July 19th, 2018

НА БЕРЕГАХ ЯРЫНИ (ДЕМОНОЛОГИЧЕСКИЙ РОМАН). XIX серия

начиналась весна. Обзаведшийся в предыдущем году охотничьим ружьем Сеня Волошкевич жаждал возможности сходить на глухарей.
Стояла ранняя Пасха. Снег сошел уже с полей и лишь кое-где виднелся еще бледными пятнами в сумраке леса. В небе слышалось блеянье "барашка"-бекаса, на разлившихся по полянам лужах крякали от удовольствия утки. Звонко перекликались на болоте вернувшиеся из-за моря длинноногие журавли. Неловко себя чувствовали на желто-серо-зеленой окраске мха и прошлогодней травы не успевшие переменить цвета своего зимнего меха робкие зайцы. Они боязливо жались к лесу, поближе к пятнам еще сохранившегося в его тени снега.
За бутылку водки "баловавшийся" ружьишком и знавший место глухариного тока старый Федот согласился взять с собою Сеню, и оба охотника еще до заката солнца вышли из деревни, так как о места тока было неблизко.
Федоту хотелось попасть на вечерний налет, и он торопливо шагал по тропинке, нисколько не обращая внимания, поспевает ли за ним обвешанный сумкой, ружьем и прочими охотничьими припасами Сеня.
Они уже давно оставили за собою ветхий мост чрез Ярынь и прибрежные луга и, следуя вдоль опушка леса, добрались до болота. Там, где было очень топко, обладавший хорошей памятью Федот довольно быстро находил настланные по мху, попарно и по три в ряд лежащие, связанные вместе ивняком длинные жерди.
Как ни торопились Сеня с Федотом, но к началу вечернего налета не поспели. Когда охотники подходили к подымающемуся из болота невысокому песчаному холму, солнце уже село. Раза два по пути они слышали хлопанье крыльев перелетающих глухарей.
Взобравшись на пригорок, путники остановились. Сперва Федот, а за ним и подражавший старому охотнику Сеня сняли с плеч ружья, повесили на высоте человеческого роста свои сумки и, тяжело дыша от быстрой ходьбы, присели на песок. Сердца их сильно стучали…
Где-то далеко пролетел, фитькая и похоркивая, вальдшнеп. Какая-то бессонная птичка вывела несколько раз свою песенку. Совсем близко кружился, жужжа, падал и снова начинал кружиться большой жук-навозник. Опять захлопал неподалеку, ломая сухие тонкие сучья, взлетающий на дерево глухарь…
Кругом быстро темнело. Сидя под старой сосной, среди зарослей вереска, охотники вслушивались в голоса леса.
Федот соображал, будут или нет токовать с вечера глухари, а Сеня, позабыв все на свете, погрузился в созерцание засыпающей природы…
— Мы здесь и заночуем? — спросил он некоторое время спустя у Федота.
Но старик только махнул ему рукою в ответ, а сам стал еще внимательнее прислушиваться.
Вдали раздалось что-то похожее на тихое щелканье, перемежавшееся с чем-то похожим на жужжание мухи в паутине или на прерывистый звук точильного камня о нож.
Сеня увидел, как прислушивавшийся к этому звуку Федот поднялся вдруг на ноги и, взяв ружье, сделал ему знак оставаться на месте и ждать, а сам осторожно стал красться в ту сторону, откуда доносились эти звуки.
Скоро полушубок Федота слился с темнеющим лесом. Хрустнул несколько раз там, где он шел, валежник, а затем и этого не стало слышно. Доносилось лишь далекое и редкое щелканье глухаря…
Стало совсем темно. Сеня, ждавший уже довольно долго, начал было беспокоиться, как снова услышал треск сухой хворостинки. Невольно он потянулся к ружью. Хруст повторился уже ближе, значительно правее того места, откуда должен был, по его мнению, показаться Федот.
"Неужели медведь?" — подумал он. В это время знакомое покашливанье показало юноше, что он ошибся.
— Сенька! — послышался из темноты голос Федота.
— Ну что? — спросил, успокоившись, юный охотник, когда старик был уже недалеко.
— Обманывать стал глухарь, как только я к нему подобрался, а там и вовсе замолчал. Я подождал, подождал и вижу — до утра петь не будет. Ну и пошел обратно… А ты сушняку-то не набрал для костра?
— Нет. Не догадался.
— Ну ничего. Соберем теперь. Не сидеть же всю ночь в темноте.
И оба, отставив ружья, начала собирать валежник и ломать нижние сухие ветви у сосен. Надрали для распалу коры с березки, и скоро вспыхнул огонек, сперва маленький, потом все больше и ярче. Охотники клали на него сухие прутики и снова бересту, пока пламя, треща и пожирая предлагаемую ему пищу, не обратилось в веселый костер, озарявший дрожащим светом окрестный вереск, пеньки, розоватые стволы, сучья и хвою прилегающих деревьев.
Натаскав затем про запас большую кучу валежника, охотники расселись у костра, невольно вглядываясь в яркое червонное золото обращавшихся в уголь веток и сучьев.
— С огнем всегда в лесу ночевать спокойнее. И зверь подойти близко не смеет, и на душе веселее, — произнес Федот.
— А без огня ночевать случалось?
— Случалось. В этих местах раз даже ночевал. Ливень меня с вечера в лесу застал — спички и промокла. Ну, я выбрал елку старую пораскидистее да под нижними сучьями и решил до рассвета укрыться. Спасибо, старые люди научили — перед тем как залезть под дерево, на ночлег у него попроситься сначала: "Матушка Ель, оборона от темной ночи!" Только я это сказал, а она в ответ уже скрипит, вроде как бы: "Иди!" Ну, я и залез… Под нижними ветвями, как в шатре: и не дует, и сухо, и мягко на хвое облетевшей лежать. Накрылся я с головою армячишком промокшим, пригрелся и задремал. И слышу, словно во сне, будто зовет кто поблизости: "Сучиха! Ползи к нам — шататься будем!" И кто-то совсем близко отвечает: "Мне нельзя: у меня гость". Так до утра потом спокойно и проспал.
— Кто же это говорил? — спросил Сеня.
— А кто ж его знает! Дерево говорило. Дерево, оно ведь тоже понимает. Не у нас с тобой только душа есть. Оно иной раз и защитить может. Дядя Левон мне вот рассказывал. Он в свое время по лесам много ночевывал. Спросил раз тоже как следует у елки и залег. Ночью, слышит, приходит кто-то и говорит: "У тебя чужой есть. Давай его сюда. Я его задавлю!" А с дерева другой голос отвечает: "Не дам. Он ко мне в гости пришел и честью просился". Тот, который задавить хотел, не отходит, ругается и под сучья, к дяде лезть хочет. Дядя — ни жив ни мертв. Слышит, вдруг с елки соскочил кто-то тяжелый, вроде не то собаки большой, не то медведя, и прямо на пришлого угодил, что озорничать собрался. И начали они тут бороться и по земле кататься. Фыркают, как коты, пыхтят и сопят… Потом чужому, верно, плохо пришлось. Вырвался он и прочь побежал, а другой к своему дереву подошел да как прыгнет, ровно кошка, на ствол сажени на полторы от земли и полез, слышно, кверху. А дядя до самого рассвета из-под елки вылезти не смел, чтобы не нарваться, грехом, на того, кто задавить его собирался. А как вылез утром, видит — мох примят и даже разворочен местами около елки… Здорово, верно, дрались, — закончил Федот свой рассказ, подбрасывая сухую ветку в костер.
Расправив затем свои рыжие усы и седеющую бороду, охотник потянулся к висевшей возле котомке, достал оттуда краюху хлеба, завязанную в тряпочку соль и несколько сваренных вкрутую яиц. Еда, как известно, помогает коротать скучные ночные часы.
Глядя на него, Сеня быстро достал свою сумку и вынул оттуда полную, красным сургучом запечатанную бутылку водки.
— Обещанное, — сказал он, протягивая бутылку Федоту. — За то, что на ток с собою взял, — прибавил он.
— Вот это хорошо, — одобрил старый охотник. — Оно, конечно, можно бы и без этого. Я тебя и так бы сводил… А водка все-таки дело доброе, — продолжал он, отковыривая ножом кусочки сургуча от горлышка и пробки.
— На-ка, глотни, — протянул Федот, закончив свою работу, бутылку младшему товарищу.
— Я ведь, дядя Федот, не пью.
— А не пьешь — и лучше: расходу меньше, — согласился старый охотник и со вкусом снова приложился к стеклянному горлышку, переливая в себя прохладную и вместе с тем согревающую внутренность влагу. Половину он решил все-таки сохранить на утро.
— А боятся, дядя Федот, лешие огня? — спросил Сеня, проглотив кусок вынутого им из сумы пирога с бужениной.
Медленно жуя своими еще крепкими зубами закуску, Федот подумал немного и затем стал говорить:
— Оно конечно. Леший огня не любит и в него охотой не полезет, но что к самому костру Остроголовый подходил — случаи бывали. Рассказывал еще моему отцу Андрей Савостьянов, старик такой в Застолье жил, я его, еще ребенком будучи, видел. Охотник был и многое на своем веку видел и слышал. И был у этого Андрея брат, Савва. Так вот улегся раз весной тот Савва в лесу у костра и задремал. Слышит вдруг чьи-то шаги неподалеку. Савва голову поднял и смотрит. Подходит к нему кто-то вроде человека. В кафтан черный, как бы суконный, одет и штаны серые, и сапоги, и картуз на голове, — а лица вовсе нет. И раньше, чем Савва за ружье успел взяться, тот к нему подбежал и душить начал. Савва вырвался и стал от нечистого вокруг костра бегать. И как обежал три раза, так тот и пропал… Андрей потом отцу моему рассказывал, что сам видел синяки у брата на горле… С тех пор этот Савва в лес больше ни ногой. Хворать стал и через три года помер.
— Кто это? — спросил вдруг Сеня, заслышав чей-то резкий, прерывистый, длительный, похожий отчасти на кудахтанье крик, заставивший его даже вздрогнуть от неожиданности.
— Белая куропатка… А ты вздремнул бы. Время еще есть.
Однако Сене не спалось. Он подбрасывал сухие ветви в костер, любуясь пляской взмывающих кверху огненных языков и бессознательно радуясь исходящей от них теплоте. Юноше казалось, что он давно-давно живет в этом лесу, сидит у огня, слушает треск и шипение сгорающих сучьев, жует по временам белый хлеб и смотрит, как взлетают, кружась, в темное небо яркие искры.
Треск чьих-то осторожных шагов по валежнику оторвал Сеню от мечтательности и заставил насторожиться. Задремавший было после водки Федот тоже встрепенулся и потянулся к ружью, напряженно вслушиваясь в шорохи леса. Треск валежника повторился в другом месте, в нескольких десятках шагов от костра, потом в третьем. Ясно, кто-то ходил вкруг охотников, опасаясь показываться в освещенном пространстве.
— Кто бы это мог быть? — не без тревоги в голосе спросил Сеня, держась за ружье.
— Кто его знает, — ответил Федот. Он взвел курок на своей одностволке, поднялся на ноги и, повернувшись спиною к костру, чтобы огонь не слепил глаза, стал вглядываться в темноту ночи.
Хруст валежника продолжался. Охотники слушали с напряженным вниманием.
Некоторое время спустя донесся до них громкий, но вместе с тем глухой, не похожий на человеческий, кашель. Через несколько мгновений кашель повторился.
— Лось, — облегченно вздохнув, проговорил Федот. Осторожно опустив курок, он прислонил ружье к дереву и сел на прежнее место. Сеня последовал его примеру.
— А я было думал, что сам дедко, — поделился с юношей сомнениями своими старый охотник.
Лось походил, походил вкруг костра да, так и не показавшись людям, ушел. Слышно лишь было, как трещал все слабее и дальше хворост у него под ногами.
Перекликнулись журавли на болоте. За ними, не первый уже раз, кулики у ручья.
— Скоро теперь и тетерев зашипит, а за ним следом и глухарь затокует. Ночь уже на исходе. Нынче рано светает, — молвил Федот.
Сеня взглянул на небо. Оно было совсем еще сане-черного цвета с ярко горящими на нем знаками созвездий. Юноша думал о том, кого подразумевал его спутник под словом "дедко": лешего или медведя, но почему-то не спросил.
Время текло.
Вот наконец где-то далеко на лесной поляне нарушил тишину ночи протяжным шипением тетерев; немного погодя раздалось его вторичное "чу-фы-ы-ы-шь".
— Теперь пора, — сказал Федот. — Ты, так и быть, иди к первому глухарю, который затокует… Помни: подходи сперва полегоньку, а когда подберешься так, чтобы ясно было слышно, как он жужжат, то подскакивать начинай. Старайся с такой стороны к нему подобраться, чтобы он у тебя на востоке был, где небо светлее, целить тебе способнее будет… Теперь станем слушать. Когда защелкает, разговаривать уже будет поздно.
Охотники отошли от костра и стали прислушиваться. Скоро с болота донесся до них отдаленный звук, похожий на щелканье или стук, словно кто-то просунул палочку между жердей забора и поколачивал ею в ту и другую сторону.
— Иди потихоньку, — шепнул Сене Федот, — да, смотра, цель хорошенько.
Подумав затем, что у костра остались на земле котомки, старый охотник вернулся снова повесить их на дерево. Федот вспомнил, что в одной из них есть почитая бутылка, вынул ее, сел (он не любил пить стоя) и, откупорив, запрокинул горлышко в рот.
Приятная истома одолела старого охотника. Он решил, что отлично может услышать второго глухаря и сидя у костра, разливавшего приятную теплоту, с которой так неохота было расставаться.
"Должон где-нибудь близко затоковать… Небойсь услышу, не засну", — думал он, пряча бутылку за пазуху и закрывая глаза, которые утомились смотреть на огонь.
Федот силился некоторое время припомнить, сколько он должен в лавку за сапожный товар, но мысли как-то странно путались, вытесняясь картиной натопленной жарко печи и хлебов, которые туда ставит его хозяйка…
Голова охотника, непроизвольно кивнув, склонилась к груди. Федот вздрогнул и, открыв глаза, осмотрелся вокруг. Ему вдруг стало страшно. На месте, покинутом Сеней, сидел теперь кто-то мохнатый и незнакомый. Красноватый свет углей потухающего костра освещал полузвериную, как будто на медвежью или на козлиную похожую морду, которая вдруг заговорила:
— А чем это от тебя так пахнет хорошо, человече? Давно уже около сижу и нюхаю пар, которым ты дышишь. Что такое ты лил себе в глотку недавно? Угости-ка и меня!
И мохнатый пришелец протянул к охотнику корявую длинную лапу.
Грустно вздохнув, достал из-за пазухи более чем наполовину опорожненную бутылку Федот и, дрожа, передал ее странному гостю… Тот попробовал было, не вынимая пробки, засунул горлышко в рот и, видимо, рассердился, когда ничего оттуда не потекло.
— Да ты пробку-то вынь, — сказал Федот, которому даже смешно стало при виде несуразности Лешего.
И знаками он показал, как следует откупоривать бутылки.
Миг спустя водка полилась в глотку лесного хозяина, и мохнатый лик последнего прояснился.
Федот, несмотря на весь свой страх, с грустью следил, как убывает в бутылке драгоценная влага.
Немного не допив, Леший великодушно вернул бутылку охотнику.
— Пей и ты, — сказал он.
Однако Федот, боясь опоганиться горлышком, к которому прикасалась губы как-никак, а все-таки нечисти, в свою очередь решил показать великодушие и отказался.
Леший не заставил себя долго просить и быстро опрокинул в глотку свою остальное содержимое бутылки. Попробовав затем неудачно засунуть в горлышко свой длинный язык, мохнатый гость вздохнул и отдал пустую склянку Федоту.
— Хорошо вам, людям, — сказал он немного спустя, снова вздыхая, — все-то у вас есть: и избы, и бабы, и коровы с телушками, и водка…
— Зачем хлеба не принес?! — громко, неожиданно и сердито прибавил мохнатый пришелец.
Федот торопливо отдал ему остатки еды из обеих сумок: недоеденный пирог, обрезок краюшки хлеба и соли в тряпице.
Леший зачавкал, как зверь, уничтожая хлеб и пирог, но не трогая соли. Кончив, он отряхнул просыпавшиеся ему на длинную зеленоватую бородку крошки и уже менее недовольным, но все-таки властным голосом сказал:
— Всегда, как в лес идешь, угощение для меня приноси, и не на пень клади, а вешай в тряпке, да повыше, на сухую сосну, а то ваши деревенские дураки так низко всегда кладут хлеб, что либо лиса, либо медведь беспременно утянут.
Недовольный тем, что пришлось отдать нечистому водку, Федот молчал, думая: "А ты что для меня такое сделал, что я тебе хлеб носить стану?"
— Я тебе птицу или зверя подгоню. Завсегда подгоняю тем, кто меня уважит, — как бы в ответ на мысли охотника, не то ворчливым, не то скрипящим, словно сухое дерево, голосом произнес Зеленый Козел. — Хорошо вам, людям! И бабы у вас есть гладкие, пухлые, совсем почитай без шерсти. И пироги они вам пекут… Сама мне раз одно говорила: "Пусти, мол! Мне мужу дома пирог надо печь"… Обещала принести, да не принесла…
— А может, и принесла, — попробовал заступиться за неизвестную ему бабу Федот, — да тебя найти не могла. Разве ты ей свое жилье показывал?
— Покажешь тут, коли у меня в ем Лешачиха. Она узнает, так никому не поздоровится… Нет, я той бабе сказал, что буду ее на другой день в овраге ждать, чтобы туда о полудни приходила и пирога принесла… И ведь как она мне обещала! Со слезами на глазах сулила: только, мои, ты меня, Лешанька, отпусти, — и водки, и пирога тебе принесу!.. Это не твоя жена, часом, была?
— Моя жена уж старуха.
— Это ничего, что старуха! Такие она, эта старухи, бывают, что — ах! — крякнул, заканчивая свою речь, Зеленый Козел.
— А разве вам ваши лешачихи пирогов не пекут?.. Какая же у вас, скажем, тогда пища?
— Вас едим! — внезапно рассердясь, рявкнул Леший, и его звериная голова с разинутой пастью потянулась к Федоту.
Не помня себя от испуга, тот быстро поднялся на ноги, схватил ружье и, отскочив на три шага, пальнул в мохнатого властелина лесов.
Грянул выстрел. Зажмуривший было от страха глаза охотник вновь раскрыл их и оглянулся. Лешего нигде не было видно. Треска в лесу не было… Лишь вдалеке, в той стороне, куда ушел Сеня, трахнул, как бы в ответ, другой выстрел…
Небо на востоке серело.
Взволнованный тем, что случилось, Федот не знал, уходить ли ему подобру-поздорову от могущего каждую минуту вернуться разъяренного лесовика, или же последний ему лишь привиделся спросонья. Заслышав вдруг треск приближающихся шагов, старый охотник начал было дрожащими руками заряжать свою одностволку, но успокоился, когда до него долетел оклик знакомого Сениного голоса.
Юноша вернулся, радостно взволнованный и гордый первым своим глухарем, которого успел уже привязать к поясу и то и дело гладил рукою. Он вполне поверил словам старшего товарища своего, что тот стрелял навскидку в пролетавшего неподалеку от костра, спугнутого чем-то глухаря и что последний опустился в вереск, но где-то там притаился.
— Убежал, верно, с подбитым крылом… А других словно бы и не слышно, — закончил рассказ свой Федот.
Охотники прислушались. Напуганные, вероятно, выстрелами глухари примолкли. Одно лишь чуфырканье да бормотанье токующих тетеревов неслось и с болота, и от лугов, прилегающих к реке, и даже со стороны деревенских полей.
— Пора и до дому, — сказал Федот, подбирая валявшуюся около догоревшего костра пустую бутылку.
Он не знал еще, впрочем, можно ли пить даже из обмытого горлышка, которого касался губами хотя и не черт, а все же нечистый…
Старый охотник не вернулся, однако, с пустыми руками. Когда совсем уже было светло, путники наткнулись, проходя лесного поляной, на двух увлекшихся дракой косачей. Быстро взяв одного из них на мушку, Федот убил его метким выстрелом шагах в тридцати. Другой тетерев, увидев, что противник его лежит неподвижно, посидел несколько мгновений рядом, затем сорвался и полетел, раньше чем Сеня успел прицелиться и выстрелить.

Простреленный несколькими дробинами Федотовой одностволки, Зеленый Козел быстро удирал от костра. Промчавшись с полверсты, он остановился, оправился немного от испуга и, чувствуя в то же время непонятную слабость, прислонился к старой сосне. В тех местах, где его продырявила дробь, Леший испытывал ощущение непривычного томленья и холода, как будто от пронизывающего его существо холодного ветра.
Зеленый Козел опустился на торчащие из земли толстые корни какого-то старого дерева. Простреленное тело его дрожало и ныло. Хозяин леса понял, что случилось какое-то нехорошее дело и нужно скорее бежать к Лешачихе, чтобы та нарвала каких-либо исцеляющих трав и, разжевав их, залепила бы этою жвачкой маленькие, противно ноющие дырки на животе и груди… Надо только отомстить сначала обжегшему его огнем из черной палки своей человеку. Тот, вероятно, снова заснул и не ждет нападения…
Через силу поднялся Леший на нога и потихоньку побрел обратно к костру, стараясь ступать бесшумно и осторожно, чтобы застать врасплох неприятеля.
— Вот схвачу его и посажу на вершину самой высокой ели. Да наперед обломаю с нее верхние сучья, чтобы слезть не мог. Запоет тогда этот бездельник, — мечтал, охая на каждом шагу и останавливаясь перевести дух, Зеленый Козел.
Но когда раненый Леший подошел наконец к красным угольям потухавшего в предрассветном сумраке костра, там уже не было никого. Одна лишь лисица, нюхая землю, бежала неподалеку чуть заметной лесного тропинкой по тому направлению, откуда неслось бормотанье тетеревов.
— Ушел, — прошептал с обидой Зеленый Козел.
Его мучил сильный озноб. Ледяном холод, как зимний ветер сквозь щели берлоги, проникал в его тело, ослабляя теплоту жизни, обессиливая члены и клоня ко сну умиравшего полубога.
Леший утратил уже обычно присущий своему племени бессознательный страх перед огнем.
— Согреться бы, — хрипло проскрипел он и свалился на кучу потухавших огней.
Неприятно обжегшись, Леший не имел уже, однако, силы подняться, поворочался немного и вытянулся, вздохнув, поперек костра.
Зашипела на горячих угольях его мокрая шерсть. Потом она высохла, затлела и, наконец, вспыхнула, треща, ярким огнем, от которого занялось и остальное тело Зеленого Козла.
Горел он довольно быстро, давая густой беловатый дым (принявший на миг очертания Лешего), приятный запах, вроде хвои с земляникой, и испуская похожий на жалобу свист. Через короткое время от полного некогда сил властелина лесов осталось лишь немного золы и нечто напоминавшее обуглившиеся и почерневшие корни сожженного пня…
Пробегавшая обратно той же дорогой, сытая после удачной охоты лиса остановилась на мгновение, понюхала подозрительно воздух и одним скачком скрылась в кустах…

АЛЕКСАНДР КОНДРАТЬЕВ (1876 – 1967)

выше веры твоей

однажды к Святому Спиридону Тримифунтскому пришла женщина в отчаянии, с мертвым младенцем на руках... Святой помолился - и ребенок воскрес. - Тогда упала замертво мать: ибо неимела веры в то, радичего пришла. Спиридону пришлось реанимировать и её:) Хватило у него веры на всех.

О.ГЕНРИ

АРИСТОКРАТ (1904)
Джордж Вашингтон с поднятой правой рукой сидит на своем железном коне на площади Юнион-сквер и все время сигнализирует трамваям с Бродвея, огибающим угол Четырнадцатой улицы, -- остановиться. Но трамваи проезжают мимо, обращая на вытянутую руку генерала столь же мало внимания, как на знаки, делаемые им частными гражданами. Если нервы у него не железные, великий полководец должен болезненно ощущать, как быстро transit мимо него gloria mundi.
Если бы Вашингтон поднял свою левую руку так же, как он поднял правую, он указывал бы ею на квартал Нью-Йорка, в котором находят себе приют и пищу униженные и оскорбленные выходцы из чужих стран. Эти люди добивались национальной или личной свободы, и здесь они нашли убежище. А великий патриот, который создал для них это убежище, сидит на своем коне и обозревает приютивший их квартал, прислушиваясь левым ухом к опереткам, в которых потомство его протеже предается осмеянию. Италия, Польша, бывшие испанские владения и многоязычные племена Австро-Венгрии выплеснули сюда толстый слой своих мятущихся сынов. В эксцентрических кафе и меблированных домах в этом квартале они сидят над своими родными винами и обсуждают свои политические тайны. В колонии часто происходят перемены. Одни люди исчезают и заменяются другими. Куда улетают эти беспокойные птицы?
Половину ответа вы извлечете из наблюдения над официантом-иностранцем, с чужеземным сладким видом и с чужеземной вежливостью прислуживающим вам за табльдотом (- общий стол. - germiones_muzh.). Вторую половину ответа вам могли бы сообщить парикмахерские, если бы у них были языки. А разве у них нет? Титулы встречаются у этих непоседливых изгнанников так же часто, как кольца. Из-за плохой постановки дела партия титулов, достаточная для того, чтобы удовлетворить потребностям всей Пятой авеню, вынуждена продаваться здесь с уличных лотков. Квартирные хозяйки Нового Света, у которых находят себе приют эти отпрыски аристократии, не очень-то ослепляются коронами и гербами. Они не торгуют дочерьми.
Этих прелиминариев достаточно, пожалуй, для введения в рассказ, действующие лица которого -- определенные плебеи, без малейшего налета аристократизма.
Мать Кэти Дэмпси содержала в этом оазисе для чужестранцев меблированные комнаты. Дело это было невыгодное. Если им удавалось не ударить в грязь лицом перед домовладельцем -- это испытание повторялось каждую неделю -- и обеспечить себе каждый день ингредиенты, необходимые для изготовления рагу по-ирландски, мать и дочь почитали себя счастливыми. Но очень часто в рагу не хватало мяса и картофеля. Иногда оно было нисколько не лучше бульона с музыкой в ресторане.
В этом старом доме Кэти выросла -- толстая, пышная, здоровая и такая красивая и веснушчатая, как тигровая лилия. Это она была той доброй феей, которая развешивала по комнатам жильцов еще сырые от стирки чистые полотенца и расставляла треснувшие кувшины с водой.
Звездою меблированных комнат миссис Дэмпси был мистер Брунелли. Он носил желтый галстук и аккуратно платил за комнату, что отличало его от прочих жильцов. Одевался он великолепно, цвет лица у него был оливковый, усы у него были свирепые, манеры у него были актерские, а кольца и булавки для галстука умопомрачительнее, чем у зубного врача.
Он кушал утренний завтрак у себя в комнате и надевал для этого красный халат с зелеными кисточками. Он выходил из дому в полдень и возвращался в полночь. Это были таинственные часы, но в жильцах миссис Дэмпси не было ничего таинственного, кроме того, что не было таинственно.
Мистер Брунелли, будучи человеком чувствительным и притом латинской расы, скоро начал спрягать с Кэти глагол "amare", прибегая преимущественно к настоящему времени и к действительному залогу. Кэти решила поговорить по этому поводу с матерью.
-- Конечно, он мне нравится, -- сказала Кэти. -- В нем одном больше деликатности, чем в двадцати кандидатах в городские гласные, и я чувствую себя королевой, когда иду рядом с ним. Но кто он -- я не знаю. У меня есть подозрение. В один прекрасный день он окажется бароном -- и прощай квартирная плата.
-- Это верно, -- соглашалась миссис Дэмпси, -- что он какой-то подозрительный аристократ; уж больно он образованно говорит для настоящего джентльмена. Но, может быть, ты ошибаешься на его счет? Ты никогда не должна подозревать в благородном происхождении человека, который платит наличными.
-- У него такие же повадки и в разговоре, и во всей жестикуляции, -- вздохнула Кэти, -- как у того французского аристократа, который снимал комнату у миссис Тул. Помнишь, он сбежал с праздничными штанами мистера Тула и оставил в обеспечение не уплаченной им за два с половиной месяца квартирной платы только фотографию Бастилии, родового замка своего дедушки?
Мистер Брунелли продолжал ухаживать за Кэти и расточать калории своей влюбленности. Кэти продолжала колебаться. В один прекрасный день он пригласил ее отобедать с ним в ресторане, и она почувствовала, что развязка приближается. Пока они едут в ресторан -- Кэти в своем лучшем муслиновом платье -- вы должны воспользоваться антрактом и кинуть взгляд на нью-йоркскую богему.
Ресторан Тонио в Богемии. Точный адрес его -- секрет. Если вы хотите знать, где он помещается, спросите первого встречного. Он вам скажет -- шепотом. Тонио идет вразрез с модой; фасад его темный и неприветливый; обед у него довольно скверный; он закрывается как раз в обеденные часы. Но он готовит макароны с таким мастерством, с каким в пансионе готовят холодную телятину, и он положил немало долларов на свой текущий счет в Banco di... di что-то такое с множеством гласных, выведенных золотом по стеклу.
В этот ресторан мистер Брунелли повел Кэти. В окнах было темно, и шторы были опущены; но мистер Брунелли нажал кнопку электрического звонка -- и их впустили.
Они прошли через длинный, узкий коридор в светлую и безупречно чистую кухню, прошли ее насквозь и очутились на заднем дворе.
Стены соседних домов ограничивали три стороны двора, а высокий дощатый забор с усевшимся на нем котом -- четвертую.
На высоко подвешенных веревках сушилось белье. Это было бутафорское белье.
Десятка полтора маленьких столиков, стоявших на голой земле, были заняты меценатами богемы. Они стремились сюда потому, что Тонио делал вид, что не интересуется ими, и прикидывался, будто даст им хороший обед. Было здесь и несколько представителей настоящей богемы, явившихся сюда, чтобы освежиться, потому что им надоела настоящая богема.
Мистер Брунелли усадил Кэти за маленький столик, отгороженный растениями в кадках, и попросил Кэти извинить его: ему нужно на минуту удалиться.
Кэти сидела, очарованная зрелищем, которое показалось ей пленительным. Светские дамы в великолепных платьях, в шляпах с перьями и сверкающими кольцами на пальцах; изящные джентльмены, которые так громко смеялись; крики: "Гарсон" и "Вуй, монсью"; оживленная болтовня, дым от папирос, обмен улыбками и взглядами -- все это оживление и великолепие ошеломили дочь миссис Дэмпси и лишили ее способности двигаться.
Мистер Брунелли вышел на середину двора и покрыл всю компанию своими улыбками и поклонами. За всеми столиками хлопали в ладоши. Некоторые кричали: "браво", другие: "Тонио, Тонио!" Дамы махали ему салфетками, мужчины выворачивали себе шеи, чтобы поймать его поклон.
Когда овации кончились, мистер Брунелли, сделав заключительный поклон, проворно вошел в кухню и скинул с себя пиджак и жилет.
Флагерти, проворнейший "гарсон" среди лакеев, был специально приставлен к столику, который занимала Кэти. Ей было немножко не по себе от голода, ибо рагу по-ирландски в этот день вышло у них дома особенно жидким. Пленительность неведомых блюд чаровала ее. И Флагерти начал приносить ей блюдо за блюдом, божественнейшие из амброзий.
Но даже посреди этого лукулловского пиршества Кэти отложила ножик и вилку. Сердце ее словно налилось свинцом, и слеза упала на ее филе. Неотвязные подозрения насчет их лучшего жильца возникли у нее опять, учетверенные. Кто же мог быть этот Брунелли, кумир этого фешенебельного и шикарного общества, за которым все так ухаживали, которым все восхищались, которому все посылали улыбки? Только один из этих блестящих титулованных патрициев, славных родом, но не любящих платить за квартиру. С сознанием, что он не годится ей в мужья, у нее сочеталось теперь сознание, что его личность становится ей день ото дня милее. И зачем он оставил ее обедать одну?
Но вот он подошел опять, без пиджака теперь, с белоснежными рукавчиками сорочки, закатанными выше локтей, в белой шапочке на своих курчавых волосах.
-- Тонио! Тонио! -- закричало несколько голосов. -- Макароны, макароны! -- закричали остальные.
С одними Тонио выпивал стакан вина, с другими обменивался улыбками. Шутки и веселые реплики так и сыпались. Право, не всякий монарх сумел бы быть таким приятным хозяином! А какой художник мог бы пожелать себе большего признания? Но Кэти не знала, что для светского ньюйоркца нет большей чести, как обменяться рукопожатиями с хозяином итальянского ресторанчика или уловить снисходительный кивок со стороны метрдотеля большого ресторана на Бродвее.
Мало-помалу публика разошлась. Осталось несколько парочек и одна компания, засидевшаяся за молодым вином и старыми анекдотами. Брунелли подошел к уединенному столику, за которым сидела Кэти, и придвинул себе стул.
Кэти мечтательно улыбнулась ему. Она только что проглотила последнюю корочку малинового торта с красным бургундским соусом.
-- Вы видели! -- сказал мистер Брунелли, положив руку на грудь. -- Я Антонио Брунелли! Да! Я -- великий "Тонио"! Вы не подозревали этого? Я люблю вас, Кэти, и вы должны выйти за меня замуж. Правда? Скажите мне: "Антонио мио, да!"
Голова Кэти опустилась на плечо повара. О, с этого плеча были сняты теперь все подозрения: посвящающий в рыцарство меч не коснулся его!
-- О, Анди, -- вздохнула она. -- Это так чудесно! Конечно, я выйду за вас. Но почему вы не сказали мне, что вы повар? Я чуть было не подумала, что вы один из этих заграничных графов или баронов!

боевая рапира XV - XVII столетий

во-первых, название оружия... Оно случайное по происхождению: "боевой" я называю ее чтобы отличить от современных спортивных. А "рапирой" назвали англичане, позаимствовав это слово у испанцев. Испанское espada de ropera значит "меч для костюма" - не для доспеха. Гражданский меч... Итальянцы любое длинноклинковое оружье звали spada: spada lunga длинный меч, spada da caccia охотничий меч (на кабана), spada da gioco тренировочный меч. "Боевую рапиру" они называли spada stretta или попросту striscia - "ленточка", за узкий клинок. А наше слово шпага производное от эспады.
Так что боевая рапира - это гражданская (невоенная) шпага раннего типа. XV - XVII веков. Она предназначалась конструктивно для прокалывания жизненноважных органов незащищенного броней противника. Чаще всего - для дуэлей. Рубить она малопригодна; и парировать удары в ту эпоху предпочитали небольшим "кулачным" щитом, кинжалом левой руки или просто плащом.
Часто пишут, что рапира была легкой. Это нетак: вес ее кило и больше; просто она была очхорошо сбалансирована и применялась для экономных колющих движений. Ею не делали широких круговых манипуляций - просто меняли угол нацеливания. Бой таким образом был очень эргономичен и скор.
Длина прямого с граненым приспособленным для пробивания тела "жалом" и ребром жесткости почти во всю длину клинка рапиры была более метра. Метр десять сантиметров свободно - доставала далеко. Входила как медицинский зонд. Но о кости, или о металлическую фурнитуру одежды могла погнуться. Так что манипулировать нужно ею точно, быстро и осторожно. Имея хорошее представление о человеческой анатомии. Этому учили мастерА.
Эфес рапиры выполнялся из металла и был очень сложным - он должен предохранять кисть руки от укола противника. Собственно рукоять венчалась навершием - набалдашником, который служил противовесом клинка и годился кроме того для оглушающих ударов вклинче (нежелательном). Рукоять была короткой и ограничивалась перекрестьем, от которого отходила к набалдашнику гарда, а по бокам и к клинку - добавочные защитные кольца, а позже - и "чашка", сквозная для застревания вражеских рапирных "жал" илиже цельнометаллическая. Плетение защитных и улавливающих элементов эфеса рапиры делалось красивым, эфес напоминал корабль под парусами, бутон цветка и всякое такое. Украшался художественным литьем и ковкой, златыми и серебряными инкрустациями. (Чего только непридумывали! Декоративные "узлы", маски античных героев и чудовищ, воронение и золочение, эмалевые и таушированные миниатюры). Чащевсего рукоять оплеталась металлической проволокой: это давало очнадежный хват руки, но требовало кожаной перчатки. Голыми руками рапиру брали редко.
Славились на всю Европу выделкой и украшением рапир миланские оружейники Италии - и их испанские коллеги из Толедо. Прекрасные клинки производили и в Германии: в Пассау, в Золингене (но эфесы предпочитали ставить на них итальянские).
Носили рапиру в ножнах, на кожаной либо плотной матерчатой перевязи через плечо. А испанцы предпочитали - на поясе, к которому ножны крепились портупейкой. Оружие это, как я уж говорил, длинное, и нетак его удобно обнажать с привеси. Потому знатные и богатые люди предпочитали чтоб рапиру за ними нес паж, слуга.
Надо сказать, оружие это негуманное - не расчитанное на дозированное применение. Саблей можно эффективно ударить плашьмя; рапирой же если незаколешь, то скорее сам ее потеряешь. Эпоха была жестокая: трупы оставляли на съедение псам, пощада считалась показателем слабости характера. Ранние дуэли велись обычно до летального исхода; по-итальянски они носили название bataille a la mazza - бой в кустарнике, и bataille en bestes brutes - бой диких зверей.
Рапира не была исключительно аристократическим оружием: состоятельные горожане, купцы, адвокаты, ювелиры носили ее на боку. - Как и придворные, конечно. В простом исполнениии она стоила нетак уж дорого. А ограничения на ношение длинноклинкового оружия простолюдинами начали вводить довольно поздно.
Основные школы боя рапирой сложились в той же Италии и Испании. Я про сие писал отдельно: https://germiones-muzh.livejournal.com/2508441.html. Фехтование этим оружием требовало мастерства: незаметным вращением кисти можно сбить (перекрестьем) вражеский укол в сторону и тутже воткнуть свой собственный; всеголишь сменив стойку - заставить его промахнуться и наскочить на ваш выставленный клинок... Знаменитые маэстро прививали своим ученикам "чувство стали", учили мгновенно расчитывать как точку входа, так и точку выхода оружья из тела противника. Передавали "секретные удары", обещавшие гарантированную победу.
Во второй половине XVII столетия появилась и стала вытеснять рапиру гражданская шпага нового типа - так называемая "малая", "камзольная". Она была короче но годилась для парирования ударов также хорошо, как и для атак. Боевая рапира стала уходить в прошлое - красиво, как величественнный галион на всех парусах...
Попрощаемся с ней?