June 15th, 2018

гражданские стволы в РИ: каждый ли мог вооружиться в Российской империи?

если речь идет о ситуации со второй половины XIX века - то вооружиться огнестрелом легко мог каждый.
Но не каждый - надежно.
Разрешение - "билет" на владение огнестрельным оружием выдавали в полиции. В билете проставлялся тип и количество стволов (охотничье ружье крестьянину, револьвер купцу или подрядчику и т.д.). Однако билет по существу подтверждал только право владеть оружием - а не ответственность за него: приобретенные стволы никто не отслеживал, за утерю и даже возможную перепродажу хозяину ничего не грозило. Вывод: вы всегда могли купить ствол "с рук".
Но и в оружейной лавке при отсутствии билета вам очень даже предложили бы что-нибудь: всегда есть неликвиды. Вы могли стать счастливым обладателем старинного кремневого или фитильного оружия или приобрести комплектующие. А с порохом проблем не возникало.
Основной проблемой при вооружении была грамотность покупателя в данном вопросе. - Вот с нею случались трудности. В продаже обращалась масса мелкокалиберных короткостволов: под патрончик Флобера, велодоги, монте-кристы - совсем мини для обучения юного охотника, разные устаревшие и ненадежные однозарядные пистолетики. Но и новейшие карманные пушки часто были опасны: если первые могли элементарно несработать или неостановить громилу - то вторые (малые браунинги, маузеры и др.) тогда еще плохо предохранялись механикой от случайного выстрела вследствие например зацепа за подкладку. А били сильно. Мог произойти случайный самострел... Их необходимо было носить в чехле или коробке - но кто ж это знал и так делал?
Обращение с оружием было небрежным. Оно не было редкостью - и потому бытовало огромное количество недоучек, мнивших себя знатоками. Но способных незаметить несоответствие оружия боеприпасам и непонять, что с велодогом отстреливаются от собак, но не ходят на медведя.
Стоит отметить, что количество холодного оружия на руках гражданских и военных лиц в РИ также было огромным: одних кавказских кинжалов для охоты на крупного зверя продавались тыщи и тыщи. Шашки носили офицеры армии и жандармерии, казаки и горцы. Каждый помещик-наездник или объездчик имел при себе арапник, а это очень эффективное средство общения. Практиковались этнические и региональные боевые традиции со своими видами оружия - и нетолько у инородцев (в Новгородчине кпримеру ходили с боевыми "трёсками"-тростями). А самодельный кистень безнаказанно мог носить любой ухарь - гирьку на шнурок, и всё! И при задержании срока за нее он не получал: отобрали и сунули за это пару раз в морду городовые. Не более того. На самой центральной мощеной булыжником улице находилось безлимитное множество любимого оружия пролетариата и свирепых пролетарских детишек... - Вобщем, было весело:)
- Да! Ежели вдруг полагаете, что данный микроочерк написан с целью очернить Россию, то имейте в виду: в самых "цивилизованных" странах мира на то время обстояло с этим так же. А то и хуже.

(no subject)

из всех суперзвёзд кино и театра Грета Гарбо была самой недоступной - ее тип нарекли "Сфинксом" и "отшельницей", Кларк Гейбл терпеть ее немог за снобизм. При этом Гарбо была очень скупа: появляясь на экране в роскошных нарядах, в жизни носила очень простую одежду (полная противоположность Мэри Пикфорд!) и никогда не платила сама за такси.
- Впрочем, актриса всему предпочитала долгие пешие прогулки:)

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). IX серия - заключительная

...не узнав почти ничего нового, покинул я таинственное святилище, следуя за своим проводником. Выйдя из храма наружу, иезид благоговейно облобызал изображение змеи, этот символ мудрости и жизни.
Я вскочил на лошадь и поскакал прочь, но отъехал недалеко, решив сделать привал в первой же деревне, по наименованию Тель Ускуф, которую населяли одновременно христиане и магометане. Я завел разговор с одним туземцем, который показался мне подходящим для моих дальнейших целей. Он вежливо отвечал на мои приветствия и пригласил меня к себе в дом. Он хорошо говорил по-арабски (- это был курд. - germiones_muzh.), и я очень скоро уговорил его пойти со мной в качестве проводника к тому самому святилищу иезидов, откуда я только что прибыл. Часа через два мы пробирались уже с ним верхом по направлению к деревне Лалиш.
На этот раз мне посчастливилось. Когда из-за склона долины нашим взорам открылся храм, мы увидели, что к нему со всех сторон стекаются толпы народа. Мы попали на всенародное празднество иезидов. Со всех сторон доносились радостные клики и звуки выстрелов. Все дороги были запружены мужчинами, спешившими на праздник в торжественных одеяниях, в полном вооружении. Они стреляли в воздух из кремневых ружей, испуская радостные крики. Люди собирались в кучки и обменивались взаимными приветствиями.
Вдали виднелись вереницы мулов, груженых ящиками, мешками, циновками и коврами. Еще дальше можно было различить караван верблюдов, на горбах которых перед всадниками лежали связанные овцы. Много было и пешеходов с жалкими узелками за плечами или на голове. Грудные дети сидели у женщин верхом на плечах или же на шее. Это были крестьяне из северного Курдистана. В некотором отдалении ехали иезиды-бедуины. Одетые в белые короткие плащи, они гордо восседали на своих лошадях или верблюдах. На многих животных сидели жены кочевников, не признававшие никаких покрывал. Тут же копошились дети в пестрых, но чистых рубашках. Эти паломники прибыли издалека, — из неприступных твердынь горной цепи Синдьяр, где они уже с середины прошлого столетия нашли себе надежное убежище от преследований со стороны турок. Они спешивались, вступали в единоборство на саблях, стреляли в воздух из ружей, а затем следовали дальше. В этом заключалось их паломничество, которое они совершали к месту успокоения шейха Ади.
Наконец появился эмир — светский глава всех иезидов. В правой руке он держал богато украшенный меч с кривым лезвием. Из-под широкого плаща, вышитого золотом, выглядывала куртка из красного шелка; головной убор целиком скрывался под огромным белым тюрбаном. Собравшаяся кругом толпа встретила эмира громкими кликами, верующие подходили и целовали его правую руку. С горы в это время спускался великий шейх-назир, первосвященник иезидов. Его окружали обитатели деревни и священнослужители всех степеней.
Внизу долины торговцы разложили на циновках свои товары: винные ягоды, виноград, фрукты, орехи. Целые семьи пилигримов примостились в тени деревьев. Полны народа были также и отлогие склоны долины. Где только можно, люди лежали прямо на земле, лишь скудно прикрытой травянистым покровом.
Нарядная одежда женщин сверкала самыми яркими красками, но тщетно взор мой искал ненавистного поклонникам дьявола голубого цвета. Ветви деревьев были увиты белыми и пестрыми лентами. То там, то сям звучали музыкальные инструменты и раздавались песни.
Приблизительно за час до захода солнца брат эмира засучил рукава, засунул за пояс полы своего одеяния, схватил овцу и потащил ее на пустопорожнее место. Здесь, он перерезал животному горло, содрал шкуру, раздробил ребра и стал разрубать тушу на куски, раздавая мясо собравшимся со всех сторон беднякам. Ряд других семей позажиточнее последовал примеру своего принципала.
В то время, как женщины принялись за изготовление ужина, мужчины стали на веревках стаскивать в одно место коров и быков белой масти. Это готовилось жертвоприношение Шех-Шамсу — солнечному шейху, гробница которого находилась неподалеку (- видимо, это тот же шейх Ади ибн Марван. - germiones_muzh.). Эти животные должны были быть заколоты возле усыпальницы, мясо же их предназначалось бедуинам.
Полились нежные звуки флейты, постепенно замолкли и крики, и стрельба, и в долине воцарилась тишина. Мы не спускали глаз со святилища. Вот из него вышла процессия — факиры, закутанные в коричневые плащи из грубой материи, с огромными черными тюрбанами на головах. Всюду засверкали огоньки. Женщины и мужчины со всех сторон стекались к этим аскетам, стараясь прикоснуться рукой к светильникам, которые те несли в руках. Затем кончиком опаленных пальцев они проводили по бровям, проделывали то же самое и со своими детьми. Кому не пришлось коснуться пламени, те довольствовались прикосновением к рукам счастливцев, которым удалось прикоснуться к священному огню. Точно так же и они растирали себе лицо кончиками пальцев.
Подобно светлякам или звездочкам, засверкали теперь повсюду тысячи язычков пламени: среди древесной листвы, в дуплах деревьев, среди скал и в углублениях почвы, в кустах и на опушке со всех сторон сбегающего в долину леса.
Вот из-за ограды храма послышалось торжественное, заунывное пение. Женские и мужские голоса, проходя всю гамму оттенков, красиво сливались с грациозной мелодией флейт.
Любопытство подмывало меня заглянуть внутрь храма. Я повесил на шею бинокль и, удостоверившись, что за нами никто не следит, осторожно перебрался вместе со спутником через гребень холма. Спутника я решил оставить у лошадей, а сам остался наверху один для того, чтобы лучше следить за течением празднества. В случае опасности, сигналом для проводника должны были служить два выстрела из браунинга. По возможности бесшумно, держась в тени, я подполз к самому храму. Никто не обращал на меня никакого внимания. Я достиг до самого входа сквозь ограду и украдкой заглянул внутрь.
Внутренность храма была тускло освещена факелами и лампадами. В самом центре сидел на корточках первосвященник. Небольшая секира свисала у него с пояса, а перед ним горела масляная лампада, имевшая форму четырехугольной тарелки, в каждом углу которой горело по фитилю. Вдоль одной из стен разместилось высшее жречество в белоснежных одеждах, с плотно заверченными тюрбанами. Напротив входа сидели до 30 жрецов, облеченных в черные с белыми полосами одежды, это были так называемые «кавали». Все они или играли на флейте или ударяли в тамбурин. Вокруг стояли монахи в коричневых плащах и монахини все в белом. С силой ударяя в тамбурины, кавали время от времени заглушали бесхитростный напев гимна, напеваемого священнослужителями. Пилигримы снаружи присоединяли свои голоса к этому хору. Все громче, все оглушительнее становилась музыка, взметывалась целая буря звуков, музыканты подбрасывали высоко вверх свои инструменты, вновь ловили их и лобызали, вертясь в то же время волчком и судорожно дергая руками и ногами до тех пор, пока в изнеможении не падали с пеной у рта на землю. Потом они снова вскакивали, адский шум возобновлялся, а гул многотысячной толпы в долине становился все оглушительнее. Какое-то безумие охватывало массы. Исступление овладевало и музыкантами.
Посредине двора святилища горели четыре лампады, по форме похожие на тарелки с четырьмя носками. Лампада стояла на особом возвышении, и один из факиров подливал в нее масло из кувшина. Другой факир стоял тут же с зажженным факелом. Немного спустя факиры выстроились уже в круг, посреди которого горела лампада. Вот к этой группе аскетов приближается статный старик с длинной бородой. Его светлое, ниспадавшее до пят одеяние расцвечено красными, белыми и черными полосами. За ним следовали эмир и великий шейх, оба в ослепительно белых одеяниях, и высшие священнослужители в черных плащах и с черными повязками на головах. Процессию замыкали факиры в своих мрачных темно-коричневых одеяниях. Внутренний ряд начал медленно двигаться вокруг лампады, за ним последовал и второй круг, составившийся из попарно шедших священнослужителей. Снова звучали флейты и тамбурины. Факиры, кружившиеся в центре, двигались в такт музыке и, раскачиваясь, то поднимали, то опускали руки. Когда оба круга, не расстраиваясь, образовывали одно сплошное кольцо, они останавливались на месте и запевали различные гимны на курдском наречии. Вдоль одной из стен расположились музыканты; подле них стояли женщины в белых одеждах, с черными головными повязками. Внешний ряд, двигавшийся попарно, продолжал выступать мерной, торжественной поступью, а факиры внутри принялись быстро вертеться. Все быстрее и быстрее бесновались они в головокружительной пляске, все неистовее становился и темп музыки, и, в конце концов, в полном изнеможении, они падали на землю под пронзительные крики женщин.
Я вновь поднялся к своему прежнему наблюдательному пункту. Отсюда хорошо было видно, как под звуки флейт и тамбуринов вихрем носились танцующие пары. Вся эта сцена освещалась светом факелов и лампад. Вот еще появилась целая ватага иезидов-бедуинов, вооруженных ружьями. Они обрывали ветви у дубов, засовывали их в дула своего оружия и стреляли в воздух.
Я неподвижно лежал на животе, опершись подбородком о камни, и не отрывал глаз от бинокля. При свете факелов я увидел, как низшие священнослужители, одетые в коричневые и черные одежды, озабоченно бегали взад и вперед. Из входа в святилище вырвался сноп тусклого света. Те священнослужители, которые были в белых одеждах, поспешили туда. Через некоторое время вновь раздались звуки флейт и тамбуринов. Я услышал пение, но слов, за дальностью расстояния, разобрать не мог. Все громче становилась музыка, все более ускорялся ее ритм. Но вот эти звуки внезапно оборвались, сменившись сдавленным шепотом. Так длилось недолго: снова музыка, снова дикие возгласы паломников, неистовствующих там, в долине, новые выстрелы в воздух, новые усилия со стороны музыкантов, стремящихся поспеть за этим диким темпом. Вся долина грохотала от кликов, словно на нас катилась какая-то человеческая лавина.
Около часа длилась эта адская музыка и постепенно стала затихать. Вдруг звуки возобновились с прежней бешеной силой. Затрещали выстрелы, загудела толпа паломников и показались два священнослужителя в белом одеянии; за ними третий жрец нес Малак-Тауса. В руках первых двух были кадила, которыми они размахивали во все стороны. Далее следовала вся толпа жрецов, кто в белом, кто в разноцветном, кто в черном, кто в коричневом одеянии. Вся эта процессия двинулась вдоль долины; толпы народа, охваченные религиозным экстазом, падали ниц на землю. Когда бронзовое изваяние проносилось мимо, паломники приподымались, ловили руками дымок от кадил и кончиками освященных таким способом пальцев проводили себе по лицу. Глухой гул несся вслед за священным образом. То верующие вполголоса твердили молитвы.
В то время, как Малак-Таус обносился вокруг на потребу всем верующим, подготовлялась другая религиозная церемония. Я видел, как через некоторое время из храма вышел шейх. Сначала он стоит одиноко на площадке перед храмом; затем снимает свои белые облачения, как бы отрешаясь на время от своего духовного сана, и появляется в качестве простого смертного среди толпы. Другие священнослужители последовали его примеру.
Вдруг оглушительно грянул выстрел, за ним другой… Что-то твердое ударило мне в лоб, в плечо… Я потерял сознание… Когда я очнулся и потер себе лоб, то ощутил боль. У плеча проступала кровь. Я находился несколько ниже моего наблюдательного пункта, откуда скатился и затем уже зацепился за кустарник. (- его сбили выстрелами - и даже не подумали спуститься добить. - germiones_muzh.) Я дважды выстрелил из револьвера. На сигнал не преминул явиться мой спутник. Я сообщил ему о своем ранении. Он сжал кулаки и принялся неистово ругаться; но я уверял, что стал лишь жертвой несчастной случайности. С его помощью я добрался до места, где у нас были спрятаны лошади. Только на рассвете мы достигли дома моего проводника, где он уложил меня в свою постель. Раны у меня оказались несерьезные, и через два дня я настолько оправился, что смог доехать до Моссула. Оказалось, что «Любимица» за время моего отсутствия успела заболеть паршой. Я пристегнул к единственному мне известному радикальному средству: сбрил всю ее густую шерсть. Но теперь, для защиты от губительных лучей солнца, ее пришлось облачить в чехол, который я сшил из нескольких одеял. На голову ей я надел плоский соломенный диск. В этом наряде «Любимица» имела кокетливый вид.
Пора было подумать и о возвращении домой. Я хотел ехать водой: сначала по Тигру на плоту, поддерживаемом пустыми мехами. Это был испытанный, освященный столетиями способ передвижения по Тигру и по Евфрату. Такой плот состоит примерно из 200 надутых воздухом козьих мехов, соединенных в прямоугольник отверстиями вверх, на котором устанавливается деревянный настил.
Я снова решил превратиться в бедуина, в расчете на то, что в таком случае плотовщики сдерут с меня не так много, как это полагается с европейца. (- а сбритую бороду свою ты как себе обратно нарастил? - germiones_muzh.) Я запасся провиантом на неделю, дровами и древесным углем, а для дромадера был припасен небольшой мешок с ячменем. В одно прекрасное утро я переселился на плот. На нем был разбит довольно большой шатер с несколькими отделениями. Одно из них занял я со своим дромадером. Течение, довольно сильное, должно было донести нас до Багдада.
Берега реки были довольно однообразны и мало интересны. На переезд в 500 км вниз по реке пришлось употребить целых восемь дней. В утро моего прибытия в Багдад английский пароход отправлялся на Басру. Едва скрылись из виду рощи грациозных пальм, окружавшие Багдад, как по обоим берегам Тигра снова потянулись густые, низкие заросли тамариска. Но потом показались пышные пальмы, и растительность становилась все роскошнее. Сама Басра насчитывает около 40 тысяч жителей, — арабов, персов, индусов и негров, но от роскошных построек времен процветания этого города мало что осталось. Большинство домов производит впечатление жалких, полуразвалившихся лачуг. Прорезающий весь город канал окаймлен густыми зарослями пальм, которые задумчиво свешивают над водой свои кроны. Множество челноков и нарядных гондол придает оживление этому каналу и превращает город в род арабской Венеции. В крытых соломенными циновками амбарах громоздятся груды фиников, которых здесь насчитывается до 50 сортов. Товар, готовый к отправлению, уже запакован в кожаные мешки.
На пятый день моего пребывания в Басре прибыл английский пароход, шедший в Суэц. Нелегко было уговорить капитана взять к себе на борт покрытого паразитами бедуина с его дромадером.
Жара на палубе парохода была нестерпима; ее действие еще усугублялось особой влажностью воздуха. А тут еще мучили нас гигантские тараканы, ростом чуть не в 7 см. От них не было отбоя.
Шли мы крайне медленно. Грузились по целому дню чуть ли не в каждой гавани Персидского залива. После заходов в Маскат, Аден и Джедду мы добрались-таки до Суэца и, наконец, в одно октябрьское утро я завидел вдали свой шатер, крытый темной материей.

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)