July 23rd, 2018

клятва игрока - и воля халифа (IX век)

...вот что рассказал мне Абу Мухаммад Яхья ибн Мухаммад ибн Сулайман со слов Абу Джафара ибн Хамдуна со слов Абу Мухаммада Абдаллаха ибн Ахмада ибн Хамдуна:

— Я поклялся Аллаху, — сказал этот последний, — никогда не сохранять деньги, которые я выиграю, и тратить все, что попадет мне в руки таким путем, на свечи, на вино или на певиц. И вот однажды, играя в нарды с аль-Мутадидом (- халиф из династии Аббасидов. 857 — 902. - germiones_muzh.), я выиграл у него семьдесят тысяч дирхемов. Прежде чем приказать выплатить мне эти деньги, аль-Мутадид встал на послеполуденную молитву, которую он предварял долгим поклоном, поглощавшим все его внимание. А я совершил обычный обряд послеполуденной молитвы, сел и погрузился в размышления, сожалея о своей клятве и говоря себе: “Сколько же воска и вина придется мне купить на эти семьдесят тысяч дирхемов, и скольким певицам придется заплатить? Зачем дал я такую опрометчивую клятву? Если бы я не поклялся, то мог бы сейчас на эти деньги купить поместье. А теперь я поклялся развестись с моими женами, отпустить на волю моих рабов и отдать все мое имущество на нужды благотворительности, если я не растрачу все эти деньги”.

Но пока я был погружен в свои мысли, аль-Мутадид незаметно наблюдал за мной. Окончив свой поклон, он воскликнул: “Хвала Аллаху! — и затем, обратившись ко мне, спросил: — Абу Абдаллах, о чем ты думаешь?” — “Я думаю хорошую думу, мой господин”, — ответил я.

Он стал заклинать меня своей жизнью сказать ему правду, что я и сделал.

Тогда он спросил меня: “Неужели ты действительно думал, что я намерен дать тебе семьдесят тысяч дирхемов за игру?” — “А ты, что же, собирался меня обмануть?” — спросил я. “Да, — ответил он. — Я обманул тебя. Вставай и больше об этом не думай”.

И он приступил к молитве. А меня охватила еще большая досада, чем в первый раз, потому что я сожалел о потере денег и корил себя за то, что сказал ему правду.

Окончив молитву, аль-Мутадид сел и сказал мне: “Абу Абдаллах, заклинаю тебя моей жизнью, открой мне, о чем ты теперь думаешь”. И мне не оставалось ничего другого, как признаться.

Тогда он сказал: “Что касается долга за игру — ты его не получишь, я обманул тебя, но я подарю тебе другие семьдесят тысяч дирхемов. Не будет на мне греха за это, а ты можешь принять их без угрызений совести. Так ты будешь освобожден от своей клятвы и сможешь, взяв эти деньги, законно купить на них поместье”.

Я поцеловал ему руку, а он велел принести деньги и передал их мне...

АБУ АЛИ АЛЬ-МУХАССИН АТ-ТАНУХИ (940 - 994. потомственный судья). ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

(no subject)

в бесконечном странствии по горам и степи одиночество - самый верный твой спутник. Но не каждому хватает его. Поэтому так дорог каждый товарищ... - Но каждый - по-разному, хоть цену неназывают вслух (учат великая Степь и высокие Горы всему давать свою цену, все мерить по-своему, и за всё отвечать самому). И где еще понять несравнимую единственность Бога - как не в пустыне?

с кого начинается страна? - Друг

в золотой век древних богатырей, когда по всей земле свободно кочевали звери, птицы и люди, была, говорят, на востоке страна Бумба, страна бессмертия.
В этой стране вечной жизни обитали люди-великаны. Тот, кто там родился, после двадцати пяти лет уже не старился, навсегда оставаясь двадцатипятилетним. Пришельцы же из других стран, если им было более двадцати пяти лет, навсегда оставались в том возрасте, в каком они пришли в страну Бумбу.
Люди жили дружно, сообща владели всем добром, ничего не деля на «мое» и «твое». Их число достигало ста миллионов, и размещались они на пространстве, через которое быстрокрылая птица могла бы перелететь только за сто лет.
Если вы спросите: «Кто защищал страну Бумбу от многочисленных врагов, завистливых и алчных?» — ответим так: «Надежной защитой страны Бумбы, ее оплотом и крепостью были шесть тысяч двенадцать богатырей-исполинов, которые забывали в сражениях слово «назад» и повторяли в сражениях слово «вперед». (- в дружину князя Бумбы Джангара входили 12 богатырей. Интерпретатор не выделяет их из общего числа воинов, которое называлось по-разному, но небыло несметным - несколько тысяч. - germiones_muzh.)
Если же вы спросите: «Кто был повелителем Бумбы, страны бессмертия?» — ответим так: «Повелителем страны Бумбы и ее шести тысяч двенадцати богатырей был славный витязь Джангар, одинокий на этой земле сирота».
Когда Джангару было три года, на страну его отца, хана Узюнга, напали свирепые враги — шулмусы. Эти шулмусы походили на людей, но вместо одной головы у каждого из них было семьдесят голов, а вместо двух рук — семьдесят рук. Над ними ханствовал свирепый Шара Гюргю, поработитель семи надземных держав и повелитель семи подземных держав.
Умертвили шулмусы родителей Джангара, угнали их скот четырех родов и, заковав в цепи, толстые, как колеса телеги, подданных хана Узюнга, загнали народ на горько-соленые земли, к ядовитым рекам.
Сел сиротка Джангар на двухгодовалого рыжего жеребенка и ускакал куда глаза глядят. Скакал он семью семь — сорок девять дней и увидел гору, синюю, как туча, а у подножия горы — золотисто-желтую кибитку. Это была ставка старейшего из людей, могущественного хана Менген Шикширги, который родился восемьсот лет назад.
Увидав на усталом жеребенке-двухлетке трехгодовалого мальчика, жена Шикширги, мудрая волшебница Зандан-Герел, сказала мужу:
— Возьмем этого мальчугана в дом, пусть он будет другом-побратимом нашему сыну Хонгору.
Не сказал Шикширги «да», не сказал «нет», и Джангар был принят в его дом и стал другом-побратимом маленькому Хонгору.
Прошло два года. Однажды сказала Зандан-Герел своему мужу:
— Мы приняли в дом не простого мальчика. Силою волшебства я узнала, что Джангар — единственный из людей, рож¬денных стать повелителем Бумбы, страны бессмертия.
Услыхав эти слова, Шикширги обнажил свой меч и выбежал на двор, где Джангар и Хонгор играли в бабки. Шикширги занес уже над сироткой свой семидесятисаженный меч, но Хонгор припал к ногам отца, закричав: «Отец, убивая Джангара, убиваете меня!»
Посмотрел Шикширги на сына и медленно опустил свой меч.
Так Хонгор спас Джангара в первый раз.
Стал Шикширги раздумывать, как бы похитрей уничтожить Джангара, и так он решил:
«Прикажу я Джангару угнать сорокатысячный табун соловых коней ясновидца Алтана Цеджи. Как небесный свод, огромен ясеневый лук Алтана Цеджи, как слюна змеи, ядовиты его стрелы, — найдет от них гибель этот юнец!»
Сел Джангар на своего рыжего жеребенка и помчался на восток — к владениям Алтана Цеджи. Поскакал жеребенок так быстро, будто брезговал черной землей; поскакал жеребенок так быстро, будто пугался собственной тени. Через сорок и девять дней Джангар, взобравшись на вершину горы, увидел сорокатысячный табун соловых коней. Целые косяки резвились на зеленом шелке травы, а между ними, омывая гладкие камни, текли чистые воды нагорных ключей.
Закричал Джангар голосом дикой пустыни, закричал Джангар голосом великой лесной чащи, закричал так, что у оглохшего тигра лопнул желчный пузырь. Кони, перепугавшись, сбились в кучу, и Джангар погнал их перед собой.
Увидел его из своей башни ясновидец Алтан Цеджи и сказал:
— Это, наверно, юный витязь Джангар, которому исполнилось пять лет. Если бы он прибыл сюда через два года, семилетним, то он бы меня победил, но теперь должен победить я.
С этими словами сел Алтан Цеджи на коня, держа в руках свой прославленный ясеневый лук. Через четыре дня Алтан Цеджи догнал Джангара. Прянула ядовитая стрела, полетела, взвизгнула и со свистом вошла в лопатку юного всадника. Мальчик припал вбеспамятстве к мягкой рыжей гриве жеребенка. Поскакал жеребенок так быстро, что дыхание его надвое делило траву, и на другое утро свалил свою ношу около ставки Шикширги. Рассердился Шикширги.
— Изрубите это отродье Узюнга, искрошите его кости! — так приказал он жене, а сам поспешил навстречу угнанному табуну.
Когда же ханша Зандан-Герел собралась убить раненого приемыша, Хонгор бросился к ногам матери.
— Мать, убейте и меня с Джангаром! — закричал он. — А не хотите убить меня — переступите три раза через Джангара, и стрела сама выпадет из его лопатки!
Переступила мудрая волшебница Зандан-Герел трижды через Джангара, и сама собою стрела вышла из его лопатки. Сразу же Джангар был исцелен.
Так Хонгор спас Джангара во второй раз.
Запели мальчики песню дружбы, сели на своих коней и отправились на поиски Шикширги. И нашли его как раз тогда, когда он лежал связанный путами, а его коня уводил ясновидец Алтан Цеджи. Заметив мальчиков, Алтая Цеджи сказал: Ну, ежели Джангар и Хонгор побратались, справиться с ними никто не сумеет. Надо сдаваться.
Слез он с коня, развязал Шикширги и, когда мальчики приблизились к ним, произнес такие слова:
— Слушайте, Хонгор и Шикширги! Вам и мне, и другим богатырям, и всем племенам нашим нужно стать подданными витязя Джангара, повелителя Бумбы, страны бессмертия…

СЕМЕН ЛИПКИН (1911 - 2003. переводчик). "ПРИКЛЮЧЕНИЯ БОГАТЫРЯ ШОВШУРА, ПРОЗВАННОГО ЛОТОСОМ" - по мотивам калмыцкого эпоса "ДЖАНГАР"

БЬЁРНСТЬЕРНЕ БЬЁРНСОН (1832 - 1910. норвежец)

ОПАСНОЕ СВАТОВСТВО

когда Аслауга заневестилась, не стало в Хусебю покоя, ибо самые лихие парни дрались и колотили друг друга чуть не каждую ночь. Хуже всего бывало в ночь субботнюю, и старый Кнут Хусебю ложился в кожаных штанах, ставя березовую дубинку возле кровати.
«Я девку вырастил, мне ее и оберегать», — говорил хозяин хутора Хусебю. (- вот это крутой фадер! Кожаные штаны – чтоб непорвались и кровью незапачкать. – germiones_muzh.)
Тур Несет был всего-навсего сыном издольщика (- арендатора, платящего частью урожая. Своей земли нет: невыгодный жених. – germiones_muzh.). Но люди говорили, что он-то и хаживал к хозяйской дочке. Говорили, что старому Кнуту это было не по душе, да только он не больно верил разговорам, потому что «никогда его там не видал». Люди посмеивались и думали, что если бы старик пошарил в своем дому по углам, а не возился бы с теми, кто галдел на дворе и в сенях, так непременно нашел бы Тура.
Пришла весна, и Аслауга отправилась пасти скотину на дальнее пастбище в горы. Жаркий день стоял в долине, а с горы веяло прохладой, там звякали колокольцы, лаял сторожевой пес, Аслауга аукала и дудела в рожок, бродя по горным склонам, и у парней, работавших внизу на полях, щемило сердце. В первый же субботний вечер они наперегонки кинулись наверх к пастбищу, но еще быстрее скатились оттуда, ибо за дверями избушки стоял какой-то здоровенный малый, который так встречал всякого, что тот летел кувырком и навек запоминал слова, сказанные вдогонку: «Сунься-ка еще, покрепче достанется».
Как ни прикидывай, а во всем приходе (- церковном. Округа – она вокруг кирхи. – germiones_muzh.) только у одного человека был такой кулачище, и, стало быть, потчевал парней не кто иной, как Тур Несет. И все хозяйские сынки из богатых думали, что не пристало сыну издольщика, словно козлу, бодаться и сбивать с ног кого попало.
Так же подумал и старый Кнут, когда про это услышал. А еще он подумал, что если не сыщется никого, кто обломал бы козлу рога, так он с сыновьями сам возьмется за это. Правда, Кнут уже начал стареть, как-никак ему было под шестьдесят, но все равно любил иной раз схватиться со старшим сыном, когда на гулянке становилось скучно.
На пастбище вела только одна дорога — прямо через двор Кнута Хусебю. В следующую субботу вечером Тур собрался в путь, но когда он крался на цыпочках через двор, у сарая кто-то сгреб его за грудки. «Чего тебе от меня надо?» — сказал Тур и так швырнул незнакомца оземь, что у того кости затрещали. «Сейчас узнаешь», — сказал кто-то другой сзади и огрел Тура по загривку. «А вот тебе и от третьего!» — сказал третий, Кнут, и съездил Тура в грудь.
В схватке Тур оказался сильнее. Он был гибок, как ивовый прут, и лупил так, что было жарко. Только его соберутся стукнуть, он увернется, а сам ударит без промаха. Наколотили его, однако, порядком, но старый Кнут не раз потом говаривал, что не доводилось ему, пожалуй, схватываться с парнем крепче Тура. Дрались они до крови, а потом старик крикнул: «Стой!» — и сказал Туру: «Коли в будущую субботу проберешься мимо старого волка из Хусебю и его волчат, девка будет твоя».
Тур кое-как добрался домой и слег. Толки про драку в Хусебю пошли по селу, и каждый говорил: «А чего он совался?»
И только один человек так не говорил — сама Аслауга. Она очень ждала Тура в тот субботний вечер, а как услыхала, чем у него с отцом дело кончилось, заплакала и сказала себе: «Коли не будет Тур мой, не видать мне счастья на белом свете».
Провалялся Тур все воскресенье и в понедельник все еще не мог встать. Наступил вторник, и день выдался такой славный. Ночью прошел дождь, мокрая гора зеленела, окно было отворено, в дом шел дух от листвы, в горах звякали колокольцы и кто-то аукался… Не сиди мать в доме, Тур разревелся бы.
Пришла среда, а он еще лежал. В четверг он встревожился, поднимется ли к субботе, но в пятницу встал на ноги. Он вспомнил слова старого Кнута: «Коли в будущую субботу проберешься мимо старого волка из Хусебю и его волчат, девка будет твоя». И стал опять посматривать вверх, на гору. «Ну, разве еще трепку дадут. Хуже не будет», — подумал Тур. (- очень даже будет! Поломают как бог черепаху – а пенсий по инвалидности у вас в XIX веке еще не платят. – germiones_muzh.)
На пастбище, как уже сказано, вела одна дорога. Но можно было добраться туда и без дороги. Если выехать на лодке, обогнуть мыс и причалить с другой стороны горы, останется лишь взобраться наверх. Но и то сказать, крутизна там такая, что и горная коза насилу взберется, а уж ей-то к горам не привыкать.
Пришла суббота, и Тур весь день провел на воле… Ну и денек выдался! Солнце сверкало, в горах то и дело аукались, да так заманчиво! Когда начало смеркаться, Тур все еще сидел на пороге. Туман окутывал горные склоны. Тур посмотрел туда: там было совсем тихо. Он поглядел на Хусебю… потом столкнул лодку на воду и поплыл вдоль мыса.
Аслауга уже управилась с дневными работами. Она подумала, что Тур не сможет прийти в этот вечер, зато притащатся другие, спустила с цепи пса и ушла, никому не сказавшись. Она выбрала местечко, чтобы смотреть на долину, но поднимался туман, и Аслауге ничего не было видно. Сама не зная почему, она пошла в другую сторону, села и принялась смотреть на залив. И на душе у нее стало спокойно, потому что можно было без конца смотреть на водную ширь.
И вот захотелось ей петь. Она затянула заунывную песню, и песня далеко разносилась в ночной тишине. Аслауга увлеклась и, кончив первый куплет, повторила его. Вдруг ей почудилось, что кто-то внизу отвечает ей той же песней. «Господи, да что это такое?» — подумала Аслауга. Она ухватилась за тонкую березку и нагнулась над обрывом. Но никого не увидела. На заливе была тишина, он не шелохнулся. Птица, и та не пролетела. Аслауга уселась и запела опять. Ей ответили, и голос был ближе, чем в первый раз. «Не иначе, там кто-то есть!» — подумала Аслауга, вскочила и снова наклонилась над обрывом. И тогда у берега под самым утесом она разглядела лодку. С такой высоты лодка казалась не больше раковинки. Аслауга подняла взгляд повыше и увидела красную шапочку на человеке, который взбирался вверх, словно по пологой горе. «Господи, да кто же это?» — спросила себя Аслауга, выпустила березку и отпрыгнула назад. Она не смела ответить себе, хотя уже знала, кто это был. Она бросилась ничком на траву и так вцепилась в нее обеими руками, словно ей нельзя было не держаться. Корни подались. Аслауга вскрикнула и вцепилась еще крепче, моля господа всемогущего помочь Туру. Но тут же ей подумалось, что Тур искушает всевышнего и, стало быть, не может ждать от него помощи. «Только один-единственный раз, — молилась она, — только в этот раз помоги ему!» И Аслауга обхватила пса, словно это был Тур, которого она должна была удержать (- ты молодец: такие псы глупые – может сбить его с обрыва, и улетят вдвоем в море. Держи крепко. – germiones_muzh.), и покатилась с ним по лужайке, и ей казалось, что всему этому не будет конца.
Но тут пес вырвался. «Гав, гав!» — залаял он и завилял хвостом. «Гав, гав!» — сказал он Аслауге и положил на нее передние лапы. И снова: «Гав, гав!» И вот красная шапка показалась над краем обрыва… И Тур уже лежит в объятиях Аслауги.
Так он пролежал целую минуту, и они слова не могли вымолвить. Да и в том, что они потом говорили, не много было смысла.
Но старый Кнут Хусебю, узнав обо всем, сказал слово совсем не бессмысленное. Грохнул кулаком по столу на весь дом: «Парень стоящий, пусть берет девку!»