May 10th, 2018

(no subject)

о вкусе вишен и клубники нужно спрашивать у детей и воробьев! (Иоганн Вольфганг Гете)
- да: мир принадлежит тому, кто ему рад. Хотя скорей всего Гете у Эккермана просто процитировал слова тирольской песенки. Но я ее незнаю.

мой обзор ЖэЖэ

в очередной раз - а делаю я это нечасто - встал я на ходули и промерил сегодня разливанное море родное болото елеЖивого Журнала, и привычно ужастнулси... Душа, как говорится, вновь беспонтовыми страданиями человечества укушЕнна стала! Мой диагноз: семьдесят прОцентов голимой политики всех форматов (от самой безпардонной и потому глупой до самой корректночестной и следственно, беззубой) + впополаме слабые вопли "у меня хронический понос! Пощадите!! Избавьте меня от вашей политики но обеспечьте бесперебойный кондишен санузла и дешевый непросроченный папифакс!" или наивные попытки перевести разговор на то, какая лошадь зелёная под окном вишня в цвету либо как мне хорошо сейчас без всех вас на Канарах! - В ответ на что раздается аццкий хохот и разъяснения, что папифакс и кондишн может обеспечить после победы только партия "Свободные Трансвеститы России", а на Канарах вам сидится и глициния цветет исключительно благодаря великому Путину...
Вот сижу со стаканом виски яблочноморковного сока и думаю: что делать? Срочно оснащать каждый свой пост взрывчатоядополитическим контекстом? Или перестать писать тута вовси?
- Но желаю вам счастья:)

горечь жизни - и облачко на ветру (Япония, XIII век)

…струи уходящей реки… Они непрерывны; но они — все не те же, прежние воды. По заводям плывущие пузырьки пены… они то исчезнут, то свяжутся вновь, но долго пробыть — не дано им. Люди, что нарождаются, что умирают… откуда приходят они и куда уходят? И сам хозяин, и его жилище, оба уходят они, соперничая друг с другом в непрочности своего бытия, совсем что роса на вьюнках: то роса опадет, а цветок остается, но на раннем солнце засохнет; то цветок увядает, а роса еще не исчезла. Однако хоть и не исчезла она, вечера ей не дождаться.

С той поры, как я стал понимать смысл вещей, прошло уже более чем сорок весен и осеней, и за это время накопилось много необычного, чему я был свидетелем.

Как-то давно в неспокойную, ветреную ночь в столице начался пожар, огонь, переходя то туда, то сюда, развернулся широким краем, как будто раскрыли складной веер. Дома заволакивались дымом, вблизи стлалось пламя, в небеса летел пепел, оторвавшиеся языки пламени перелетали через кварталы, люди же… одни задыхались, другие, объятые огнем, умирали на месте. Мужчин и женщин, знатных сановников, простого люда погибло много тысяч, до трети домов в столице сгорело.

Однажды в столице поднялся страшный вихрь, те дома, которые он охватывал своим дуновением, рушились мгновенно, крыши слетали с домов, как листья осенью, щепки и черепица неслись, как пыль, голосов людей не было слышно от страшного грохота. Многие люди считали, что такой вихрь — провозвестник грядущих несчастий.
В тот же год приключилось неожиданно перенесение столицы. Государь, сановники, министры перебрались в землю Сэтцу, в город Нанива, и вслед за ними всякий спешил переехать, и только те, кто потерпел в жизни неудачу, оставался в старой, полуразрушенной столице, быстро приходившей в упадок. Дома ломались и сплавлялись по реке Ёдогава. Город на глазах превращался в поле. Прежнее селение — в запустенье, новый город еще не готов, пуст и уныл.

Затем, давно это было и точно не помню когда, два года был голод. Засуха, ураганы и наводнения. Пахали, сеяли, но жатвы не было, и моления, и особые богослужения не помогали. Жизнь столичного города зависит от деревни, деревни же опустели, золотом и богатыми вещами больше не дорожили, по дорогам бродило множество нищих. На следующий год стало еще хуже, прибавились болезни, поветрия. Люди умирали на улицах без счета. Дровосеки в горах ослабели от голода, и не стало топлива, принялись ломать дома и разбивать статуи Будд; страшно было видеть на досках на базаре золотой узор или киноварь. На улицах распространилось зловоние от трупов. Если мужчина любил женщину, он умирал раньше ее, родители — раньше младенцев, потому что отдавали им все, что имели. Так, в столице умерло не меньше сорока двух тысяч человек.

Затем случилось сильное землетрясение: горы распались и погребли под собой реки; море затопило сушу, земля разверзлась, и вода, бурля, поднималась из расселин. В столице ни один храм, ни одна пагода не остались целыми. Пыль носилась как густой дым. Гул от сотрясения почвы был совсем что гром. Люди гибли и в домах, и на улицах — нет крыльев, значит, улететь в небо невозможно. Из всех ужасов на свете самое ужасное — землетрясение! А как страшна гибель раздавленных детей. Сильные удары прекратились, но толчки продолжались еще месяца три.

Вот какова горечь жизни в этом мире, а сколько страданий выпадает на долю наших сердец. Вот люди, что пребывают в зависимом положении: случится радость — они не могут громко смеяться, грустно на сердце — не могут рыдать. Совсем как воробьи у гнезда коршуна. А как презирают их люди из богатых домов и ни во что не ставят, — вся душа поднимается при мысли об этом. Кто беден — у того столько горя: привяжешься к кому-нибудь, будешь полонен любовью; будешь жить, как все, — радости не будет, не будешь поступать, как все, — будешь похож на безумца. Где же поселиться, каким делом заняться?

Вот и я сам. Был у меня по наследству дом, но судьба моя переменилась, и я все потерял, и вот сплел себе простую хижину. Тридцать с лишним лет я страдал от ветра, дождя, наводнений, боялся разбойников. И само собой постиг, как ничтожна наша жизнь. Ушел я из дома, отвратился от суетного мира. Не было у меня ни близких, ни чинов, ни наград.

Теперь уж много весен и осеней провел я в облаках горы Охараяма! Келья моя совсем мала и тесна. Стоит там изображение будды Амида, в шкатулках — собрание стихов, музыкальных пьес, инструменты бива и кото. Есть столик для письма, жаровня. В садике лекарственные травы. Вокруг деревья, есть водоем. Плющ скрывает все следы. Весной — волны глициний, как лиловые облака. Летом слушаешь кукушку. Осенью цикады поют о непрочности мира. Зимой — снег. По утрам слежу за лодками на реке, играю, взбираясь на вершины, собираю хворост, молюсь, храню молчание. Ночью вспоминаю друзей. Сейчас мои друзья — музыка, луна, цветы. Плащ мой из пеньки, пища проста. Нет у меня зависти, страха, беспокойства. Существо мое — что облачко, плывущее по небу...

КАМО-НО ТЁМЭЙ (1154 - 1216. аристократ, академик. затем буддийский монах). ЗАПИСКИ ИЗ КЕЛЬИ

БУДНИ КОНТРРАЗВЕДЧИКА. IX серия

12. ПЕТЛЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ
…Кислятина Крэбб явился с визитом к Бойкотту во временный штаб. Маленькая комната, некогда служившая гостиной, была завалена кипами бумаг: вся подноготная мистера и миссис Кромески, их прошлое, друзья, враги — все было здесь. Крэбб в восхищении оглядел комнатку и начал свой внутренний диалог:
— В. Как обстоит дело с Бойкоттом?
— О. Прекрасно.
— В. Петля затягивается?
— О. Все туже и туже, осталось лишь дернуть как следует.
— Неплохо, — похвалил Кислятина, указывая на горы толстых папок.
— За две недели набралось, — снисходительно отвечал Бойкотт.
— За девятнадцать дней, — кротко поправил его шеф. — На вас сейчас работает чуть ли не все управление.
Бойкотт начал объяснять в двадцатый раз:
— Сразу положительные результаты получить трудно. Каждый шаг в том доме фиксируется. Каждое письмо, каждый телефонный звонок. Мы знаем, кто к ним ходит, с кем они встречаются вне дома. Вся эта информация ежедневно поступает в ЭВМ. Пройдет еще немного времени — и они у нас в руках. И не одно мелкое звено, как бывало раньше, а вся их грязная сеть.
— Понятно, — добродушно отозвался Крэбб. — Ну что же, только не забудьте: на следующей неделе состоится государственный визит. Президент одной африканской республики.
— Африканской? — Бойкотт вскочил на ноги, сбив со стола поднос с чайником и чашками.
— Да, — продолжал Крэбб. — Вы, наверное, знаете кое–что о деятельности здешних студентов из этой страны. Забавные ребята. Они, судя по донесениям, недолюбливают своего президента, так что нам велено смотреть в оба.
— Но, черт побери, — встревожился Бойкотт, — я не могу снимать людей с этого задания. Если хоть на день прервется поток информации, нужно будет начинать все сначала. ЭВМ должна получать материал регулярно. Это ее хлеб насущный.
— Боюсь, что недельку ей придется поголодать. В штабе еле–еле хватает людей для охраны королевской семьи, не говоря уж об африканских президентах.
У Бойкотта запылал нос.
— Я ставлю вас в известность об этом, так как со следующей недели вам предстоит взять на себя руководство всей нашей конторой.
Бойкотт уронил карандаш.
— Поэтому я к вам и зашел. В понедельник у меня начинается курс лечения, срок — месяц. Доктора велят — ничего не поделаешь, а иначе разве бы я стал перекладывать все дела на ваши плечи?
— Ну что же, — сказал Бойкотт, заметно повеселев. — И прекрасно, то есть я не про вашу болезнь. Я насчет этого государственного визита. Не беспокойтесь, все будет в порядке. Не хотите ли все осмотреть, раз уж вы к нам заехали? У нас есть очень интересное новое оборудование.
Он провел Крэбба наверх, откуда была видна тыльная часть дома на Балморал–Касл–Драйв.
Комната была невелика и с трудом вмещала огромное количество техники, не говоря уже о сотрудниках. Они преспокойно распивали чай, но с виноватым видом засуетились вокруг аппаратуры, притворяясь, будто работают, когда в комнату втиснулись Крэбб и Бойкотт.
— Что–нибудь новенькое? — бодро спросил Бойкотт. Он видел, что Крэбб настроен недоверчиво, и размечтался: хорошо б сейчас доложили, что в саду напротив только что сел вертолет и высадилась целая группа агентов, и на рукавах у всех у них красные повязки: «СССР. Кадровый шпион».
— Кладбищенское спокойствие, сэр.
— Кажется, ваши сотрудники не сумели установить у Кромески диктофоны? — поинтересовался Крэбб.
— Об этом лучше спросить Гендерсона. Передайте, что его хочет видеть начальник управления.
Через несколько минут появился Гендерсон, эксперт–связист. Лицо у него было сконфуженное.
— Дело вот в чем, сэр. Сперва пошел Морисси под видом газовщика. Потом констебль Нил, притворился электромонтером. Опять ничего не вышло. Тогда отправился я сам, будто я водопроводчик. Единственное, что мне удалось, — это пристроить диктофон в ванной.
— Что же вам мешает? — терпеливо спросил Крэбб.
— Да все эта женщина, сэр. Миссис Кромески. — Гендерсон слегка покраснел. — Она… ну ходит за нами по пятам.
— Зачем?
— Она… она делает разные намеки…
— Интимного характера?
— Именно, сэр. Грязные предложения. И не дает работать.
— Ладно. Надевайте фуражку водопроводчика и отправляйтесь туда снова. И примите ее предложения.
— Но я женатый человек, сэр.
У Крэбба не было ни малейшего намерения помогать Бойкотту, но в нем заговорил профессионал. Он не терпел отсутствия инициативы в работе.
— Вы можете оказаться женатым человеком без работы и без пенсии, если не будете выполнять приказов, Гендерсон.
Гендерсон судорожно вздохнул — ему ничего не оставалось как подчиниться.
— Вот видите, такая простая деталь человеческого поведения ускользнула от вашей электроники, Бойкотт. Ну, мне пора. Не забудьте насчет государственного визита. Да, кстати, надеюсь, Кроум у вас по–прежнему под наблюдением?
— Зачем? Это бы его только настораживало. Мы и так знаем, где его найти, если понадобится.
— В прошлую пятницу он вышел на пенсию.
— Это не имеет значения.
— Боюсь, что имеет, и немалое, — веско заметил Крэбб. — Он, кажется, скопил изрядную толику и приобрел участок земли в Аргентине. Улетел туда сегодня утром с женой. К сожалению, с Аргентиной у нас нет соглашения о выдаче преступников.
Бойкотт разинул рот и вытаращил глаза.
— Похоже, он ускользнул у вас прямо между пальцев, Бойкотт, не так ли?
С этими словами Крэбб покинул своего заместителя.
У ближайшей телефонной будки он остановился. Кислятина знал, что только по телефону–автомату можно говорить без опаски, все частные аппараты прослушивались.
Он набрал одиннадцать цифр. В трубке зажужжало. Затем послышался гудок особого тона. Крэбб набрал еще шесть цифр, и его соединили непосредственно с «Тремя безымянными» (- из МИ5, коллеги Джеймас Бонда. Крэбб сдает своего заместителя конкурирующей конторе. – germiones_muzh.).
— Он ваш. Можете его брать в любой день на следующей неделе.
— Крэбб подловил для нас Бойкотта, — сказал «Безликий» двум остальным «Таинственным друзьям».
— Превосходно.
Один из них встал, прошел к схеме и, взмахнув карандашом, вычеркнул фамилию Бойкотта из списка.

13. НОВАЯ ЭРА
У Рональда весь день прошел в заботах и беготне, и его подавленность как рукой сняло — он заметно приободрился.
Ни на минуту не забывая о многозначительной просьбе Лавлейса: «Проверьте, чтобы за вами не было слежки», — он носился из одного кинотеатра в другой и с риском для жизни соскакивал на ходу с автобусов, чтобы оторваться от хвоста, который, возможно, был к нему приставлен. Для большей верности он хватал одно такси за другим и на полдороге внезапно менял маршрут. К семи часам Рональд исколесил весь город, умаялся окончательно и остался без гроша.
И вот он бредет, прихрамывая, по Пикадилли к Белгрейвии (- район Лондона. Оч.дорогой. – germiones_muzh.), где находится дом Лавлейса. Улица Нейпиар–Кресент состоит из роскошных особняков, в большинстве из них разместились посольства, но дом № 32 разделен на квартиры — самые большие и дорогие квартиры во всем королевстве. Перед Рональдом раскрываются тяжелые двери, и он попадает в вестибюль, какой можно увидеть лишь на экране кино.
В квартире Бакстера Лавлейса его встречает экономка в черном платье из плеяды преданных слуг семейства Лавлейс.
— Мистер Антони ожидает вас в кабинете, сэр. Будьте любезны, следуйте за мной.
Рональд идет за нею по устланному толстым ковром коридору, где на стенах красуются портреты предков семейства Лавлейс.
— Мистер Бейтс, сэр, — объявляет экономка. Лавлейс сидит за письменным столом в другом конце огромного кабинета. В комнате полумрак, обои цвета выдержанного красного вина, мебели немного, но она массивна и роскошна.
— Входите, Рональд.
Рональд вспыхнул от радости. Такая важная персона называет его просто по имени — о подобном он никогда не мог и мечтать. (- «Рано радуешься, мальчик! – осадил отец юнца…» - germiones_muzh.)
— Присаживайтесь, — говорит Лавлейс. — Вы, наверно, замерзли. Выпейте коньяку.
Бокал похож по размерам и весу на бочонок, коньяк — старый, ароматный, налит щедрой рукой. Рональд чувствует, как он согревается в жарко натопленной квартире.
— Я должен извиниться перед вами за нелепый утренний спектакль, но я был вынужден его устроить. Все должны были поверить, что вы вышли из игры.
— Понимаю, — сказал Рональд, не представляя себе, о чем идет речь.
— Я вам доверяю. Это вы мне писали, не так ли? Анонимное предупреждение о том, что Хаббард–Джонс установил за мной слежку?
Рональд кивнул. За последние двое суток произошло так много событий, что об этом письме он начисто забыл.
— Я могу положиться лишь на очень немногих. По правде говоря, сейчас только на двоих. Это вы и бригадир Радкинс, — печально говорил Лавлейс. — Вы, наверно, догадались, поговорив со стариком на прошлой неделе, что у меня к вам дело.
Рональд полагал, что теперь его уже ничем не удивишь, но это сообщение его потрясло — значит, нелепая прогулка в машине с бригадиром считалась деловым разговором! Лавлейс подлил Рональду еще коньяку и продолжал:
— Вам, видимо, небезызвестно, что положение сейчас создалось напряженное. Министр внутренних дел просил меня занять пост главы службы внутренней безопасности, но он отлично знает, что мое назначение не всем придется по душе…
— Сэр, ваше назначение встретят с восторгом! — воскликнул Рональд. Его начинало клонить в сон.
— Нет, многие будут против. Начальникам отделов при Генри Спрингбэке все, что угодно, сходило с рук. Я такого не позволю, и они это отлично понимают. Они будут всячески ставить мне палки в колеса. Но я их одолею. Одолею! — Лавлейс зашагал по комнате. Казалось, он разговаривает сам с собой, а не с Рональдом. — С ними нетрудно управиться. Пусть перегрызают друг другу глотки. Они передерутся, и выстоят только сильнейшие. И тогда я скажу свое слово. Я создам самую эффективную контрразведку в Европе, нет, во всем мире.
Бакстер Лавлейс сверкнул на Рональда зелеными кошачьими глазами и снова подлил ему в бокал.
— И мне это будет нетрудно: моя семья и семьи, с которыми она породнилась, заключая браки, управляют нашей страной вот уже много поколений. Вице–короли, послы, премьер–министры, лорды–канцлеры, истинный правящий класс… — он внезапно прервал себя. (Рональд старался сидеть прямо и щурил один глаз — все перед ним двоилось и плыло.)
— Я вас совсем заговорил. Вы, конечно, жаждете узнать, зачем я вас сюда пригласил. Пока я занимаюсь делами на внутреннем фронте, деятельность нации вовне продолжается. Нам необходимо выяснить, как происходит утечка важнейшей секретной информации. Операция…
— «Девять муз», — не утерпел Рональд и готов был откусить себе язык.
— Вам о ней известно? Боюсь, что известно всем. С этой минуты вы работаете непосредственно на меня. Ни один человек, повторяю, ни один не должен об этом знать. Если вам понадобится помощь, свяжитесь с бригадиром Радкинсом, но только в случае крайней необходимости.
Он протянул Рональду визитную карточку и ключ.
— Связь со мной и бригадиром будете держать через эту даму.
Рональд попытался разобрать фамилию на карточке, но не смог.
— Это ключ от квартиры, адрес вот здесь, на ярлыке. Ваша легенда — вы приобрели эту квартиру и въедете, как только она будет отделана. Ваша связная — художница по интерьеру, так что вы можете встречаться с ней ежедневно у себя на квартире — обсуждать цвет обоев и тому подобное. Ясно?
Рональду стоило немалого труда понять, что от него требуется.
— Но у меня нет денег, — сказал он наконец. — И все знают, что нет. Как же я купил такую квартиру?
— Просмотрите вечерние газеты, и вы увидите, что выиграли пять тысяч фунтов — первый приз в викторине компании, производящей консервированную фасоль. И вы сообщили корреспондентам, что всегда мечтали жить в фешенебельном районе.
— Понимаю.
— А теперь, — Лавлейс подлил Рональду еще, — теперь я расскажу вам, как обстоят дела с этими проклятыми «Девятью музами».
— Четырех уже прихлопнули, — подсказал Рональд, с трудом выговаривая слова. Он пытался вспомнить их имена, но не мог.
— Это Клио, Талия, Эвтерпа и Терпсихора. На прошлой неделе убрали Каллиопу и Эрато. Кровавые убийства. У нас почти не остается курьеров.
— А муз осталось три, — победоносно заключил Рональд после долгих упражнений в устном счете.
— Две. Потому что с Мельпоменой расправились сегодня утром. Так что, сами видите, нужно действовать без промедления.
Но Рональд уже полностью отключился. Он вроде бы и не спал, глаза у него были открыты, но голова пуста, как банк в воскресный день. Он только сумел удержать в памяти слова Лавлейса: «Девять муз» — это ряд секретных донесений, которые мы получаем из…»
Рональд Бейтс (недавно назначенный специальный тайный агент) не помнил, как он покинул квартиру Лавлейса. Он умудрился выйти оттуда без посторонней помощи, но двигался словно во сне. Тактичная экономка проводила его до лифта. Он пересек импозантный вестибюль, даже не пошатнувшись. Швейцар распахнул перед ним дверь такси, вызванного Лавлейсом по телефону.
Когда машина отъехала от дома, двое промерзших до костей следопытов, которые прятались за столбом, вздохнули с облегчением.
— Пробыл у него не меньше двух часов, — отметил один.
— Ага. В лицо я его не разглядел, но, похоже, совсем молоденький.
— Теперь шеф обрадуется. Первое дельное донесение за столько месяцев. (- они вели слежку за Лавлейсом на предмет его предполагаемого Хаббард-Джонсом гомосексуализма. - germiones_muzh.)
Никто не подумал сообщить людям Хаббард–Джонса, следившим за Бакстером Лавлейсом, что в этот самый день еще утром отдел их прекратил свое существование…

РОБЕРТ ТРОНСОН