June 14th, 2018

из цикла О ПТИЦАХ

ХВАТ СОВЫ
у птиц обычно три пальца на ногах загибаются назад - а четвертый, задний, вперед. Это для того, чтоб обхватывать ветку, на которую они садятся.
У сов тоже вродебы так. Но только вродебы... Когда сова заходит на добычу, передние внешние пальцы ее ловчих лап уходят назад - и загибаются вперед.
Сова хватает предмет, окружая его когтями со всех сторон. Наглухо.

РИЧАРД МАТЕСОН

КУКЛА, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ВСЁ

поэт возопил:
— Дьявольское отродье! Мерзкая ящерица! Чокнутый кенгуру!
Его худосочный силуэт метнулся в дверной проем, где и застыл, парализованный.
— Враг рода человеческого! — изрыгнул он.
Адресат воплей, угрожающих довести поэта до апоплексического удара, в блаженном забвении сидел на корточках возле сугроба из превращенного в конфетти манускрипта. Манускрипта, рожденного в жестоких муках, отпечатанного в судорожной агонии.
— Бешеный осьминог! Косорукая обезьяна! — Налитые кровью глаза Рутлена Бьюсона чуть ли не выдавливали стекла очков с черепаховой оправой. Упершиеся в тощие бока руки дрожали, словно жерди штакетника на ураганном ветру. Бушевала буря из бурь. — Гунн! — завелся он снова, — Гот! Ирокез! Свихнувшийся нигилист!
Слюна стекала из уголков стиснутого рта, а маленький Гарднер Бьюсон одарил трясущегося родителя однозубой улыбкой. Клочки поэтического труда торчали из пухлых кулачков, и чуть потная полусфера груди вздымалась над изорванными амфибрахиями с ямбическими вариациями.
Рутлен Бьюсон испустил душераздирающий стон.
— Гнусность, — стенал он срывающимся голосом. — Полный бедлам.
Затем глаза его внезапно сверкнули металлическим блеском, а пальцы скрючились в жесте душителя.
— Я прикончу его, — слабо забормотал он. — Я сверну ему шею собственными руками.
В этот критический момент Афина Бьюсон, в заляпанном рабочем халате, с руками, сочащимися жидкой глиной, ворвалась в комнату, словно мстительный призрак, восставший из грязи.
— Ну, что на этот раз? — спросила она сквозь сжатые зубы.
— Посмотри! Посмотри! — Указательный палец Рутлена Бьюсона подергивался, когда он показывал на их веселящегося младенца. — Он уничтожил мою «Песнь приюта»! — Близорукие глаза вновь вышли из орбит, горя безумием. — Я его прирежу! — пообещал он трагичным шепотом. — Я прирежу эту сушеную змею!
— О… успокойся, — приказала Афина, оттаскивая назад охваченного жаждой крови супруга и поднимая сына за обслюнявленную распашонку.
Повиснув над бедром явившейся музы, он таращился на мать озорными глазами.
— Негодник! — выкрикнула она и шлепнула его по пухлому заду.
Гарднер Бьюсон завопил в возбужденном протесте, но, будучи выставленным за дверь, удалился, его маленький разум уже сосредоточился на другом занятии. С куском глины, прилипшим к распашонке, он, озорно поглядывая, заковылял в царство многочисленных ломких предметов — в гостиную, а Афина обернулась к упавшему на колени мужу. Он ошеломленно застыл среди обращенного в прах десятилетнего труда.
— Я убью себя, — изнывал поэт, сгорбившись, — Я впрысну себе в вены какой-нибудь яд.
— Брось, — резко произнесла Афина, ее лицо превратилось в угрюмую маску.
Рутлен вскочил на ноги.
— Я убью его, да, я убью хитрую тварь, — проговорил он, опустошенный потрясением.
— Но это не выход, — возразила жена. — Даже если…
Ее глаза на миг потеплели, когда она представила, как сталкивает Гарднера в бассейн с аллигаторами. Полные губы дрогнули, почти сложившись в трепетную улыбку.
Но затем зеленые глаза потускнели.
— Только это не выход, — повторила она, — и настало время решить раз и навсегда проклятую проблему.
Рутлен уперся застывшим взглядом в ошметки своего сочинения.
— Я его убью. — Он изучал разрозненные обрывки. — Я его…
— Рутлен, выслушай меня, — сказала она, сжимая в кулаки измазанные глиной ладони.
Его безжизненный взгляд на миг переместился на жену.
— Гарднеру нужен товарищ для игр, — провозгласила она. — Я читала в одной книге. Ему нужен товарищ.
— Я убью его, — твердил Рутлен.
— Да будешь ты слушать?
— Убью его.
— Я говорю, Гарднеру нужен товарищ для игр! И мне плевать, можем мы себе это позволить или нет, но ему нужен товарищ!
— Убью, — шипел поэт. — Убью.
— И мне плевать, что у нас нет денег! Тебе нужно время для поэзии, мне нужно время для скульптуры!
— Моя «Песнь приюта»!
— Рутлен Бьюсон! — заорала Афина за миг до того, как с оглушительным грохотом разбилась ваза. — Господи боже, что теперь? — воскликнула она.
Они обнаружили его висящим на каминной полке, он мерзкими воплями требовал помощи и немедленной смены подгузника…
КУКЛА, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ВСЕ!
Афина стояла перед стеклянной витриной, в глубоком раздумье кусая губы. Перед ее мысленным взором пытались прийти в равновесие две чаши весов: на одной — насущная необходимость, а на другой — недостаток средств. От угрюмых размышлений брови нахмурились. У них нет денег, это очевидно. Детский сад не подходит, гувернантка исключается. Однако должен же найтись выход, просто обязан.
Афина собралась с духом и вошла в магазин.
Продавец вскинул голову, от дружелюбной улыбки, какой он встречал покупательницу, на розовых щеках заиграли ямочки.
— Эта кукла, — начала Афина, — она действительно делает все, как утверждает вывеска?
— Эта кукла, — лучился счастьем продавец, — не знает себе равных, это непревзойденная игрушка. Она ходит, разговаривает, ест и пьет, производит телесные выделения, сопит во сне, пляшет джигу, качается на качелях и поет песенки из семи самых популярных среди детей фильмов, — Он пополнил истощившийся запас воздуха в легких.
— А сколько она…
— Она может проплыть пятнадцать метров кролем, читает книжки, разыгрывает тринадцать несложных этюдов на фортепьяно, косит газоны, сама себе меняет подгузники, лазает по деревьям и рыгает.
— А сколько она…
— И еще она растет.
— Она…
— Растет, — с выражением повторил продавец, хитро прищурившись. — Внутри пластикового тела имеются все клетки и протоплазма, необходимые для цикла развития, длящегося двадцать лет.
Афина от изумления разинула рот.
— Одна тысяча семьдесят пять, достойная цена, — завершил продавец. — Вам завернуть или вы хотите довести ее до дома пешком?
Мысли, будто рой сердитых шершней, жужжали в голове Афины Бьюсон. Какой это будет чудесный товарищ для Гарднера. Но тысяча семьдесят пять! Когда Рутлен увидит чек, от его крика повылетают стекла.
— Вы сделаете правильный выбор, — произнес продавец.
Ему необходим товарищ!
— Можно запросто оформить покупку в кредит. — Продавец легко догадался, в чем причина нерешительности, и нанес coup de grice.
Все мысли исчезли, словно фишки, сметенные крупье с игрового стола. Глаза Афины загорелись, внезапная улыбка тронула уголки рта.
— Куклу-мальчика, — попросила она живо. — Годовалого.
Продавец поспешил к полкам…

Стекла не вылетели, но в ушах у Афины звенело даже полчаса спустя.
— Ты рехнулась? — вопил муж, и от его крика в мозг впивались кинжалы. — Тысячу семьдесят пять!
— Можно платить по частям.
— Чем? — взвизгнул он. — Возвращенными рукописями и глиной?
— А ты бы хотел, — заморгала Афина, — чтобы твой сын целыми днями был один? Слонялся по дому. Рвал. Разбивал. Трепал. Громил.
Рутлен болезненно кривился при каждом слове, будто утыканные гвоздями дубинки вонзались ему в голову. Глаза за толстенными линзами закрылись. Он припадочно трясся.
— Хватит. — Он поднял, сдаваясь, бледную руку. — Хватит, хватит.
— Давай покажем куклу Гарднеру, — предложила возбужденная Афина.
Они поспешили в маленькую спальню сына. Тот был занят тем, что обрывал занавески. Рутлен зашипел, втянув внутрь щеки, оттащил сына от подоконника и стукнул костяшками пальцев по голове. Гарднер разок моргнул глазами-бусинками.
— Опусти его на пол, — быстро произнесла Афина. — Пусть посмотрит.
Гарднер, разинув рот с одиноким зубом, уставился на небольшую куклу, которая молча стояла перед ним. Кукла была примерно его роста, темноволосая, синеглазая, румяная, в подгузнике, в точности как настоящий младенец.
Гарднер сердито заморгал.
— Запускай механизм, — шепнул Рутлен, и Афина, наклонившись, нажала на едва заметную кнопку.
Гарднер, задумчиво пуская слюни, шлепнулся на зад, когда игрушечный мальчик улыбнулся ему.
— Ба-би-ба-ба-а! — истерически завопил Гарднер.
— Ба-би-ба-ба-а! — эхом отозвалась кукла.
Гарднер, широко распахнув глаза, быстро отполз назад и, опасливо съежившись, наблюдал, как игрушечный мальчик надвигается на него. Дальше была стена, и он так и застыл, сжавшись в комок от изумления, пока кукла не остановилась прямо перед ним.
— Ба-би-ба-ба-а. — Мальчик-кукла снова улыбнулся, потом рыгнул и принялся отплясывать джигу на линолеумном полу.
Пухлые губы Гарднера вдруг растянулись в ухмылке слабоумного. Он счастливо забулькал. Глаза родителей разом сомкнулись, блаженные улыбки расцвели на благодарных лицах, все мысли о финансовой стороне вопроса испарились.
— Бо-о-же, — в изумлении протянула Афина.
— Не могу поверить, что это правда, — произнес супруг с благоговейным трепетом…

Несколько недель они были неразлучны, Гарднер и его работающий от мотора друг. Они вместе сидели на корточках, обмениваясь бессмысленными взглядами, хихикали по поводу каких-то личных радостей и вообще получали полное удовольствие от своего слюнявого тет-а-тет. Что бы ни делал Гарднер, кукла делала то же самое.
Что касается Рутлена и Афины, они праздновали восстановление почти позабытого мира. Вопли, от которых нервы завязывались в узды, больше не ударяли молотом по голове, и грохот разбившейся посуды больше не стоял в воздухе. Рутлен сочинял стихи, Афина ваяла, каждый в своем благословенном уединении.
— Вот видишь? — сказала она как-то вечером за столом. — Вот и все, что было нужно, — компаньон.
И Рутлен покивал, со всей серьезностью признавая жизненную мудрость жены.
— Верно, так и есть, — счастливо прошептал он.
Неделя, месяц. Затем, постепенно, начались метаморфозы.
Однажды утром глаза Рутлена, погрязшего в вязком болоте пентаметра, вдруг превратились в мраморные сферы.
— Чу! — Он обратился в слух.
Треск отрываемых от тела плюшевых конечностей.
Рутлен тут же кинулся в детскую и застал своего единственного отпрыска за извлечением ватных внутренностей из до сих пор любимого мишки.
Поэт с мутным взором застыл на пороге комнаты, сердцебиение, как когда-то, участилось до болезненного грохота. Гарднер потрошил мишку, а его механический компаньон сидел рядом на полу и наблюдал.
— Нет, — взмолился поэт, понимая, что это самое настоящее «да». Он уполз обратно в комнату, каким-то образом убедив себя, что это была случайность.
Однако в самом начале обеда пальцы и Рутлена, и его жены с такой силой вцепились в сэндвичи, что кусочки помидоров выскочили и булькнули в кофе.
— Что, — в ужасе спросила Афина, — что это такое?
Гарднер с куклой были обнаружены уютно устроившимися в куче того, что в более счастливые времена было растением в горшке.
Кукла с любопытством наблюдала, как Гарднер набирает полные пригоршни черной земли и сыплет дождем на ковер.
— Нет, — произнес поэт с возрождающимся гневом.
— Нет, — эхом слетело с побелевших губ Афины.
Сын был отшлепан и отправлен в кровать, кукла заперта в чулане. Недоуменные вопли звенели в ушах, пока супруги в безмолвии заканчивали обед, и пищевые кислоты обретали такую едкость, от которой сводило живот.
Лишь одно замечание было высказано вслух, когда они возвращались к своим трудам, и высказала его Афина.
— Это случайность.
Однако на следующей неделе им пришлось оторваться от работы ровно восемьдесят семь раз.
Один раз Гарднер приволок в гостиную грязные подгузники. Потом Гарднер поиграл на фортепьяно молотком, вторя исполненному куклой гавоту Баха. Следующим номером и следующим после него было опустошение банок с вареньем — все их содержимое оказалось на мебели и на полу. Общий итог: разбито тридцать предметов, исчезла кошка, и сквозь ковер в том месте, где Гарднер поработал ножницами, просвечивал пол.
По прошествии двух дней Бьюсоны творили, вытаращив глаза, сжав побелевшие губы и скрежеща зубами. По прошествии четырех дней их тела сильно продвинулись в процессе окаменения, а мозги начали костенеть. К концу недели, после многочисленных потрясений, они сидели или стояли, молча трясясь в ожидании новых бесчинств и мечтая о жестоком детоубийстве.
Конец настал.

Однажды вечером они сидели в столовой за успокаивающей внутренности сельтерской. Обоих можно было принять за работы умелого таксидермиста, а их налитые кровью глаза походили на две пары стеклянных шариков.
— Что будем делать? — безвольно пробормотал Рутлен.
Голова Афины замоталась из стороны в сторону в отрицательном жесте.
— Я думала, кукла… — начала она и тут же иссякла.
— Кукла ничем не помогла, — жалобно произнес Рутлен. — Мы оказались ровно там, откуда начали. Да еще и беднее на тысячу семьдесят пять монет, раз ты говоришь, что вернуть куклу нельзя.
— Нельзя, — подтвердила Афина, — Она…
На середине фразы ее прервал шум.
Звук был влажный, чавкающий, как будто кто-то швыряет в стену комья грязи. Грязи или же…
— Нет! — Афина подняла полные страдания глаза. — О нет.
Ее туфли зацокали синкопой бешеному стуку сердца. Муж двинулся за ней на негнущихся ногах, губы в предчувствии беды задергались.
— Моя статуя! — закричала Афина, мраморно застыв в дверях студии. От душераздирающего зрелища лицо ее посерело.
Гарднер с куклой играли в «Попади в розочку на обоях», используя в качестве снарядов комки глины, вырванные из незавершенной скульптуры.
Убитые ужасом, Афина и Рутлен безмолвно стояли, глядя на куклу, у которой под металлическим черепом образовались новые синаптические связи и к умению плясать джигу, лазать по деревьям и рыгать добавился навык метать глину.
И вдруг все стало ясно: свалившийся горшок с растением, разбитые вазы, банки из высоких шкафов — в таких делах Гарднеру было не обойтись без помощника!
Рутлен Бьюсон представил себе мрачное будущее, мрачное будущее в квадрате, все муки гиньоля (сценический прием злодейства. - germiones_muzh.), какие способен выдумать Гарднер, но возведенные в степень с помощью куклы.
— Убери это железное чудовище из дома, — еле слышно произнес Рутлен цементными губами.
— Но его не возьмут назад! — истерически закричала она.
— Тогда я пошел за консервным ножом! — выдохнул поэт, удаляясь на окоченевших ногах.
— Кукла же не виновата! — закричала Афина. — Какой смысл ее ломать? Это ведь Гарднер. Он тот кошмар, который мы сотворили вместе!
Глаза поэта быстро моргали, пока он переводил взгляд с куклы на сына и обратно, постигая заключенную в ее словах неприятную истину. Это был их сын. Кукла только повторяла, кукла не делала ничего, кроме того…
…кроме того, что была создана делать.
А именно: быть ведомой, обучаться, повторять за кем-то, — и когда эта мысль снизошла на него, мир воцарился в доме Бьюсонов.
Начиная с того дня их Гарднер — снова одинокий — стал образцом хороших манер, и дом превратился в святилище благостного созидания.
Все было идеально.
И лишь через двадцать лет, когда Гарднер Бьюсон поступил в колледж и повздорил там с каким-то дерганым второкурсником, лишившись в ходе потасовки тринадцати прокладок и генератора, наружу выплыла неприглядная правда.

ПОД МАСКОЙ АРАБА (начало 1920-х). VIII серия

МОСУЛ И ОГНЕПОКЛОННИКИ

когда я проснулся, солнце уже стояло высоко. Я подобрал низко свисавшие рукава рубашки, облачился в куфтан, парадное платье, доходящее до лодыжек, на ноги натянул чулки, ярко-красные сапоги с небольшим выгибом впереди. На голову я надел красную феску. Огромный тюрбан из белой кисеи придал мне вид какого-нибудь знатного или ученого обитателя здешних мест. В таком наряде я отправился бродить по городу, которого, судя по всему, совершенно еще не коснулось веяние западной цивилизации. Улицы были узки и извилисты, а стоявшие по сторонам дома походили на каменные глыбы, покрытые пылью. У большинства домов на улицу выходил один только вход, закрытый массивной деревянной дверью. Часто на высоте около 4 метров в стене можно приметить еще небольшие отверстия, откуда выливались всякого рода нечистоты. Струйки жидкости сбегают по глухому фасаду, а внизу, поперек узенькой панели, тянется водосток, обрывающийся у мостовой. В нем неизменно барахтается бездомная собака, ищущая в этой вонючей грязи спасения от жгучих лучей солнца. С приближением прохожего она пугливо вскакивает и, с поджатым хвостом, трясется рысцой прочь. На высоких домах, малодоступных местах можно было заметить гнезда аистов, теперь уже опустевшие. Базар произвел на меня жалкое впечатление. Давно уже исчезли с рынка тонкие хлопчатобумажные ткани из так называемого муслина, от которых город получил свое наименование. Производство ковров свелось тоже к скудной рутине домашнего ремесла. Наряду с грубой дешевкой, удовлетворявшей повседневным потребностям местного городского и сельского населения, здесь можно было встретить старые вещи самого разнообразного происхождения. Этот товар, столь дешевый в Европе, здесь расценивался высоко.
Целый день я пробродил по городу. В качестве ученого мусульманина, интересующегося различными сектами, я заводил с почтенными эффенди на базаре и в тавернах речь об иезидах, но так и не мог добиться никаких новых сведений по сравнению с тем, что мне было уже и без того известно из книг. К иезидам отношение повсюду было враждебное, и говорили о них неохотно.
Дальнейшая маскировка была теперь бесполезна, и вот, вернувшись в гостиницу, я упаковал свой бедуинский гардероб в большой седельный мешок и заказал себе верховую лошадь. Потом я обрил бороду и облачился в свой английский костюм из легкой материи, специально приспособленный для верховой езды. Преобразившись таким образом, я спустился вниз. Содержатель гостиницы, христианин халдейского толка, пораженный такой метаморфозой, точно лишился языка и только отвешивал подобострастные поклоны. И немудрено: в то время в Мосуле едва ли можно было найти хоть одного настоящего европейца, хотя здесь, кроме 40 тыс. магометан, насчитывается до 10 тысяч христиан. Трактирщик, из скромности, воздержался, однако, от расспросов о причинах подобного переодевания. В присутствии хозяина я сделал нужные распоряжения относительно ухода за «Любимицей», а затем, подкрепив силы едой, взял винтовку и живо вскочил на поданную лошадь.
Близился полдень, когда я снова, на этот раз уже верхом на лошади, проследовал сквозь ворота старого города, арки которых проходили под наиболее оживленной кофейней Моссула. Верховые и пешеходы едва прокладывали себе дорогу сквозь пеструю толпу погонщиков мулов и верблюдов. На площади, примыкавшей к Тигру, проезд через старинный, времен Тимура, мост застопорил целый караван. Нещадно ревели верблюды, слышались пронзительные голоса погонщиков.
Выехав за город, я взял направление на север, ориентируясь на кучку жалких палаток, где ютились курды-кочевники. Вот я — в курдской деревне. Жалкие лачуги окружены скудной зеленью. Вот женщина занята убийственной работой, — размалыванием горсточки зерен между двумя камнями; тут доят коз, там — овец; какой-то мужчина наматывает шерсть на веретено. Приветствия с моей стороны вызывают изумление всех встречных. Меня, в ответ, просят зайти, разделить трапезу. Но времени терять не приходится: я еду безостановочно все дальше и дальше. Солнце палит немилосердно. У встретившейся по пути речушки я остановился и попил пригоршнями чистой воды. Плохо наезженная горная тропа вела все выше и выше. То и дело приходилось соскакивать с лошади и вести ее под уздцы в тех местах, где дорогу загромождали мелкий щебень и каменные глыбы. Какой-то пастух указал мне узкую тропу, ведущую в Лалиш — главную резиденцию иезидов. Дорога вилась дальше по уединенной долине. Я уже подумал, что заблудился, и потому замедлил ход лошади, как сквозь листву столетних дубов проглянул остроконечный верх небольшой белой башни. Я обвязал поводья лошади вокруг ствола тутового дерева и, поднявшись вверх по раскосым ступенькам, очутился перед ветхим зданием. Стены его, сложенные из известняка, наполовину уже выветрились, из всех расщелин торчал мох. Сомнений быть не могло: я находился перед храмом поклонников дьявола. (- мумуарист называет езидов огнепоклонниками и сатанистами. - Надо сказать, они действительно почитают падшего ангела Малаки-Тавуса и поклоняются огню и солнцу. Впрочем, и от Бога не отрекаются - они дуалисты. С точки зрения езидов, зла нет: всё добро:). Религия их до сих пор окружена тайной, и достоверно знаем мы о ней нетакмного. - germiones_muzh.) Я приблизился к незатейливой входной двери, к полукруглой арке которой прилипло несколько комочков свежей глины. По правую руку я заметил вделанную в стену бронзовую змею длиной почти в полтора метра. Голова у этой змеи была приподнята вверх, вся же она от бесчисленных поцелуев верующих казалась словно отполированной. По бокам и повыше змеи были высечены по камню какие-то магические рубчики, нарезки, секиры и прочие явно кабалистические знаки. Показался привратник, коренастый, плотно сложенный мужчина. Обветренное, покрытое загаром лицо было обрамлено черной, как смоль, бородой. Ноги были босы. Он устремил на меня подозрительный взгляд.
— Что надо? — спросил он по-арабски, смотря куда-то в сторону.
Я небрежно прикоснулся правой рукой к шляпе и ответил, что у меня на родине, в Европе, вновь прибывших всегда сначала приветствуют, а затем уже осведомляются, что им нужно. Мой собеседник соизволил произнести слова приветствия, на что и получил соответствующий ответ.
— Намерения у меня самые добрые. Я чту вашу религию, как и всякую другую, приехал же сюда для того, чтобы осмотреть ваше святилище.
Иезид прищелкнул языком, а его суровое лицо приняло выражение еще большего безучастия.
— Уж не думаешь ли ты, что я переодетый турок или не принимаешь ли меня за магометанина? — спросил я, расправляя складки своих рейтуз. — Гробом господа нашего Иисуса клянусь, что принадлежу к церкви западных христиан!
Видя, что мой собеседник все еще не выражает ни малейшего желания отпереть входную дверь, я вынул золотую монету (- интересно, какую? Турецкую лиру? - germiones_muzh.) и подбросил ее на ладони. Иезид принял монету с видимым равнодушием и большим ключом, висевшим у него на груди, отпер двери. Пока я снимал сапоги, мой проводник зажег маленькую масляную светильню. Иезид хотел пропустить меня вперед, но я задержался и заставил его двинуться первым.
Когда мы проходили по совершенно темному помещению, похожему на крытый двор, я услыхал журчание воды. Я нагнулся, зачерпнул воду рукою, выпил и спросил:
— Это и есть святая вода из источника Семзем в Мекке?
Проводник молча кивнул головой. (- совершенно невероятно, что оттуда. От Мосула до Мекки больше полутора тыщ кэмэ... - germiones_muzh.)
По левую руку виднелась небольшая овальная впадина, сделанная прямо в голом полу. Мне показалось, что я различаю в ней комочки глины. Точно так же никаких разъяснений я не мог добиться и относительно чуланчиков, сооруженных в боковой стене направо. Перед тем, как пройти в следующее помещение, я заставил посветить на дверь. Так же, как и наружная, она была украшена различными знаками, расположенными вразброс.
Во втором помещении высились, подобно призракам, пять гладких каменных столбов, разделявших комнату на две части. Напротив в продольной стене виднелось 5 полукруглых ниш. Под ними были высечены по камню челнок и две звезды. Снова дверь и снова комната, по-видимому, столь же пустая, как и предшествующая, с такими же каменными столбами. Я все добивался, где же будет гробница «Великого», «самого господа небес». Мы вернулись обратно к передней стене второго помещения и отсюда повернули направо, в «священный проход», как объяснил мне мой спутник. Я шел ощупью, касаясь голых каменных стен. Наконец, мы очутились в маленькой каморке со сводчатым потолком. Она отделялась от главного помещения занавесью из зеленого шелка. Перед нами была ниша, завешанная пестрыми платками и коврами.
— Действительно ли здесь покоится прах Великого? (- почитаемого езидами шейха Ади ибн Марвана. ок.1075 - 1162. - germiones_muzh.)
— Да.
— Да пребудет же над ним благословление Аллаха! — сказал я серьезным тоном.
Около сводчатой усыпальницы виднелся узкий ход, ведший в более обширное помещение, где хранилась «священная глина». Однако, мой проводник, храня вверенные ему тайны, не захотел провести меня туда.
Тогда я выразил желание увидеть Малак Таус и спросил о местонахождении «Великого Тьмы».
Но мой проводник отрицательно покачал головой и произнес:
— Великий Тьмы находится не здесь!
Я снова подсунул ему золотую монетку. Так как он все еще упорствовал, я дал ему еще золотой, но поклялся своей головой, что больше он от меня ничего не получит. Наконец, после долгих уверток, он кивнул головой в знак согласия.
По возможности, я старался избегать при разговоре слов, начинавшихся с звука «ш». В том случае, если без них нельзя было обойтись, я умышленно искажал слова, заменяя начальное «ш» — «с»… Но больше всего остерегался я каких-либо упоминаний о «шитани» (шайтане), зная прекрасно, что всякий, нарушающий этот запрет, будь он самый почетный гость, на месте убивается, как возводящий хулу на дьявола, дабы пресечь несчастье, которое могло бы повлечь за собою подобное преступление.
Мой проводник покинул меня на минутку и затем откуда-то принес золоченый под бронзу предмет, который походил скорее всего на металлический подсвечник. На круглую, массивную, сужающуюся книзу подставку были насажены постепенно все меньших размеров шарики, разделенные плоскими круглыми дисками. Диск под вторым шаром был особенно велик; он имел форму тарелки: должно быть, сюда клались денежные приношения. Самый верхний шар увенчивал Малак Таус, безногий петух: «Великий Мрака». Ни за какие блага мира фанатик-иезид не сказал по этому поводу ни слова мне, нечестивцу. Но я уж не так высоко ставил власть дьявола и дерзко прикоснулся своими нечистыми руками к этому священному образу и подобию дьявола.
Не узнав почти ничего нового, покинул я таинственное святилище, следуя за своим проводником. Выйдя из храма наружу, иезид благоговейно облобызал изображение змеи, этот символ мудрости и жизни.
Я вскочил на лошадь и поскакал прочь, но отъехал недалеко, решив сделать привал в первой же деревне, по наименованию Тель Ускуф, которую населяли одновременно христиане и магометане. Я завел разговор с одним туземцем, который показался мне подходящим для моих дальнейших целей. Он вежливо отвечал на мои приветствия и пригласил меня к себе в дом. Он хорошо говорил по-арабски, и я очень скоро уговорил его пойти со мной в качестве проводника к тому самому святилищу иезидов, откуда я только что прибыл. Часа через два мы пробирались уже с ним верхом по направлению к деревне Лалиш.
На этот раз мне посчастливилось. Когда из-за склона долины нашим взорам открылся храм, мы увидели, что к нему со всех сторон стекаются толпы народа. Мы попали на всенародное празднество иезидов. Со всех сторон доносились радостные клики и звуки выстрелов. Все дороги были запружены мужчинами, спешившими на праздник в торжественных одеяниях, в полном вооружении. Они стреляли в воздух из кремневых ружей, испуская радостные крики. Люди собирались в кучки и обменивались взаимными приветствиями.
Вдали виднелись вереницы мулов, груженых ящиками, мешками, циновками и коврами. Еще дальше можно было различить караван верблюдов, на горбах которых перед всадниками лежали связанные овцы. Много было и пешеходов с жалкими узелками за плечами или на голове. Грудные дети сидели у женщин верхом на плечах или же на шее. Это были крестьяне из северного Курдистана. В некотором отдалении ехали иезиды-бедуины. Одетые в белые короткие плащи, они гордо восседали на своих лошадях или верблюдах. На многих животных сидели жены кочевников, не признававшие никаких покрывал. Тут же копошились дети в пестрых, но чистых рубашках. Эти паломники прибыли издалека, — из неприступных твердынь горной цепи Синдьяр, где они уже с середины прошлого столетия нашли себе надежное убежище от преследований со стороны турок. Они спешивались, вступали в единоборство на саблях, стреляли в воздух из ружей, а затем следовали дальше. В этом заключалось их паломничество, которое они совершали к месту успокоения шейха Ади (- конечно, паломничество не состояло в сабельных схватках и салюте. Они просто так выражали свой восторг. - germiones_muzh.)...

ЭРНСТ КЛИППЕЛЬ (1872–1953)