August 12th, 2018

(no subject)

культура началась с фигового листка и кончается, когда фиговый листок отброшен. (Кристиан Фридрих Геббель)
- нам настойчиво пытаются довести, что когда настанет час сингулярности - фиговый листок будет ненужен: его заменят парниковые условия полного комфорта. Хотите стать счастливым животным:)?

чжурчжэни выступают в поход; китайская крепость обороняется (XII век)

...сейчас мы расскажем о завоевателях чжурчжэнях. Далеко на севере в области Хуанлунфу (- в нынешней китайской провинции Гирин. Чжурчжэньское царство Цзинь обосновалось на северо-востоке Китая. – germiones_muzh.) появился могущественный правитель Ваньянь Агуда. Он подчинил себе вождей многих племен и основал государство Великое Цзинь.
У Агуды было пять сыновей. Старшего звали Няньхань, второго — Лахань, третьего — Дахань, четвертого — Учжу, пятого — Цзэли. Должность первого министра занимал Халицян, военного наставника — Хамичи, главного советника — Хамиси. Войска возглавляли ханы — Няньмоху, Хуаньмоху, Темучин, Улибу и Валибо.
Владения Агуды были огромны. Но богатства Срединной равнины (- собственно Китая, которым правила династия Сун. – germiones_muzh.) не давали покоя алчному правителю, и он мечтал о захвате Сунской империи.
Однажды придворные доложили ему о прибытии военного наставника, и Агуда приказал позвать его.
— Желаю могущественному повелителю здравствовать десять тысяч лет и спешу сообщить радостную весть! — приветствовал Агуду военный наставник Хамичи, опускаясь перед ним на колени.
— Что за радостная весть у вас? — спросил Агуда.
— Я побывал на Срединной равнине, — доложил Хамичи. — Старый сунский император уступил престол сыну — Цинь-цзуну. Молодой император не заботится о государственных делах, во всем слушается продажных сановников, честных и преданных людей изгоняет. На пограничных заставах сейчас почти нет способных военачальников. Государь, если вы хотите завладеть Сунской империей, поднимайте войска в поход.
Обрадованный правитель распорядился в пятнадцатый день месяца (- полнолуние. – germiones_muzh.) устроить на ристалище большие военные состязания, чтобы избрать главного полководца для похода на Срединную равнину. О предстоящих состязаниях оповестили всех воинов и народ.
В назначенный день Агуда на колеснице прибыл на ристалище и занял место на возвышении в экзаменационном зале. Гражданские и военные чины представились правителю и встали рядами с правой и с левой стороны от него.
Перед экзаменационным залом возвышался железный дракон весом в тысячу цзиней (- от трехсот до пятисот кило. Цзинь весил по-разному. – germiones_muzh.), поставленный прежним правителем в память об установлении мира и спокойствия в государстве.
Агуда приказал глашатаям объявить:
— Любой силач, будь он из знатного рода или простолюдин, который сможет поднять дракона, получит титул чанпинского вана и будет назначен главным полководцем в Южном походе.
Почти все придворные, военачальники и простые воины хотели попытать счастья. Подойдет к дракону один и отступит: сил мало. Подойдет другой, поднатужится, — опять неудача. Подойдет третий, приналяжет — дракон только покачнется, и пристыженный претендент на высокий пост отходит в сторону.
— В древности Сян Юй сдвинул гору, У Цзы-сюй поднял треножник (- оба китайцы. Но китайский повествователь, конечно, незнает чжурчжэньских героев. – germiones_muzh.), — вздохнул Агуда, — так неужели в моем государстве не найдется богатыря, способного поднять тысячу цзиней?!
И вдруг перед ним как из-под земли вырос человек необычайного вида.
Его лицо —
Как уголь раскаленный,
Волос копна
Подобна туче черной,
Рот — круглый,
Лик — шарообразен,
Мочалкой бровь
Висит над глазом,
Широкогруд — и ростом в чжан
Непобедимый великан.

* * *
Быть может, в облике шакала
Цзиньган сошел на землю нашу?

(- Цзиньган – грозный защитник буддизма. – germiones_muzh.)
Быть может, зверь спустился с неба —
Из хищных тварей самый страшный?

Это был Учжу, четвертый сын Агуды. Он низко поклонился правителю и сказал:
— Я подниму дракона!
— Связать его и отрубить голову! — в ярости закричал старый правитель.
Стражники мгновенно схватили Учжу и скрутили веревками.
Дорогой читатель, как ты думаешь, почему Агуда, вместо того чтобы радоваться, так круто обошелся с сыном? А вот почему: Учжу хотя и вырос в государстве чжурчжэней, но преклонялся перед всем китайским. За это отец и невзлюбил его.
— Государь, сегодня каждый может показать свои способности! — вступился за Учжу военный наставник. — Почему же вы лишаете этого права родного сына? Это несправедливо!
— Он хвастун, и его надо наказать! — возразил Агуда. — Смотрите, сколько здесь силачей, и ни один из них не смог поднять дракона!
Но Хамичи стоял на своем:
— О человеке нельзя судить по одной наружности.
— Государь, разумнее все-таки позволить вашему сыну попытать счастья. Если он подымет дракона, пожалуйте ему высокую должность, и пусть идет завоевывать Срединную равнину. Одержит победу — для вас же будет великое счастье! Ну, а если он не подымет дракона, казните его. По крайней мере тогда уж никто не обвинит вас в несправедливости!
Агуда приказал отпустить Учжу и поставил ему условие: подымет дракона — получит должность главного полководца, не подымет — будет казнен за хвастовство.
Учжу поклонился правителю, вышел из зала и, обратившись лицом к небу, мысленно произнес молитву: «Если мне суждено пойти в поход на Срединную равнину и завоевать Поднебесную Сунов, пусть всемогущие духи помогут мне поднять этого железного дракона. Если же нет, то пусть я умру под мечом палача!»
Окончив молитву, он левой рукой подобрал полы одежды, правой — ухватил дракона за ногу и рывком поднял его над головой.
— Государь, ваш сын сдержал слово!
Старый правитель не скрывал своей радости, ликовали придворные, воины и народ криками выражали свое одобрение.
Учжу еще трижды поднял дракона. Потом отбросил его в сторону, поднялся в зал и опустился на колени перед отцом, дожидаясь его повелений.
Агуда пожаловал сыну титул чанпинского вана и звание командующего войсками. Он отдал в его подчинение все свои войска, выделил ему в помощь военного наставника, советников и военачальников.
В первый же счастливый день Учжу принес жертвы Знамени Жемчужных облаков (- еще в начале XX века знамени у монголов приносились человеческие жертвы! – germiones_muzh.), попрощался с правителем и во главе пятисоттысячного войска выступил в поход.
Через месяц армия чжурчжэней достигла границ Сунской империи. Первой преградой на ее пути встал город-крепость Луаньчжоу, который оборонял знаменитый сунский военачальник Лу Дэн, за ум и способности прозванный в народе Маленьким Чжугэ (- от полководца Чжугэ Ляна, прославившегося в III в. – germiones_muzh.). Под его командованием находилось пять тысяч воинов.
Однажды, когда Лу Дэн занимался делами в окружном управлении, к нему примчался разведчик:
— Беда, господин! Цзиньский полководец Ваньянь Учжу с несметным войском вторгся в наш округ и сейчас находится в ста ли от города (- 50 километров. – germiones_muzh.).
Лу Дэн встревожился. Он дал разведчику в награду слиток серебра и снова послал в разведку.
Затем было отдано распоряжение переселить в город всех жителей из окрестностей, а дома их сжечь. Военачальники получили приказ усилить охрану городских стен. Чиновники по казенным ценам скупили в лавках все глиняные кувшины и чаны. К ним сделали деревянные крышки и поставили по одному на каждом отрезке стены между башнями. Войско было разделено на пять отрядов, и каждый из них должен был оборонять свой участок. На каждом участке соорудили по три очага.
Населению роздали тысячу деревянных ведер для сбора нечистот. Их кипятили вместе с ядовитым зельем и сливали в расставленные на городской стене чаны, чтобы потом выплескивать на головы атакующих.
Речной шлюз закрыли, а перед ним в воде расставили сеть с железными крючьями.
По внешней кромке стены на ночь тоже растягивалась сеть с крючьями, чтобы вражеские воины под покровом темноты не могли незаметно взобраться на стену.
Как только все приготовления были окончены, Лу Дэн написал срочное донесение и отправил гонца в столицу с просьбой о помощи.
Он был очень встревожен, так как понимал, что если падет Луаньчжоу, то и Кайфын трудно будет удержать.
Кроме того, Лу Дэн отправил еще два письма такого же содержания: одно — Хань Ши-чжуну, начальнику заставы Лянлангуань, и другое — Чжан Шу-е, правителю области Хэцзянь — на тот случай, если войска из столицы придут слишком поздно.
Лу Дэн возглавил оборону — даже ночью не покидал он городских стен.
Поистине:
Необходимо вырыть западню,
Чтоб тигра и пантеру одолеть,
А чтобы злого изловить дракона,
На небесах расставить нужно сеть.

Между тем войско Учжу двигалось грозным и неудержимым потоком. Неподалеку от города оно по сигналу из пушки остановилось и начало располагаться лагерем. С городской стены Лу Дэн наблюдал за врагами.
Причудливые белые туманы,
Дивя людей, в лазурь небес поплыли,
Потом земля покрылась пеленою
Непроницаемой зловещей пыли.
Все слышат гром тревожный барабанов,
Мир оглушая, гонги прогремели,
Доносится из лагеря чжурчжэней
Нестройный шум и звук степной свирели.
На тысячах дорог юго-востока
Взметнулась пыль седыми облаками,
Здесь — копья, топоры, мечи, секиры
И палицы с шакальими клыками!
Гудят северо-запада дороги,
Идут войска несметною толпою,
Здесь — молоты, трезубцы, алебарды
И посохи с тигровой головою…

* * *
Вдруг… синее
Явилось существо,
Багрово-красны
Волосы его,
Клык изо рта
Торчит, как острый нож,
Ни на кого на свете
Не похож!
Вот, обойдя войска
Со всех сторон,
Пригладив брови,
Поднял веки он,
Зрачки расширил,
Как степной орел,
О, как он страшен,
Безобразен, зол!..

* * *
Люди закованы в латы,
Шлемы над их глазами,
За спинами — словно крылья —
Трепещут хвосты фазаньи.
Радугой согнуты луки,
Послушные только сильным,
Острые стрелы в колчанах
Подобны перьям гусиным.
С грив лошадей свисают
Парчовые покрывала,
Тьма знамен разноцветных —
Синих, белых и алых…

* * *
Вооруженные орды
Движутся днями, ночами
С трезубцами боевыми,
С копьями и мечами…
Все в пыли потонуло,
Слившись в потоке смрадном,
Небо, кипя, как лава,
Дышит смертельным ядом!

* * *
Этим утром чжурчжэни
Пошли на китайцев войною;
Всюду — копья с мечами,
Пыль взметнулась подобно лавине.
Устрашают людей
Колесницами, флейтой степною,
Сколько угнанных плачет
На далекой, постылой чужбине!
Стонут души умерших,
Скорбно небо над полем сраженья,
Заливаясь слезами,
Мать навеки прощается с сыном.
Справедливости, чести
И знать не знавали чжурчжэни, —
Словно с неба свалились
На горе страдальцам невинным!

При виде столь грозной силы защитников города охватил страх. Некоторые военачальники предлагали воспользоваться удобным моментом: пока враги не успели отдохнуть после похода, выйти в поле и вступить в бой.
— Чжурчжэни еще не знали поражений, и боевой дух у них высок, — ответил Лу Дэн. — Нам надо обороняться и ждать подмоги.
Никто не посмел ему возражать.
А в это время Учжу, удобно расположившись в просторном шатре из воловьих шкур, спрашивал военного наставника:
— Кто обороняет Луаньчжоу?
— Лу Дэн по прозвищу Маленький Чжугэ. Очень искусный полководец.
— Он честный человек или взяточник?
— Один из самых преданных сановников Сунской династии!
— Придется мне самому на него взглянуть! — сказал Учжу.
По его приказу пятидесятитысячное войско с барабанным боем выступило из лагеря и подошло к городским стенам.
Лу Дэн немедленно распорядился:
— Стойко держите оборону, а я поеду на переговоры!
Ворота распахнулись, опустился подъемный мост, и Лу Дэн появился перед неприятельским строем. Он поднял голову и сразу увидел Учжу.
Шлем боевой на его голове
Украшен бивнем слона,
Золотом блещет кольчуга на нем,
Грудь защищает броня.
Два изумрудных павлиньих хвоста —
Лишь ветерок набежал —
Ожили вдруг, засияли на солнце,
Над головою дрожа…
С плеч ниспадает
Пленяющий взгляд
Шелковый красный халат!
Смотрят зловеще драконы, цилини

(- цилинь – чудесный единорог. – germiones_muzh.)
С непробиваемых лат.
Конь его мечет копытом огонь —
Это не конь, а дракон,
Феникс на острой секире сияет
Золотом и серебром.
Истинно: это — восставший из гор
Ринулся в бой исполин!
Истинно: витязь — могучий и грозный —
Вышел из адских глубин!

— Эй, пришелец! — крикнул Учжу. — Ты не Лу Дэн?
— Лу Дэн! — ответил знаменитый военачальник.
Учжу оглядел своего противника:
Шлем из темно-красной меди
Защищает полководца,
Ослепительно сияют
Золотой кольчуги кольца.
Ярки — словно звезды в небе —
Стрелы в кожаном колчане,
Полумесяцем изогнут
Лук, висящий за плечами.
Сколько мощи в этом теле!
Сколько духа в сердце рьяном!
Нет такого, кто б назвался
Этому герою равным!
Нет такого, чьи б таланты
Были столь же всемогущи, —
Он — храбрейший из храбрейших
Среди живших и живущих!

«Действительно, необычные люди живут на Срединной равнине!» — подумал Учжу, а вслух сказал:
— Полководец Лу! Я привел с собой пятисоттысячное войско и намерен завоевать Поднебесную. Луаньчжоу — первая крепость на моем пути. Мне известно, что вы храбрый воин, но я предлагаю вам сдаться, чтобы избежать кровопролития. Если вы примете мое предложение — получите титул вана!
— Ты кто такой? Назови сперва свое имя! — крикнул Лу Дэн.
— Я четвертый сын правителя Великого Цзинь — чанпинский ван, главнокомандующий войсками Южного похода Ваньянь Учжу!
— Довольно болтать вздор! Ваши земли на севере, наши — на юге, и между ними установлена граница! Гуманность и добродетели моего государя распространяются на всю Поднебесную, а ты, позабыв о совести, поднял против него оружие! На что это похоже?
— Вы не правы, полководец! — возразил Учжу. — Издревле говорят, что Поднебесная не может быть собственностью одного человека. Лишь тот может ею управлять, кто этого достоин! А сунский император бесчинствует, изгоняет людей честных, а на их место назначает коварных и продажных. Он возводит дворцы, а народ стонет от тягот. Небо гневается! Мой государь поднял войско, чтобы восстановить справедливость, чтобы спасти ваш народ от бедствий! Послушайтесь меня, сдавайтесь, и должность сохранится за вами! Не хотите слушать доброго совета — пеняйте на себя: разгорится пожар, и в огне погибнут и простые камни, и драгоценная яшма!
— Прекрати безумные речи, подлый варвар! — Лу Дэн с копьем наперевес бросился к Учжу. Тот отбил удар секирой и сам сделал выпад. После нескольких схваток Лу Дэн обратился в бегство. Учжу его преследовал.
— Воины на стене, стреляйте! — крикнул Лу Дэн.
Едва раздался этот возглас, как Учжу повернул назад.
Опустился подъемный мост, Лу Дэн въехал в город, созвал военачальников и предупредил:
— Учжу силен, будьте осторожны!
Между тем Учжу с войском возвратился в лагерь.
— Почему вы не догнали Лу Дэна и не схватили его? — спросил военный наставник.
— Лу Дэн выехал один, но где-то поблизости у него была засада. Можно было угодить в ловушку!
— Тоже верно, — согласился Хамичи.
Наутро Учжу снова явился к городским воротам и стал вызывать на бой. Из города никто не выходил.
Так продолжалось полмесяца. Учжу начал беспокоиться. Он приказал Уголуну и Угоху соорудить штурмовые лестницы и послал хана Темучина с пятью тысячами воинов на первый приступ.
С помощью лестниц воины преодолели ров и полезли на стену. Они уже почти добрались до самого верха, а на стене не было заметно никакого движения.
«Наверное, Лу Дэн сбежал! — подумал Учжу. — Иначе, почему не видно стражи?»
Вдруг прогремел пушечный выстрел, и на головы атакующих полились нечистоты. Воины срывались с лестниц и умирали, корчась в страшных муках. А оборонявшиеся крюками подхватили лестницы и втащили их на стену.
— Почему наши воины умирают, как только упадут на землю? — с недоумением спрашивал Учжу у военного наставника.
— Потому что их обливают ядовитой жижей! — ответил Хамичи.
Учжу пришлось собрать войско и возвратиться в лагерь, а Лу Дэн приказал отрубить головы убитым врагам, уничтожить захваченные штурмовые лестницы и пополнить запасы ядовитой жижи (- вот это первым делом. Все в ватерклозет! Всё для фронта, всё для победы!! – germiones_muzh.).
Тем временем Учжу вызвал на совет военного наставника и сказал ему:
— Днем идти на приступ бесполезно — от ядовитой жижи никуда не укроешься. Надо предпринять ночное нападение.
В сумерки войска подошли к городу, перешли городской ров и полезли на стену. Наверху не видно было ни одного факела, и Учжу в душе радовался.
— Ну, теперь Луаньчжоу наш! — говорил он военному наставнику.
Но не успел он это сказать, как на стене вспыхнули факелы. Стало светло, как днем. Сверху в ров полетели отрубленные головы чжурчжэней.
При виде этой картины из глаз Учжу покатились слезы.
— Как они сумели перебить и этих воинов? — в отчаянии восклицал он, обращаясь к военному наставнику. Но даже мудрый Хамичи растерянно разводил руками.
Оказывается, на стене была расставлена увешанная крючьями сеть. Воины чжурчжэней, взобравшись на стену, в темноте запутались в ней и были перебиты.
Как тут было не расстроиться Учжу, если он погубил множество воинов и за сорок дней осады не добился ни малейшего успеха?!
Приближенные с трудом уговорили его вернуться в лагерь. Чтобы отвлечь Учжу от невеселых дум, Хамичи предложил ему осмотреть окрестности и заодно поохотиться. Учжу согласился.
Они взяли с собой охотничьих собак и соколов и в сопровождении небольшого отряда воинов отправились в горы. Вдруг неподалеку среди зарослей что-то мелькнуло.
— В этом лесу прячется лазутчик! — воскликнул Хамичи.
По его приказу воины окружили лес и вскоре привели к Учжу человека.
— Ты чей лазутчик? Отвечай! — грозно крикнул Учжу. — И не пытайся врать — не то не сносить тебе головы!
Не в связи ли с этим случаем появилось на свет стихотворное изречение:
Лишившись носа, человек,
Имеющий большое званье,
Сочувствия не заслужил
И был достоин осмеянья.
А полководец, долг храня,
Смерть выбрал — но не пораженье:
То было честно и — увы! —
Достойно скорби, сожаленья!

Если вы не знаете, что ответил пленник, то прочтите следующую главу…

ЦЯНЬ ЦАЙ. СКАЗАНИЕ О ЮЭ ФЭЕ

(no subject)

известный своим ответом на пощечину ("это для меня. А теперь дайте что-нибудь моим беднякам!") аббат Ланге де Жержи в режиме благотворительности пиздил с богатых столов, где бывал в гостях, серебряные вилки. - Один раз и целево я могу понять подобную акцию; но как метод считаю конченым чмошничеством. Вот с таких, сука, аббатов и начинаются революции!

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ? (Германия, 1932). XXXV серия

ПИННЕБЕРГ ПОД АРЕСТОМ. ЯХМАНУ МЕРЕЩАТСЯ ПРИЗРАКИ. РОМ БЕЗ ЧАЮ
вечер, чудесный светлый вечер — конец весны, начало лета. Пиннеберг закончил свой трудовой день, он выходит из магазина Манделя, он прощается с сослуживцами: «До завтра!» — и рысцой до дому.
Но тут на его плечо ложится чья-то рука.
— Пиннеберг, вы арестованы!
— Да ну? — ни чуточки не испугавшись, говорит Пиннеберг. — Неужели? Ах, это вы, господин Яхман! Сколько лет, сколько зим!
— Сразу видать спокойную совесть, — меланхолически замечает Яхман (- любовник матери Пиннеберга и шулер, держит с ней на пару шалман. – germiones_muzh.). — Даже не вздрогнул. Господи! Хорошо быть молодым! Завидую!
— Полегче насчет зависти, господин Яхман, — говорит Пиннеберг. — Вы бы не выдержали и трех дней в моей шкуре. У Манделя…
— При чем тут Мандель? Хотел бы я, чтобы у меня было ваше место! Как-никак, это что-то прочное, солидное, — говорит печальный Яхман, медленно вышагивая рядом с Пиннебергом. — Все теперь так грустно. Ну да ладно. Как поживает супруга, молодожен?
— Жена здорова, — отвечает Пиннеберг. — У нас теперь мальчик.
— О господи! В самом деле? — Яхман крайне изумлен. — Мальчик! Ишь как быстро у вас это получилось. Неужели вы можете позволить себе ребенка? Завидую!
— Позволить-то как раз не можем, — отвечает Пиннеберг. — Но если б только это решало дело, тогда бы наш брат вообще не обзаводился детьми. А теперь уж деваться некуда.
— Верно, — говорит Яхман, а сам определенно пропустил все мимо ушей. — Постойте-ка, Пиннеберг, постойте! Вот книжный магазин, посмотрим, что тут на витрине…
— Зачем?.. — недоуменно спрашивает Пиннеберг.
— Весьма поучительная книга! — нарочито громко произносит Яхман. — Узнал из нее кучу интересного. — И шепчет: — Взгляните налево. Только незаметно, совсем незаметно.
— Зачем?.. — снова спрашивает Пиннеберг, и поведение Яхмана начинает казаться ему очень загадочным, а сам Яхман — очень изменившимся. — Что я там увижу?
— Видите того толстого седого старикана в очках, со всклокоченной бородой?
— Ну, вижу, — отвечает Пиннеберг. — Вон он идет.
— Вот и отлично, — говорит Яхман. — Не спускайте с него! глаз. Разговаривайте со мной как ни в чем не бывало. Только не называйте имен, а тем более — мое имя. Рассказывайте что-нибудь!
«Что случилось? — проносится в голове Пиннеберга. — Что ему надо? И о матери ни слова не сказал».
— Да говорите же что-нибудь, — наседает Яхман. — Рассказывайте! Ведь это просто нелепо: идут двое рядом и молчат. Это бросается в глаза.
«Бросается в глаза? — недоумевает Пиннеберг. — Кому?»— И вслух:
— Отличная стоит погода, вы согласны, господин… И едва не назвал его по имени.
— Поосторожнее, брат, — шепчет Яхман, и нарочито громко: — Да, погода и вправду хоть куда.
— Но дождичек все же не повредит, — продолжает Пиннеберг, задумчиво рассматривая спину седого господина, идущего на три шага впереди них. — Суховато все-таки.
— Да, дождичек не повредит, — сразу же соглашается Яхман. — Только не в воскресенье, как по-вашему?
— Нет, конечно, нет! — отвечает Пиннеберг. — Только не в воскресенье!
И тут он чувствует, что иссяк, решительно иссяк. В голову ничего не приходит. Он искоса взглядывает на Яхмана и замечает, что тот уже не пышет здоровьем, как прежде. И еще он замечает, что Яхман тоже напряженно вглядывается в спину седого господина, идущего перед ними.
— О боже, да говорите же что-нибудь, Пиннеберг, — нервничает Яхман. — Ведь есть же у вас что рассказать. Когда я встречаю знакомого, с которым не виделся полгода, у меня всегда находится что рассказать.
— А сейчас вы сами назвали меня по имени, — констатирует Пиннеберг. — Но куда, собственно, мы идем?
— К вам, куда же еще? Я иду вместе с вами.
— Тогда нам нужно было свернуть налево, — замечает Пиннеберг. — Я живу теперь в Альт-Моабите.
— Ну, так чего же вы не свернули? — сердится Яхман.
— Я думал, нам нужно идти за тем седым господином…
— Ах ты, боже мой! — говорит Яхман. — Неужто до вас еще не дошло?
— Нет, — признается Пиннеберг.
— Так вот, идите в точности так, как если бы вы шли домой. После я вам все объясню, а пока разговаривайте со мной.
— Тогда нам опять налево, — замечает Пиннеберг.
— Ну и прекрасно, ну и идите себе налево, — сердится Яхман. — Как поживает ваша супруга?
— У нас родился мальчик, — в отчаянии говорит Пиннеберг. — Жена здорова. Не могли бы вы мне объяснить, что, собственно, произошло, господин Яхман? Я чувствую себя болваном.
— О господи, надо ж было назвать мое имя! — кипятится Яхман. — Теперь он наверняка пойдет за нами. Вы уж теперь хоть не оглядывайтесь, милейший!
Пиннеберг — ни звука, Яхман после вспышки — тоже ни звука. Они проходят квартал, затем, свернув за угол, — еще квартал, переходят улицу — и вот они на пути, которым Пиннеберг всегда ходит домой.
В светофоре красный свет, придется подождать.
— Вы еще видите его? — тревожно спрашивает Яхман.
— Но ведь вы же не велели… Нет, я его больше не вижу. Он еще раньше прошел прямо.
— Ах так! — произносит Яхман, и в голосе его слышится облегчение. — Стало быть, я опять ошибся. Порою мне мерещатся призраки.
— Так не объясните ли вы мне, господин Яхман…— начинает Пиннеберг.
— Нет. То есть объясню, но потом. Сейчас мы идем к вам. К вашей супруге. Вы говорите, у вас мальчик? Или девочка? Прекрасно! Великолепно! Все прошло благополучно? Ну, разумеется. Такая женщина! Видите ли, Пиннеберг, я никогда не мог понять, каким образом ваша мамаша схлопотала себе сына. Тут была явная оплошка со стороны провидения, не только фабрики резиновых изделий. Простите, ради бога. Ведь вы меня знаете. Где тут поблизости цветочный магазин? Ведь мы пройдем мимо какого-нибудь цветочного магазина? А может, ваша супруга предпочитает конфеты?
— Это совершенно излишне, господин Яхман…
— Я сам знаю, сам решаю, что лишне, а что не лишне, молодой человек. — О, как он сразу взыграл, этот Яхман! — Цветы и пралине? Против этого не устоит ни одно женское сердце. Правда, ваша мамаша устоит, ну да что о ней толковать, она — особый случай! Итак, цветы и конфеты. Постойте, я сейчас.
— Только не надо…
Но Яхман уже скрылся в кондитерской. Две минуты спустя он выскакивает оттуда:
— Вы хоть имеете представление, какие конфеты любит супруга? Как насчет пьяных вишен?
— Об алкоголе не может быть и речи, господин Яхман, — укоризненно говорит Пиннеберг. — Ведь она еще кормит.
— Ах да, она кормит. Ну, разумеется. А собственно, что значит — она кормит? Ах да, она кормит ребенка. Ну, разумеется! И в таком случае нельзя есть пьяных вишен? Вот не знал! Да, нелегко жить на свете, доложу я вам.
Дотолковавшись до сути, он снова скрывается в кондитерской и немного погодя возвращается, обремененный большущим пакетом.
— Господин Яхман! — с тревогой произносит Пиннеберг. — Так много? Право, не знаю, как примет все это жена…
— А почему? Никто не заставит ее съесть все зараз. Это потому только, что я не знаю ее вкуса. Столько разных сортов. Ну, а теперь глядите, как бы не пропустить цветочный магазин…
— Нет, уж это вы оставьте, господин Яхман. Это уж чересчур.
— Чересчур? Нет, вы только послушайте, что говорит этот молодой человек! Да знаете ли вы вообще, что такое чересчур?
— То, что вы собираетесь поднести цветы моей жене!
— Не-ет, молодой человек. Чур на одного, а через чур — ни для кого — вот это действительно чересчур. На этот счет существует анекдот, только вам я его рассказывать не стану, у вас нет вкуса к подобным вещам. А вот и магазин…
Яхман останавливается, что-то соображая.
— Понимаете, очень уж не хочется подносить вашей супруге этакие гильотинированные цветочные трупы — лучше уж взять цветы в горшке. Это более подходит для молодой женщины. Она все такая же белокурая?
— Господин Яхман, прошу вас!..
Но Яхман уже исчез. Проходит порядочно времени, и вот он появляется вновь.
— Вот такой магазин, господин Пиннеберг, как раз подошел бы вашей супруге. Надо бы ей это устроить. Где-нибудь в хорошем районе, где эти идолы ценят, когда их обслуживает такая красавица.
Пиннеберг не знает, куда деваться от смущения.
— Ну, господин Яхман, что моя жена красавица, это уж вы того…
— Не порите чушь, Пиннеберг, говорите лишь о том, в чем, сколько-нибудь смыслите! Впрочем, не уверен, смыслите ли вы в чем-нибудь вообще. Красота!.. Вы небось думаете о красотках кино — лица размалеванные, а душою жадные дуры.
— Целую вечность не был в кино, — грустно говорит Пиннеберг.
— Но почему же? В кино надо ходить регулярно — хоть каждый вечер, сколько душа выдержит. Это придает уверенность в себе: сам черт мне не брат, другие в тысячу раз глупее… Так, стало быть, идем в кино. Незамедлительно! Сегодня же вечером! А что сейчас идет? Прочитаем на первой же афише…
— Но ведь первым делом, — ухмыляется Пиннеберг, — вы хотели купить жене цветочный магазин?
— Ну, конечно… А вы знаете, это блестящая идея. Это было бы выгодное помещение капитала. Но только…— Яхман тяжко вздыхает, перекладывает в одну руку два цветочных горшка и пакет с конфетами, а освободившейся берет Пиннеберга под локоть. — Но только ничего-то у нас не выйдет, юноша. Мои дела сейчас дрянь…
— Ну, так и нечего опустошать ради нас магазины! — возмущается Пиннеберг.
— Ах, не говорите ерунды! Не о деньгах речь. Денег у меня — вагон. Пока что. И все же мои дела сейчас дрянь. В другом разрезе. Ну да мы еще поговорим об этом. Я все расскажу вам, вам и вашей Овечке. А сейчас скажу только…— Он совсем близко наклоняется к Пиннебергу и шепчет: — Ваша мамаша — стерва.
— Я всегда это знал, — с невозмутимым спокойствием говорит Пиннеберг.
— Ах, вы все понимаете не так, — говорит Яхман и высвобождает руку. — Да, стерва, настоящая скотина, но при всем том — замечательная женщина… Нет, с цветочным магазином пока что не выгорит…
— Из-за того старикана со всклокоченной бородой? — высказывает предположение Пиннеберг.
— Что? Какой старикан?.. Ну что вы, Пиннеберг, — смеется Яхман, — это я вас разыгрывал. Неужели до вас еще не дошло?
— Э, нет, — отвечает Пиннеберг. — Так я вам и поверил!
— Ну ладно. После сами увидите. А в кино мы сегодня вечером пойдем. Впрочем, нет, сегодня вечером не выйдет, сегодня лучше поужинаем дома. Что у вас сегодня на ужин?
— Жареная картошка, — заявляет Пиннеберг. — И копченая селедка,
— А пить что будем?
— Чай. — отвечает Пиннеберг.
— С ромом?
— Жена в рот не берет спиртного!
— Правильно! Она кормит. Вот она — супружеская жизнь. Жена в рот не берет спиртного. Значит, я тоже в рот не беру спиртного. Эх вы, бедняга!
— Но я совсем не люблю ром к чаю.
— Вы просто внушили себе это потому, что женаты. Будь вы холостяком, еще как бы любили, все это знамения супружеской жизни. Ах, только не говорите мне, что я не был женат и ничего в этом не понимаю. Я все прекрасно понимаю. Когда я жил с какой-нибудь женщиной и у меня начинались такие знамения, как ром без чаю…
— Ром без чаю…— серьезно повторяет Пиннеберг. Но Яхман ничего не замечает:
— …Да, вот именно, — тогда я порывал с ней, порывал бесповоротно, как бы тяжело мне ни было… Так, стало быть, жареная картошка с кильками…
— С селедкой.
— Ага, селедка с чаем. Знаете что, Пиннеберг, я на минутку заскочу в магазин. Но уж это в последний раз, честное слово… И Яхман исчезает в гастрономическом магазине. Когда он появляется вновь, Пиннеберг весьма твердо говорит:
— А теперь вот что я вам скажу, господин Яхман…
— Да? — отзывается тот. — Между прочим, ничего с вами не случится, если вы возьмете у меня пакет.
— Давайте. Так вот, нашему Малышу всего-навсего три месяца; Он еще ничего не видит, ничего не слышит, ни во что не играет…
— К чему вы мне это рассказываете?
— К тому, что если вас вдруг осенит зайти в игрушечный магазин и купить моему сыну мишку или железную дорогу, то вы меня больше у дверей не застанете!
— Игрушечный магазин, — произносит Яхман мечтательно. — Мишка… Железная дорога… Послушать только, как выговаривает это папаша! А мы пройдем мимо игрушечного магазина?
На Пиннеберга нападает смех.
— Я бегу, господин Яхман, — говорит он.
— Вы и впрямь чудак человек, Пиннеберг, — со вздохом говорит Яхман. — Ведь я в некотором роде ваш отец…

ХАНС ФАЛЛАДА