July 13th, 2018

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК, ЧТО ЖЕ ДАЛЬШЕ? (Германия, 1932). XXXV серия

АПРЕЛЬ НАГОНЯЕТ СТРАХУ. ГЕЙЛЬБУТ ПРИХОДИТ НА ПОМОЩЬ. КУДА ДЕЛСЯ ГЕЙЛЬБУТ. ГЕЙЛЬБУТ ПРОПАЛ
наступил апрель, настоящий переменчивый апрель: то солнце, то ненастье, то ливни с градом; зазеленела трава, зацвели маргаритки, бурно пошли в рост кусты и деревья. Господин Шпанфус (- новый супервайзер. - germiones_muzh.) у Манделя тоже бурно пошел в рост, и продавцы в отделе готового мужского платья, что ни день, сообщали друг другу о все новых его усовершенствованиях. По большей части они сводились к тому, чтобы заставить продавца работать за двоих, а если работы невпроворот — приставлять к нему ученика.
— Как твои дела? — время от времени спрашивает Гейльбут у Пиннеберга. — Сколько выручил?
Пиннеберг отводит взгляд и, лишь после того как Гейльбут повторяет вопрос: «Да говори же: сколько? У меня больше чем надо», — смущенно отвечает:
— Шестьдесят. Или:
— Сто десять, только мне ничего не надо, как-нибудь справлюсь.
А потом они устраивают так, что Пиннеберг оказывается возле Гейльбута, когда тот продал костюм или пальто, и Пиннеберг записывает продажу в свою чековую книжку.
Разумеется, тут уж держи ухо востро. Иенеке во все сует нос, а стукач Кеслер и подавно во все сует нос. Но они с Гейльбутом очень осторожны, они дожидаются, пока Кеслер уйдет обедать, а если случится, что он все же подкатится к ним, они говорят, что Пиннеберг помог обработать покупателя, и Гейльбут с невозмутимым спокойствием спрашивает, не желает ли господин Кеслер получить по морде.
Увы! Где те времена, когда Пиннеберг считал себя хорошим продавцом? Теперь все стало иначе, совсем иначе. Конечно, и покупатель теперь не тот — куда труднее прежнего. Приходит, например, этакий здоровенный, раскормленный лоб со своей половиной, спрашивает ульстер:
— Не дороже двадцати пяти марок, молодой человек! Понимаете? Один мой партнер по скату купил за двадцать — чистая английская шерсть, двусторонняя, понимаете?
— Вероятно, вам несколько преуменьшили стоимость покупки, — тонко улыбается Пиннеберг. — Ульстер из чистой английской шерсти за двадцать марок…
— Послушайте, молодой человек! Не рассказывайте мне, пожалуйста, будто мой приятель надул меня. Он порядочный человек, понимаете? Не хватало еще, понимаете, чтобы вы чернили моих друзей, — кипятится здоровяк.
— Прошу прощенья, — пытается поправить дело Пиннеберг.
Кеслер смотрит на него, господин Иенеке стоит за вешалкой справа. Но никто не приходит на помощь. Пиннеберг дал маху.
— Зачем вы раздражаете покупателей? — мягко спрашивает господин Иенеке. — Раньше вы были совсем другим, господин Пиннеберг.
Да, Пиннеберг и сам знает, что раньше он был совсем другим. Во всем виноват магазин Манделя. Все началось с этих проклятых норм выручки — пропала уверенность в себе. В начале месяца дело еще идет кое-как: у людей есть деньги, они кое-что покупают, Пиннеберг отлично справляется с заданием и уверен в себе: «В этом месяце наверняка обойдусь без Гейльбута».
Но потом наступает день, а может, и не один, когда покупателей нет. «Завтра нужно наторговать на триста марок», — думает Пиннеберг, уходя вечером от Манделя.
«Завтра нужно наторговать на триста марок», — это его последняя мысль, когда он уже поцеловал Овечку на ночь и лежит в темноте. Трудно заснуть с такой мыслью, она мучит его день и ночь.
«Сегодня нужно наторговать на триста марок», — и при вставанье, и за кофе| и по пути на работу, и в магазине — всегда и везде: «На триста марок».
Вот явился покупатель — ему нужно пальто за восемьдесят марок, это четверть нормы — решайся же, покупатель! Пиннеберг приносит пальто, примеряет, восторгается каждым фасоном, и чем больше он волнуется (решайся! решайся же!), тем более расхолаживается покупатель. Пиннеберг выкладывается сполна, даже пробует взять угодливостью: «У вас такой замечательный вкус, вам что ни надень — все к лицу…» Он чувствует, как становится покупателю все неприятнее, все противнее, но ничего не может с собою поделать. «Подумаю еще», — говорит покупатель и уходит.
Пиннеберг стоит, а сердце у него, можно сказать, падает; он понимает, что все сделал не так, но в нем сидел, его подгонял страх — дома у него двое, все и так держится на волоске, они едва сводят концы с концами, и не дай бог, если…
Конечно, он еще держится, Гейльбут приходит на помощь, Гейльбут — порядочнейший из порядочных, он сам приходит на помощь, он спрашивает: «Ну что, Пиннеберг, сколько?..» Он никогда не поучает, не уговаривает взять себя в руки, он не несет умного вздора, подобно Иенеке и господину Шпанфусу, он знает: Пиннеберг может торговать, он только в данный момент не может. Пиннеберг не тверд, Пиннеберг слаб, и, если на него давят, он выходит из формы, расклеивается, раскисает.
Нет, он не теряет мужества, он все время подхлестывает себя, и у него бывают счастливые дни, когда он по-прежнему на высоте, когда он не знает неудач. Он уже думает, что справился со своим страхом.
А потом являются господа начальники и этак походя бросают:
— Однако, господин Пиннеберг, вы могли бы поворачиваться и поживее. — Или:— А почему, собственно, у вас совсем не идут темно-синие костюмы? Хотите, чтоб они залежались на складе?
Они проходят дальше, они прошли, следующему продавцу они скажут что-либо другое или то же самое. Гейльбут прав: на это не стоит обращать внимания, все это окрики погонял, не более того, они считают, что обязаны так говорить, — и говорят.
Нет, на их болтовню не стоит обращать внимания — но попробуй не обращай! Сегодня Пиннеберг наторговал на двести пятьдесят марок, как вдруг заявляется этот самый организатор и говорит:
— У вас такой усталый вид, сударь. Советую брать пример с ваших коллег эа океаном, в Штатах: вечером они так же свежи, как утром. Кеер smiling! Известно ли вам, что сие значит? Всегда улыбайтесь! Усталости быть не должно! Усталый продавец — плохая реклама для фирмы…
Он шествует дальше, а Пиннебергом владеет одна только мысль: «По морде, по морде бы тебя, гада!» Но при всем том он не забывает отпустить и учтивый поклон, и smiling, а уверенности в себе как не бывали.
Ах, его дела еще не так плохи. Он знает, что нескольких продавцов уже вызывали в отдел личного состава — кого предупредили, кого взбодрили, смотря по обстоятельствам.
— Вкатили первый укол, — шутят сослуживцы. — Скоро умрет.
И это так, потому что после подобного внушения страх растет — ведь продавец знает, что еще два таких укола — и конец: безработица, пособие, благотворительная касса — конец.
Его еще не вызывали, но не будь Гейльбута, он бы уже давно испекся. Гейльбут — его оплот, Гейльбут неуязвим, Гейльбут всегда в форме и способен сказать господину Иенеке:
— А не покажете вы мне хоть раз, как надо торговать по-настоящему?
На что господин Иенеке отвечает:
— Потрудитесь оставить этот тон, господин Гейльбут! — и удаляется.
Но в один прекрасный день Гейльбута не стало, вернее сказать, он пришел в магазин, поторговал немного, а потом исчез среди бела дня, никто не знал — куда.
Впрочем, Иенеке, возможно, и знал, потому что ни разу спросил о нем. И Кеслер, по всей вероятности, знал, потому что он всех о нем спрашивал, причем столь подчеркнутым, столь язвительным тоном, что всем было ясно: случилось нечто из ряда вон выходящее.
— Вы не знаете, куда делся ваш друг Гейльбут? — спрашивает он Пиннеберга.
— Заболел, — бурчит в ответ Пиннеберг.
— Ай-яй-яй! — злорадствует Кеслер. — Не хотел бы я заболеть такой болезнью!
— А в чем дело? Вам что-нибудь известно? — спрашивает Пиннеберг.
— Мне? Ровным счетом ничего. А что мне должно быть известно?
— Позвольте, вы же сами сказали…
Кеслер глубоко оскорблен.
— Мне ровным счетом ничего не известно. Слышал только, его вызывали в отдел личного состава. Получил свои документы, понимаете?
— Вздор! — говорит Пиннеберг и очень внятно бурчит ему вслед: — Идиот!
С чего бы Гейльбуту возвратили документы, с чего бы им увольнять своего лучшего продавца? Глупости. Любого другого, только не Гейльбута.
На следующий день Гейльбута нет как нет.
— Если его и завтра не будет, пойду к нему вечером на квартиру, прямо от Манделя, — говорит Пиннеберг Овечке.
— Сходи, — говорит она.
Но назавтра все разъясняется. Не кто иной, как сам господин Иенеке удостаивает Пиннеберга объяснением.
— Ведь вы как будто были большие друзья с этим самым… Гейльбутом?
— Я и сейчас его друг, — хорохорится Пиннеберг.
— Вот как. А вы знаете, что у него были несколько странные взгляды?
— Странные?..
— Ну да, относительно наготы.
— Да, — нерешительно произносит Пиннеберг. — Он мне что-то об этом рассказывал. Какое-то общество культуры нагого тела,
— Вы в нем тоже состоите?
— Я? Нет.
— Ну естественно, ведь вы женаты. — Господин Иенеке выдерживает паузу. — Так вот, мы были вынуждены уволить его, этого вашего друга Гейльбута. С ним вышла очень некрасивая история.
— Не может быть! — с горячностью восклицает Пиннеберг. — Не верю!
Господин Иенеке только улыбается.
— Дорогой мой Пиннеберг, вы совсем не знаете людей. Это видно хотя бы по тому, как вы обслуживаете покупателей. — И категорически:— Да, очень некрасивая история. Господин Гейльбут публично торговал собственными фотографиями в голом виде.
— Что такое?.. — вскрикивает Пиннеберг. В конце концов он не первый день живет в столице, но еще ни разу не слышал, чтобы кто-либо публично торговал в Берлине собственными фотографиями в голом виде.
— К сожалению, это так, — говорит господин Иенеке. — В конечном счете это делает вам честь, что вы не отрекаетесь от своего друга. Хотя и не свидетельствует в пользу вашего знания людей.
— Я все еще ничего не понимаю, — говорит Пиннеберг, — Публично? В голом виде?..
— И уж от нас, во всяком случае, никто не вправе требовать, чтобы мы держали продавца, чьи фотографии в голом виде ходят по рукам покупателей, а может быть, и покупательниц. При такой характерной внешности — нет, увольте!
И с этими словами господин Иенеке следует дальше, улыбаясь дружески и до некоторой степени даже поощрительно, насколько позволяет дистанция между ним и Пиннебергом.
— Ну что, просветились насчет своего дружка Гейльбута? Порядочная свинья, как я погляжу! Никогда я его терпеть не мог, этого кобеля!
— А я мог, — очень внятно говорит Пиннеберг. — Если вы еще раз в моем присутствии…
Нет, Кеслер не может тут же показать ему красивую фотографию Гейльбута в голом виде, хотя ему и очень хотелось бы видеть, какой эффект это произведет на Пиннеберга. Пиннеберг увидел фотографию несколько позже, тем же утром. Новость произвела фурор не только в отделе готового мужского платья — она давно распространилась по всему заведению: ее, не переставая, обсуждают продавщицы в отделе шелковых чулок — справа — И женских головных уборов — слева; фотография переходит из рук в руки.
Таким путем попадает она и к Пиннебергу, который все утро ломал голову над тем, каким образом Гейльбут мог публично продавать собственные фотографии в голом виде. Оказывается, дело обстоит несколько иначе, до этого он не дошел. Господин Иенеке и прав и не прав. Речь идет о журнале, об одном из тех журналов, о которых никогда толком не знаешь, для чего они существуют, — для пропаганды красоты тела или для разжигания похоти.
На обложке журнала, в овальной рамке, стоит Гейльбут, в воинственной позе, с метательным копьем в руке. Да, это несомненно он. Снимок очень удачный, должно быть, любительский; деиствительно, он прекрасно сложен, сейчас он метнет копье… и, конечно, он абсолютно голый. Что и говорить, очень пикантное ощущение для молоденьких продавщиц, поклонниц Гейльбута, — созерцать его в столь приятной обнаженности! Надо полагать, он не обманул ничьих ожиданий. Но чтоб это вызвало столько волнений…
— Кто же интересуется такими журналами? — спрашивает Пиннеберг у Лаша. — Это еще не повод для увольнения.
— Конечно, опять Кеслер разнюхал, — отвечает Лаш. — Во всяком случае, журнал принес он. И он первый обо всем узнал.
Пиннеберг решает навестить Гейльбута, хотя и не сегодня вечером: сегодня вечером надо еще посоветоваться с Овечкой. Он славный малый, но не такой уж он смелый, наш Пиннеберг; несмотря на дружбу, эта история все же кажется ему несколько щекотливой. Он покупает номер журнала и приносит его Овечке в качестве иллюстрации.
— Разумеется, ты должен сходить, — говорит она. — И не позволяй хаять его в твоем присутствии.
— Как ты его находишь? — с тревожным любопытством спрашивает Пиннеберг, ибо он все-таки чуточку завидует этому мужчине с таким красивым телом.
— Он хорошо сложен, — отвечает фрау Пиннеберг. — А у тебя уже растет брюшко. Руки и ноги у тебя тоже не такие красивые, как у него.
Пиннеберг вконец растерялся.
— Что ты хочешь сказать? По-моему, он просто великолепен. Ты могла бы влюбиться в него?..
— Едва ли. Он для меня темноват. И потом, — она обвививает рукой его шею и с улыбкой глядит на него, — я все еще влюблена в тебя.
— Все еще влюблена? — спрашивает он. — Правда-правда?
— Все еще влюблена, — отвечает она. — Правда-правда.
На следующий вечер Пиннеберг действительно заглядывает к Гейльбуту. Тот нимало не смущен.
— Ты в курсе дела, Пиннеберг? Они здорово влипнут c моим увольнением — ведь меня не предупредили. Я подал жалобу в суд по трудовым делам.
— Думаешь выкрутиться?
— Как пить дать. Я выкрутился бы даже в том случае, если бы фотография была напечатана с моего разрешения. А я могу доказать, что это сделано без моего ведома. С меня взятки гладки.
— Ну, а дальше что? Трехмесячный оклад и — пожалуйте в безработные.
— Пиннеберг, дорогой мой, уж я где-нибудь да устроюсь, а не устроюсь — на собственные ноги встану. Уж я-то выкручусь, не пойду толкаться на биржу.
— Я думаю. А возьмешь меня к себе, если заведешь собственное дело?
— Разумеется, Пиннеберг. Тебя первого.
— Без норм?
— Разумеется, без норм! Но вот как ты-то теперь? Тебе теперь туго придется. Выкрутишься один?
— Должен, должен выкрутиться, — уверенно отвечает Пиннеберг, хотя он и не очень в себе уверен. — Как-нибудь обойдется. Последние дни шло совсем недурно. Набрал сто тридцать вперед.
— Ну что же, — говорит Гейльбут. — Возможно, для тебя даже хорошо, что меня не будет.
— Э, нет, с тобою было бы лучше.
А теперь он идет домой, Пиннеберг Иоганнес. Странное дело: поговоришь с Гейльбутом этак с полчасика, и вот уже и говорить не о чем. Пиннеберг действительно очень любит Гейльбута, да и человек он удивительно порядочный, но настоящим другом его не назовешь. Его близость не греет.
Поэтому Пиннеберг не торопится повторить свой визит, больше того, — он вновь решает наведаться к Гейльбуту после того только, как ему непосредственно напоминают о существовании Гейльбута: в магазине говорят, что Гейльбут выиграл процесс против Манделя.
Однако, придя к Гейльбуту, Пиннеберг узнает, что он съехал.
— Понятия не имею, куда, очень может быть, в Дальдорф или Виттенау, так, что ли, это сейчас называется. Туда ему и дорога, совсем свихнулся человек и, поверите, еще и меня, старую женщину, в свои пакости хотел втянуть!
Гейльбут пропал…

ХАНС ФАЛЛАДА

синьора Италия

вы знаете, что только Италия из стран Евросоюза принципиально отказывается от участия в конкурсе "Мисс Европа"? - Потому, что итальянки и так уверены в превосходстве своей красоты.
Это верно: не мужиковаты они, как мисс и миссис; не изнеженно-хрупки, как мадмуазели и медам; не спортивногрубы и не утилитарны как фрейлен-фрекен и фрау. И даже пламенных испанок побеждают разнообразием погоды и видов непокорного моря волос, апеннинами бюста и долиною своих шикарных ног. Очи итальянские подбровью - аки сокол под крылом; волосы они умащают оливковым маслом а сушат безфенов... И носят золото а не бижутерию - потомучто загорают по-настоящему. Не в солярии:)
- А вам слабО? Вы же можете. Настоящая красота, девки и бабочки, - это жизнь. Не часы шоппинга и гримас: мгновенный штрих, вспышка, один удар. Раз за разом, во всю силу! Не теряйте в жизни красоту.

дон ХУАН МАНУЭЛЬ (1282 - 1349. вельможа, политик, воин, писатель. внук, племянник и тесть королей)

ПРИМЕР СОРОК ДЕВЯТЫЙ
о том, что случилось с одним человеком, которого оставили на острове без всяких средств к жизни, предварительно отняв у него его владения
в другой раз граф Луканор беседовал с Патронио, своим советником, и сказал ему так:
— Патронио, многие говорят мне, что я богат и знатен и что потому мне должно стараться только об одном — приобретать еще большие богатства, добывать себе великое могущество и честь. Я знаю, что вы всегда даете мне хорошие советы и намерены поступать так и впредь. Поэтому я прошу вас — скажите, что предпочтительнее сделать в данном случае.
— Сеньор граф, — сказал Патронио, — совет, который вы просите у меня, дать нелегко — и это по двум причинам: во-первых, мне придется говорить вам наперекор, а во-вторых, очень тяжело осуждать совет, который как будто клонится к выгоде твоего же господина. В данном случае обе эти причины, несомненно, налицо, а поэтому я затрудняюсь дать вам совет. Но всякий верный советник не должен с этим считаться, не должен принимать во внимание ни выгоду свою, ни ущерб, не должен бояться сказать своему господину истинную правду. Поэтому я не промолчу, а дам совет, как умею, в интересах вашей выгоды и чести. Люди, на которых вы ссылаетесь, дают вам как-никак недурной совет, но это совет несовершенный, совет не вполне хороший. Если вы хотите иметь совет истинно добрый, выслушайте, пожалуйста, что случилось с одним человеком, которого сделали сеньором очень большой земли.
Граф спросил, как было дело.
— Сеньор граф Луканор, — сказал Патронио, — в одной земле был обычай каждый год ставить нового государя. И пока длился этот год, все исполняли его приказания, а по истечении года у него отбирали все, что он имел, и нагим, в полном одиночестве, оставляли на диком острове. Однажды случилось, что власть досталась человеку, который обладал бОльшим умом и сообразительностью, чем прежние государи. И так как он знал, что по истечении года с ним поступят так же, как с остальными, он тайно, до окончания срока, приказал устроить на том острове, куда, по его сведениям, его должны были отправить, хорошее и удобное жилище, снабженное всем необходимым для жизни. Этот дом он велел построить в таком уединенном и тайном месте, что люди, ведавшие властью в той земле, не могли узнать, где он находится. За время правления он своими благодеяниями и справедливостью приобрел себе много друзей, так что мог рассчитывать на их помощь даже тогда, когда останется на острове; он мог думать, что они пришлют ему все вещи, которые ему понадобятся в случае, если он сам забудет отправить их на остров. Окончился год его власти; обитатели той земли низвели его с престола, оставили его, в чем мать родила, и бросили на пустынном острове совсем так, как делалось это со всеми прежними владыками. Но вы знаете, что он заранее принял меры, что он построил себе хороший и удобный дом, в котором мог жить в полное удовольствие. Поэтому он преспокойно остался на острове и беспечально проводил там свои дни.
Так и вы, сеньор граф Луканор, если хотите получить истинно добрый совет, всегда помните, что вы не вечно будете жить в этом мире, что вам придется с ним расстаться, что вы уйдете из него нагим и что с собой вы возьмете только свои дела. Памятуя об этом, старайтесь заготовить себе при жизни обитель в другом мире, в который по уходе отсюда вы переселитесь навсегда. Знайте, что жизнь души измеряется не годами, что она будет длиться без конца, ибо душа есть нечто духовное, — она не подвержена тлению и порче и пребывает вовеки. Знайте, что для всех дел человеческих, как злых, так и добрых, бог готовит соответственное воздаяние в другом мире. Потому я советую вам творить в этой жизни такие дела, за которые в другом мире вы можете быть вознаграждены надежной обителью, где будете пребывать до скончания века. Помните, что безрассудно за преходящую славу, за ложное величие этого мира потерять то, что незыблемо и будет длиться без конца. Свои добрые дела совершайте смиренно, без тщеславия, так, чтобы никто о них не знал. Ведь не для награды же людской творите вы их. А кроме того, я вам советую приобрести при жизни верных друзей, которые сделают за вас то, что вы сами не успеете сделать. При таких условиях вы можете проявить заботу и о чести своей и о могуществе; отчего же не подумать и о них, если вы подумали прежде о душе?
Граф признал этот пример и совет очень хорошим и обратился к богу с горячей мольбой, чтобы он помог ему поступить так, как указывал Патронио.

Дон Хуан признал этот пример хорошим, велел занести его в свою книгу и прибавил следующие стихи:
За мир ничтожный и презренный
Нетленный мир не отдавай.

НИКОЛАС БЕНТЛИ (1907 - 1978. англичанин. сын писателя, крестник Честертона, художник-иллюстратор)

БДИТЕЛЬНЫЙ ЮВЕЛИР

меня зовут Уильям Моррис (нет-нет, никакого отношения к тому, знаменитому [- художнику-прерафаэлиту Уильяму Моррису. – germiones_muzh.]. Мы родом из Сэлфорда). Мне скоро исполнится пятьдесят три, я женат, у нас есть дочь (сама уже замужем), а живу я в Суррее, в городке под названием Уолдинхэм. Я из породы людей, кого вы бы, наверное, назвали тихонями, и жизнь моя, на посторонний взгляд, выглядит не слишком захватывающей, однако мне она по вкусу.
Я люблю читать (захватывающих событий мне хватает в книгах), люблю рисовать (хотя до сих пор брался лишь за акварели) и заниматься всякой всячиной по дому. Пожалуй, во мне и впрямь есть немного от того, другого Морриса — он тоже любил заниматься всякой всячиной.
Хоть я заядлый читатель, но сам никогда и не думал взяться за перо, пока в моей жизни не приключилось это вот великое событие, — и тут я понял: такое надо записать. Поэтому вы уж смиритесь и проявите снисхождение, если моя писательская несостоятельность будет слишком бросаться в глаза.
Я более тридцати лет усердно штудировал детективы — но третьесортной литературы не читал, несмотря на то что ее, видит небо, развелось предостаточно. Мой вкус сформировали По, Коллинз и Габорио, ну и, разумеется, Холмс, а позднее Трент (- герой произведений автора! – germiones_muzh.) и доктор Торндайк. По мне, настоящий детективный рассказ — это такой, в котором и расследование настоящее, без дураков, и сыщик не какой-нибудь супергерой, а самый обычный человек, наделенный лишь зорким глазом да здравым смыслом.
В результате я, как мне кажется, приучился глядеть на людей вокруг внимательнее, чем принято. Но не из праздного любопытства, отнюдь, а лишь ради того, чтобы получше узнать человеческую природу в целом. В конце-то концов, наблюдают же люди за птицами, а сдается мне, если хорошенько понаблюдать за повадками, к примеру, бармена, то и рассказать о нем можно не меньше, чем о каком баклане. (Не то чтобы сам я был завсегдатаем пабов, потому что жена у меня трезвенница.)
Мало какая поездка на поезде или автобусе обходится без того, чтобы я не узнал о своих попутчиках что-нибудь этакое, что на первый взгляд легко пропустить. Мне нравится разглядывать (ненавязчиво, разумеется) детали и состояние их одежды, их руки, зубы и волосы, украшения (если они носят украшения), очки, авторучки и так далее, а также подмечать, что они читают, что держат в руках, как разговаривают и как ходят. Из одного факта много не извлечешь, но сопоставь хотя бы пару — и этого, глядишь, будет достаточно, чтобы отправить человека на виселицу.
Не удивлюсь, если мои умопостроения чаще всего ошибочны. Мне редко выпадает возможность проверить их. Зато они дают больше пищи для ума, чем любой кроссворд, а в придачу азартнее и выгоднее тотализатора, уж в этом-то я уверен.
Каждый день, заходя в поезд — я работаю в антикварном ювелирном магазине в Найтсбридже, у Ренье, — я сажусь и наблюдаю. Однако до той неприятной истории в магазине мне ни разу не доводилось испытать свою наблюдательность на деле.
Случилось все утром, примерно через полчаса после открытия. Магазинчик у нас маленький: один прилавок слева у двери, второй, поменьше — перпендикулярно ему, а в самой глубине — крошечный кабинет мистера Ренье. У нас превосходная коллекция старинных драгоценностей, но, по понятным причинам, мы не выставляем ее всю напоказ — лишь некоторую часть, да и ту в надежно запертой витрине. Кроме того, мы предлагаем широкий выбор objets d’art: Фаберже, перегородчатая эмаль, камеи, хрусталь, нефрит и так далее — это все выставлено. В лавке торгуем только мы с мисс Зюскинд. (Починщик работает на дому.) Мистер Ренье лично занимается лишь особыми клиентами и теми, кто делает большие покупки.
По утрам я всегда первым делом оформляю витрину (мы убираем товар на ночь). В тот день, занимаясь этим, я обратил внимание на девочку, что разглядывала витрину похоронного бюро напротив, хотя кроме пары урн и фотографии катафалка там едва ли что могло заинтересовать молодую особу ее возраста, и помню, что уже тогда это показалось мне странным. А обратил я на нее внимание (обычно я не заглядываюсь на девушек, в мои годы все они для меня на одно лицо, разве что служат предметом моих абстрактных умозаключений) из-за плаща — желтого длинного плаща в крупную коричневую клетку. Волосы у нее были под цвет плаща и тоже длинные, а сама она принадлежала к тому типу, который называют богемным — шляпы нет, каблуки совсем низкие, да и принципы, насколько я мог судить по общему виду, немногим выше.
Я некоторое время наблюдал за ней, но тут меня отвлек посетитель — один из вечно жующих резинку американцев. Впрочем, этот был еще ничего, если не считать галстука — не галстук, а катастрофа. Я бы дал ему лет тридцать пять — сорок. Рослый, лицо гладкое и розовощекое.
Он прошел прямо к прилавку и выразил желание посмотреть кольца. Я принес пару подносов на выбор, просто чтобы понять, какого рода кольцо он ищет. Но очень скоро стало ясно: он ровным счетом ничего не смыслит в старинных украшениях, да и вообще, сдается мне, ни в чем старинном не разбирается, разве что оно разлито в бутылки.
Он спросил цену на несколько колец, а два или три даже взял рассмотреть — тогда-то я и заметил, что он левша. Однако видно было: в камнях и оправах он тоже ничего не понимает, а судит исключительно по стоимости.
Было там одно кольцо начала семнадцатого века — цветочный мотив, бриллианты и рубины. Ей-богу, изумительное кольцо. Мистер Ренье так его любил, что даже расставаться с ним не хотел, а потому назначил за него совершенно несусветную цену. Уж явно не по карману тому американцу. Да и не то чтоб он мог отличить кольцо по-настоящему тонкой работы от второсортных.
Наконец на прилавке выстроилось уже три подноса, а мой американец все никак не мог выбрать. Потом он заметил в открытом сейфе позади меня четвертый поднос и спросил, нельзя ли и на него взглянуть. Я вытащил и четвертый, но не успел даже на прилавок поставить, как понял: цветочное кольцо с бриллиантами и рубинами исчезло.
Я был совершенно ошеломлен — да и растерян изрядно. За все семнадцать лет со мной еще не случалось, чтобы хоть что-то, доверенное моему попечению, пропало.
Поставив поднос, я движением бровей подал мисс Зюскинд знак подойти, а когда она оказалась достаточно близко, чтобы засвидетельствовать происходящее, обратился к покупателю — и нелегко же мне было говорить ровным голосом, как ни в чем не бывало:
— Решили взять цветочное кольцо, сэр? Позвольте, я подберу для него коробочку….
И я протянул руку. Американец же ответил (я помню его слова в точности):
— Нет, я ничего еще не решил. Да и вообще просто хотел пока приглядеть пару-другую колец, чтоб жене было из чего выбирать. Мы с ней еще зайдем.
Не помню дословно, что именно сказал на это я, помню лишь, что тянул время, чтобы собраться с мыслями. Я всегда теряюсь в первую минуту. Мисс Зюскинд (она отнюдь не глупа) незаметно выскользнула из комнаты и отправилась за мистером Ренье. Я вышел из-за прилавка и принялся искать вокруг, покупатель тоже, а потом к нам присоединились и мисс Зюскинд с мистером Ренье.
Ну, разумеется, мистер Ренье был в ярости. Он человек вспыльчивый, но обычно умеет держать себя в руках, поскольку высоко чтит чувство собственного достоинства. Однако сейчас он начал мало-помалу горячиться (нет-нет, конечно, никаких прямых обвинений, так не делают), американцу это не понравилось, и я уже думал, что дело обернется худо.
Но тут мисс Зюскинд (ума не приложу, почему это пришло в голову именно ей) предложила ему поискать за отворотами манжет и брюк. Но он только злобно посмотрел на нее. Лицо у него побагровело, во всяком случае, мне так показалось, да и жевать он перестал: стиснул зубы, как створки капкана — и, судя по выражению лица, не отказался бы зажать этим капканом ногу мисс Зюскинд. Однако нагнулся и ощупал отвороты брюк. Безрезультатно. Тогда он разразился хохотом.
Знаю, чувство юмора не сильная моя сторона, но даже я понимал, что в тот момент стоящая на четвереньках мисс Зюскинд являла собой презабавное зрелище.
— Проклятье! — воскликнул американец, отсмеявшись. — Похоже, вы думаете, что я его, это, присвоил.
Разумеется, мистер Ренье вынужден был возразить. Поднявшись с ковра, он очень любезно попросил покупателя пройти в кабинет. А там (как он мне потом рассказал) прямо и открыто заявил, что, хотя никто никого и не думает подозревать в воровстве, все же в интересах страховки необходимо удостовериться, что кольцо случайно не завалилось в какую-нибудь складку у него на одежде.
Покупатель отнесся к просьбе добродушно и с пониманием, во всяком случае с виду, и немедля разделся до башмаков и носков. Однако кольца там и в помине не было.
Мы с мисс Зюскинд тем временем продолжали искать, хотя, признаться, у меня особой надежды не оставалось. Все произошло так быстро и внезапно — тут поневоле возникнут подозрения. Мы еще не закончили, как в лавку снова вошли. И кто бы вы думали? Та самая девица, что десять минут назад разглядывала витрину гробовщика. Не знаю, чему тут было удивляться, но мне сразу показалось: это совпадение не случайно.
При ближайшем рассмотрении я заметил в ее внешности кое-какие мелкие, но красноречивые подробности — прическу, перчатки, сумочку, намекавшие на стесненные обстоятельства. Ничего особенного, но все-таки. Так-то она держалась как настоящая леди. Не часто к нам захаживают такие вот слегка обтрепанные посетители, если понимаете, что я хочу сказать, а если уж зайдут, то, десять к одному, хотят что-нибудь продать, а не купить.
Девушка сняла перчатки, достала из сумочки бумажный пакетик и положила его на прилавок. (Я сразу обратил внимание на ее пальцы: для женщины необычайно короткие и слишком уж сильные с виду, без обручального кольца, ногти покрашены небрежно. Обратил внимание и на разошедшийся шов на правой перчатке, на указательном пальце.)
Я открыл пакет. Там оказался дешевый браслетик со стекляшками.
— Вы не могли бы его починить? — спросила она. — А то, кажется, застежка сломалась.
— Прошу прощения, мадам, — ответил я, — но мы не занимаемся починкой.
(Такой хлам мы и впрямь не чиним.)
Девица замялась, словно не зная, что ей теперь делать, но потом пожала плечами:
— Что ж, спасибо.
А потом — и преловко же она это проделала! — словно бы невзначай задела сумочкой бумажный пакет, так что он свалился по мою сторону прилавка.
Я нагнулся за ним, и тут со мной произошло нечто такое, что иначе как озарением я назвать не могу. Мне вдруг все стало ясно — словно кусочки проволочной головоломки внезапно сцепились друг с другом.
Я сказал — мне все стало ясно, но так ли оно было на самом деле? И уж совсем неясно было — как теперь поступить. Я знал: мистер Ренье захотел бы любой ценой обойтись без сцен в магазине. Я медленно поднялся из-за прилавка. Сердце у меня разве что изо рта не выскакивало, да и вид, без сомнения, был соответствующий. Я завернул браслет в бумагу и вручил его девушке, а когда она, спрятав его в сумочку, уже поворачивалась, чтобы уйти, сказал:
— Одну минуту, пожалуйста. — Однако она словно бы не слышала, так что я добавил — поспешно, но, разумеется, учтиво: — Прошу прощения, мадам, но если вы не остановитесь, я вынужден буду нажать кнопку сигнализации, и дверь перед вами запрется автоматически.
Примерно посередине фразы мне пришлось сглотнуть, чтобы договорить до конца, так сильно я волновался.
Тогда посетительница остановилась, однако не обернулась. Мисс Зюскинд за соседним прилавком застыла, точно Лотова жена в очках.
Я вышел из-за прилавка и заявил девушке:
— Мадам, никто из нас не хочет неприятностей. Так что если вы просто-напросто отдадите кольцо, что лежит сейчас у вас в левом кармане пальто, мы не будем иметь к вам никаких претензий. В противном же случае мисс Зюскинд нажмет кнопку сигнализации.
Мисс Зюскинд кивнула. Я видел: ей до смерти хочется нажать кнопку уже сейчас.
Девушка побледнела. В этот миг мне даже стало ее жалко, но я знал: надо проявить твердость. Она бросила на меня испуганный взгляд, а потом отдала кольцо и выбежала вон. В эту самую минуту мистер Ренье вышел из кабинета вместе с полностью одетым американцем.
Американец сыпал улыбками направо и налево, словно весь этот эпизод показался ему просто-напросто шуткой. Однако мистеру Ренье было не до шуток. Он сыпал не улыбками, а извинениями. И тут я разжал кулак и показал им кольцо. Видели бы вы лицо мистера Ренье, когда он узрел свое уже оплаканное сокровище, а в следующий миг обнаружил, что американец вылетает из лавки точно камень из рогатки!
Само собой, мистеру Ренье не терпелось узнать, как, черт возьми, мне это удалось, — и я объяснил.
Во-первых, у нас очень редко случаются покупатели вроде такого вот американца. Они предпочитают вещицы поблескучее и посовременнее, чем наши драгоценности. У людей его склада нет ни вкуса, ни хоть малейшего представления, чего они, собственно, хотят. Большинство покупателей приходит к нам потому, что знает: у Ренье вы найдете то, чего не встретишь на каждом углу. Так что вопрос номер один для меня (не то чтобы я и впрямь уже в тот момент начал что-то подозревать) формулировался так: а зачем он вообще к нам пришел?
Второе: насчет той девицы. Зачем торчать перед витриной похоронного бюро? (Конечно же на том этапе я еще никоим образом не связывал девушку с американцем.) Либо тебе требуются услуги гробовщика, либо нет — обычно этот вопрос не оставляет места для сомнения. Так почему же девушка так долго там околачивалась? Для меня ответ был очевиден: убивала время. Но чего ради? Если она с самого начала собиралась зайти к нам, к чему было мешкать перед похоронной конторой?
Да еще дешевая безделушка, которую она принесла в починку. Судя по виду, она была настоящая леди и понимала, что в магазине вроде нашего не чинят дешевку. Все это пронеслось у меня в голове, пока я смотрел на ее браслет.
Теперь третье: я заметил, что девушка не левша. И все-таки, войдя, она сняла перчатку именно с левой руки, хотя бумажный пакетик разворачивала правой. Прилавок у нас маленький, такой ширины, что стоять там удобно только одному человеку. Последнее, что я запомнил, нагибаясь за уроненным пакетиком: левая рука девушки лежала ровно на том же месте, куда клал руку американец после того, как я достал последний поднос с кольцами из сейфа — американец-то и вправду был левша.
И наконец, у меня в голове отложилось еще кое-что. Отложилось так глубоко, что всплыло только в решающий миг. Когда мы все ползали по полу, а американец злобно смотрел на мисс Зюскинд, я обратил внимание на то, что он перестал жевать резинку. Ну не станете же вы плевать изжеванную резинку прямо на ковер, даже если вы американец. А он с того места, где стоял, ни на шаг не сходил, так что ipso facto должен был избавиться от резинки где-нибудь в пределах досягаемости, между тем возле прилавка не было ни корзинки для мусора, ни чего-либо еще, куда бы он мог деть резинку — разве что прилепить с нижней стороны прилавка. Там-то, на том самом месте, где он стоял, я и стал искать резинку, там-то ее и нашел ровно в тот миг, как девушка собиралась выйти из лавки. Причем на резинке еще оставалась отчетливая вмятина от кольца.
Забавно, как разные люди по-разному реагируют на одно и то же событие. Мистер Ренье так разволновался и был так мне признателен — я даже растрогался, — что когда я рассказал, как все произошло, он почти и говорить-то не мог.
Мисс Зюскинд вообще неразговорчива, разве что по любому поводу приговаривает «гм-гм», но если уж зарядит — скажет раз сто. Вот и сейчас.
А у меня самого — хотя, наверное, стыдно в таком признаваться, в моем-то почтенном возрасте! — к концу рассказа не только ладони вспотели, но я и сам весь дрожал и успокоился только некоторое время спустя. И с чего бы это? (- с того, что ты добряк. И терпеть неможешь конфликтов: говорить неприятное людям и их подозревать. – germiones_muzh.)