет в страхе.
ГАЛАОР: Однажды мы с отцом взбирались на скалу. Отец сказал мне: «Пока будешь подниматься, пой. Ни о чем не думай, поднимайся так же спокойно, как если бы шагал по равнине. Не думай о том, что ты карабкаешься на скалу, только пой и двигайся». Размышляя сейчас над тем, что сказал мне тогда отец, и над тем, о чем только что говорили вы, я прихожу к выводу, что отвага сродни добровольной потере сознания. Да, это как игра.

Уже совсем рассвело, когда горное эхо донесло до них крики страшного кабана.

СТРЕЛА, ПУЩЕННАЯ В НЕБО
Он мчался навстречу чудовищу. Ощущал напряженные мускулы коня. Лицо его холодил утренний воздух. Руку оттягивало копье.
Вдали горой щетины и мяса высился кабан – сопел, фыркал, бил о землю копытом. «В шею! В шею!» – донесся до него крик дона Оливероса, и он бросился в атаку.
Конь летел стрелой, и Галаор закричал от восторга, как кричал в детстве всякий раз, когда несильное течение реки несло его к небольшому водопаду. Он всегда завидовал стрелам, выпущенным в небо, – гармонии и обманчивой легкости их полета, их свободному падению. Галаор пришпорил коня и снова крикнул, заглушив фырканье и топот несущегося ему навстречу чудовища.
Он увидел огромную кабанью морду, белоснежные клыки, алый язык. Он опустил копье, прижался к шее коня, проскочил под кабаньей головой, снова поднял копье и вонзил его. Копье входило все глубже и глубже, и вот оно уже потащило за собой самого Галаора. Он подумал, что сейчас сам вонзится в кабана вместе с копьем, но тут он вылетел из седла, его залило темной и теплой волной, он вцепился в копье, закрыл глаза и с силой врезался во что-то очень твердое. Удар был страшный. Последний удар. После него не было ничего.
ОЛИВЕРОС: Мы в том месте, где ты убил кабана. Ты проспал девять часов. У тебя ничего не сломано, но не поднимайся, полежи так до утра. Сейчас дам тебе воды. Твой конь пал, тебе же очень повезло: ты слетел кабану на шею, и он, падая, не придавил тебя. Ты потерял копье: я не смог его вытащить – ты вонзил его слишком глубоко.
ГАЛАОР: Я должен был это сделать. В тот день, когда мы вышли на охоту все вместе, мне нужно было скакать в гущу битвы без остановки, пусть без пользы, но надо было скакать без остановки, а я остановился. Я должен был все исправить, должен был снова пережить и страх, и ярость. Я думаю, что вернул свое доброе имя.
ОЛИВЕРОС: Для тебя в той битве главное то, что твоя лошадь остановилась? Ты понимаешь, к чему это могло привести?
ГАЛАОР: Дело не во мне. Есть законы рыцарства, которые нельзя нарушать. Они такие же старые, как законы природы, они старше, чем луна. Меня научили всему. Сам же я обладаю лишь свободой пустельги, которая складывает крылья, и ее перья, внутренности, глаза и кости камнем падают вниз. Только тот, кто рожден рабом, может что-то делать или от чего-то отказываться, исходя лишь из своих насущных потребностей.
ОЛИВЕРОС: Ты полагаешь, Галаор, что всегда будешь следовать тому, чему тебя научили?
ГАЛАОР: Нет ничего, что не предусмотрено в канонах рыцарства. Я чувствую, что Брунильда совсем близко, я должен ее найти…

УГО ИРИАРТ