June 16th, 2018

(no subject)

в начале 1770-х годов на воротах английского Тауэра все еще выставлялись отсеченные головы преступников.
- В это время: британская Ост-Индская компания, пользуясь передовой артиллерийской базой, вовсю несла цивилизацию и культуру диким племенам Индии; капитан Кук открывал и присоединял Австралию и Полинезию; королевский флот, аккумулируя все национальные ресурсы, считая и демографические, на исполосованных "кошками" спинах насильно мобилизованных моряков готовился войти в эпоху мирового господства над морями. Предстояло подавить собственные матросские востания в Спитхэде и Норе, разгромить французов-испанцев при Трафальгаре и выйти "призерами" на гонки клиперов по маршруту Лондон - Шанхай - Лондон (с заходом в Калькутту под загрузку опиумом для китайского народа).
Между прочим, Гибралтар испанцам не отдали до сих пор. - Уж слишком полезная стратегически позиция.

ВАКХИЛИД (ок.516 - ок.450 до н. э. один из Девяти лириков)

Песнь 6, олимпийская.
ЛАХОНУ КЕОССКОМУ,
сыну Аристомена,
на победу в беге среди мальчиков,
чтобы петь перед домом победителя.
Год — 452.


Лахон, Лахон-Залучитель
Залучил от великого Зевса
Лучшую славу быстроногих,
Такую стяжав победу,
За какие и в прежние годы
Виноградный Кеос,
Побеждая в беге и в схватке,
Не раз был пет
Юношами в расцветших венках.

А ныне тебе,
Чьи ноги — как ветер,
Тебе, победитель,
Сын Аристомена,
Пред домом твоим
От Урании (- муза. - germiones_muzh.), царицы напевов,
Поется честь,
Ибо стало и твое одоление
Славою Кеосу.

(no subject)

ТАК И ДУША, ПОГРУЗИВШИСЬ В БЕЗДНУ ТЬМЫ, И В ГЛУБИНУ СМЕРТИ, ЛИШЕНА ДЫХАНИЯ, И СРЕДИ СТРАШНЫХ ЗВЕРЕЙ ПРЕБЫВАЕТ МЕРТВОЮ ДЛЯ БОГА (Преподобный Макарий Египетский)

одолень-трава

есть трава одолень, растет в реке на камне корнем, собой голубая, высотой в локоть и более, цветок оранжевый, листочки беленькие; когда человека отравят до смерти - пусть ест, та трава хороша, всю отраву вынесет через рот. Корень же хорош от зубной боли или для тех, кому скот пасти, чтобы скотина не разбредалась. Держи при себе - и если кто-то тебя не любит, дай испить - и полюбит, да так, что тот человек не сможет отстать от тебя и до смерти; если же захочешь к зверю приблизиться - дай ему съесть. Если кто собирается промышлять зверей, лисиц и зайцев, силки на них ставить, той травой окурить силки и обтереть их дочиста, тогда и сам зверь бежит в ловушки.
(- нипочем недогадаетесь по описанию XVII века, что за растение! А вы его видели. Я невесте своей плавал рвать. "Цветок" оранжевый [в древрусском оригинале "рудожелтъ"] - сердцевина: тычинки и пестик, а "листочки" - лепестки. Одолень-трава - это кувшинка речная. Нимфея. Ее потенциал по славянской знахарской традиции очвелик - но сказанного в травнике достаточно для профанов. Всёравно ведь неумеете; это просто для интереса. Желаю вам счастья! - germiones_muzh.)

как всегда, Вася против Геноцыда (Асперг, тюрьма герцога Вюртембергского, 1770-е)

...Ваня и сопровождавшие его солдаты остановились перед небольшой железной дверцей в одной из стен замка. Дверца тотчас же распахнулась, и они вошли в один из внутренних двориков, каких было несколько в замке Гогенасперг. Дворик примыкал к наружной стене. Половину его занимало неуклюжее одноэтажное строение, похожее на конюшню. Большие ворота, расположенные в самой середине строения, и крохотные, забранные решетками, окошечки еще более усиливали это впечатление. С внутренней стороны двора, возле дверцы, через которую Ваня только что вошел, и у самых ворот, ведущих в конюшню, стояли полосатые черно-желтые будки. В каждой из них Ваня заметил по одному солдату с палашом на бедре и ружьем в руках.
Как только Ваня шагнул во внутренний дворик, он услышал жалобный вой, почему-то показавшийся ему знакомым. Вой рождался где-то в глубинах конюшни и через зарешеченные окошечки выливался во дворик. И Ваня вдруг вспомнил темную гавань Портсмута, желтое пятно маяка, тоскливый рев, доносившийся из утробы старого фрегата, клочья тумана, лежащие на воде, и немногословного англичанина, который процедил сквозь зубы: «Это поют наши союзники, сэр. Мы покупаем их в Германии, кажется, по пятьдесят фунтов за голову и отвозим за океан, для того чтобы они усмирили, наконец, взбунтовавшихся янки» (- у Англии всегда нехватало собственных солдат. – germiones_muzh.).
…В конюшне, прямо на полу, сидело и лежало не менее двухсот ландскнехтов сиятельного герцога. У половины из них имелись серые тюремные тюфяки, набитые соломой, остальные размещались прямо на голых досках. Воздух в конюшне показался Ване густым и липким; от испарений давно не мытых двухсот человеческих тел, от прелой соломы, от табачного дыма у него запершило в горле и на глаза навернулись слезы.
Он не успел еще как следует осмотреться, как перед ним вырос здоровенный оборванец и что-то сказал ему по-немецки. Ваня не понял и, разведя руками, всем видом своим показал оборванцу, что не знает языка и ничего не понимает. Тогда оборванец повернулся к группе сидящих в углу мужчин и что-то сказал им. Дружный хохот раздался в ответ, и Ваня понял, что смеются над ним, но причину этого смеха понять не смог. Взглянув на сидящих в углу мужчин, Ваня сообразил, что они здесь главные. Тому было много признаков: и то, что сидели они на самых толстых тюфяках, и то, что одеты были значительно лучше других, и то, что у каждого из них во рту или в руках была трубка, и то, как смотрели на них все находившиеся в конюшне. Один из сидевших в углу встал с тюфяка и подошел к Ване. Он был худощав, невысок ростом, и по тому, как, нарочито дурашливо кривляясь и подергиваясь, прошел расстояние, отделявшее его от Вани, Устюжанинов понял, что человек этот исполняет здесь роль шута.
Не доходя до Вани двух шагов, человечек церемонно поклонился. Поклон этот, сопровождавшийся ужимками и прыжками, был встречен дружным хохотом. Ободренный этим, человечек повторил понравившийся всем поклон и визгливо прокричал:
— Уго!
Ваня догадался, что он назвал ему свое имя, но в ответ не сказал ни слова. Когда шум и смех немного приутихли, Ваня громко спросил:
— Кто здесь понимает по-французски или по-английски?
Но ему никто не ответил, и он заметил, как несколько человек опасливо покосились сначала в угол, а потом поглядели на него, как бы ожидая чего-то.
— Подойди сюда, — вдруг сказал по-французски один из сидевших в углу мужчин, и, по тому, как во всей конюшне сразу же воцарилась полная тишина, Ваня понял, что это и есть тот, кто здесь верховодит.
Он медленно пошел вперед, с любопытством разглядывая позвавшего его. Перед ним, в окружении полудюжины телохранителей, сидел огромный детина, с маленькими медвежьими глазками и лоснящимся от жира лицом. На обеих его щеках видны были глубокие шрамы, в правом ухе висела серебряная серьга в виде турецкого полумесяца.
Детина в недоброй усмешке раздвинул толстые мокрые губы и по-французски же спросил:
— Ты что же, не хочешь говорить на нашем языке, парижский ублюдок? Клянусь святым Паулем, моим покровителем, я за неделю выучу тебя этому языку или ты онемеешь от страха. Так я говорю, Жаки? — крикнул детина.
И Ваня увидел, как человек двадцать из числа тех, кто сидел поодаль на голых досках, вскочили, словно на пружинах, и хором прокричали:
— Jawohl, exellenz!
— Вот видишь, — сказал детина, — эти выродки, придя сюда, тоже ни слова не знали по-немецки, но не прошло и месяца, как из их поганых глоток льются только чистейшие немецкие слова, и они уже забыли, что их когда-то звали Анри, или там Ги, или Виктор. Все они — Жаки, и все они трясутся от страха, как хвост у побитой дворняги. А теперь, ублюдок, ты подаришь своему учителю, за то что он собирается научить тебя языку, которого ты не знаешь, свой сюртучок, башмаки и панталоны.
Верзила замолчал, и тишина в конюшне стала такой, какой бывала она в море перед ураганом. Ваня стоял не шелохнувшись и смотрел прямо в медвежьи глазки Пауля.
— Ты что, оглох, ублюдок? — лениво процедил верзила. — Я не повторяю приказаний и не люблю ленивых и нерасторопных.
— Он стесняется, Пауль! — пронзительно взвизгнул шут. — Нужно помочь его превосходительству раздеться.
И человечек в мгновение ока возник перед Ваней. Он цепко ухватился за борт сюртука и проворно отстегнул одну пуговицу.
В следующее мгновение человечек лежал в углу на тюфяках, ошалело тараща глаза. Ни он сам и ни один из видевших все это так и не поняли, каким приемом белокурый силач бросил Уго на добрые пять шагов от себя, точно рассчитав и силу своего броска, и то место, куда тот рухнет. Улыбка медленно сползла с лица Пауля. И Ваня заметил, что в медвежьих глазках вожака замерцал огонек страха.
Верзила лениво повернул голову и процедил сквозь зубы двум своим телохранителям:
— Ты и ты сделайте то, чего не сумела сделать эта обезьяна.
И верзила, схватив ручищами щуплого шута Уго, кинул его к стенке. Шут упал, ударившись лицом об пол, но не издал ни звука.
Двое телохранителей — оба здоровые парни с тяжелыми кулаками и сонными, тупыми рожами — вразвалку двинулись к Ване. «Никогда не ожидай нападения, всегда нападай сам», — вспомнил Ваня слова Джона Плантена. И, сообразив, что если он позволит этим гориллам схватить себя за руки, то все пропало (- правильно: ударят головой об стену и тогда уже сломают все что надо со всеми удобствами. – germiones_muzh.), прыгнул навстречу одному из них и страшным ударом ногой в живот опрокинул. Второй тут же кинулся на Ваню, но где ему было состязаться с выучеником командора Плантена, знавшего все жестокие приемы борьбы, какие были по обе стороны экватора от Африки до Австралии! Ребром ладони — ладони, задубелой от канатов и весел, — Ваня ударил своего противника по шее, и тот осел на пол, как оседает пустой мешок. (- здесь, Вань, надо кричать: Vive la France! A bas les Allemands! Плохо тебя учил твой гуру – профессиональный бунтовщик Мориц Беньовский. Первое дело: организовать себе поддержку, нельзя этого бросать на самотек! Ребер не оберешься. – germiones_muzh.)
И здесь произошло нечто непонятное: две сотни человек, дотоле молча сидевшие на полу вдоль стен конюшни, вдруг начали медленно подниматься и так же медленно двинулись к куче тюфяков, на которых восседал Пауль со своими янычарами. (- повезло. – germiones_muzh.) Люди шли молча — кто выпрямившись, кто чуть согнувшись. Одни шли грудью, другие — вперед плечом, но у всех у них недобрым огнем горели глаза, и Ваня, увидев это, заметил, как синие и красные пятна покрыли лицо Пауля и рука его, как бы невзначай, нырнула под один из тюфяков. Через мгновение Пауль взметнулся вверх, и было странно видеть, как эта туша вдруг обрела стремительность и гибкость.
Он высоко поднял вверх левую руку с зажатой в ней трубкой и прыгнул прямо на Ваню.
О, да будет трижды благословенно имя твое, Джон Плантен! Ваня увидел, как Пауль поднял левую руку, будто собираясь сокрушить его этой рукою (- удар с «закладкой», которой в данном случае будет трубка, всегда сильней. – germiones_muzh.). Но он увидел и то, как быстро скользнула за спину правая рука Пауля с зажатым в ней ножом. В десятую долю секунды Ваня сообразил, что следует делать. Он чуть отступил в сторону и сразу же сильно прыгнул вперед. Пауль пролетел мимо него и, не сумев сразу остановить свое тяжелое тело, упал на одно колено. В этот же миг Ваня, оказавшийся у него за спиной, схватил Пауля за запястье и вывернул руку верзилы назад. Пальцы вожака разжались мгновенно, нож упал, а сам Пауль с искаженным от боли лицом ткнулся носом в пол.
— Бей их, ребята! — крикнул кто-то над самым ухом у Вани, и сразу же со всех сторон на кучу тюфяков кинулись разгоряченные, потные люди.
…Через десять минут почерневший от побоев Пауль и изрядно помятые телохранители сидели в противоположном углу конюшни, самом темном и самом холодном, прямо на голых досках. Два десятка французов, которых Пауль и его головорезы презрительно называли Жаками и выродками, тесно сгрудившись вокруг Вани, со смехом и прибаутками наперебой обсуждали перипетии произошедшей баталии. Возле них вертелся кривляющийся Уго и пронзительным голосом кричал:
— А кто начал драку? Я, Уго, ее начал. А кого первого ударил этот боров Пауль? Меня, Уго, ударил он первого. — И под всеобщий хохот закончил: — Ну, сначала он меня ударил, а уж потом мы вместе с нашим новичком дали как следует и борову и всей его шайке. Так что выходит, если бы я, Уго, не начал драку, то неизвестно смог ли бы новичок в одиночку справиться с этими подонками…

ВОЛЬДЕМАР БАЛЯЗИН «ДОРОГОЙ БОГОВ»