May 6th, 2018

ГУСТАВ МАЙРИНК (1868 - 1932)

ХИМЕРА

спелый солнечный свет лежит на серых камнях — старая площадь мирно проживает остаток воскресного дня.
Прислонившись друг к другу, дремлют усталые дома с провалившимися ступенями и укромными уголками, с неизменной мебелью красного дерева в крохотных старомодных гостиных.
Тёплым воздухом дышат их зоркие растворённые оконца.
Одиночка медленно идёт но площади к церкви Святого Фомы; она кротко взирает сверху вниз на спокойную картину. Входит. Благоухание ладана.
Со вздохом захлопывается тяжёлая дверь. Яркие краски мира сгинули — солнечные лучи, зелёно-красные, струятся сквозь узкие окна на священные камни. Там, под камнями, праведники отдыхают от мирской суеты.
Одиночка дышит мёртвым воздухом. Умерли звуки, благоговейно замер собор в тени тонов. Сердце бьётся тише, упиваясь густым запахом ладана.
Путник бросает взгляд на кучку скамей, благочестиво столпившихся у алтаря, как будто в ожидании предстоящего чуда. Он — один из тех немногих живых, кто, пережив страдания, может теперь другими глазами смотреть в иной мир. Он чувствует таинственное дыхание вещей — скрытую, беззвучную жизнь сумерек.
Сокровенные, тайные мысли, зародившиеся здесь, беспокойно мечутся, чего-то ища, в пространстве. Существа, лишённые плоти, радости и боли — мертвенно-бледные, как чахлые побеги, выросшие в темноте.
Молчаливо-торжественно раскачиваются красные лампады на длинных, покорных нитях; воздух колеблют золотые крылья архангелов.
Но что это? Тихий шорох под скамьями!.. Добежал до молитвенной скамьи и притаился.
И вот уже крадётся из-за колонны…
Синеватая человеческая рука!
Проворно перебирая пальцами, она, как кошмарный паук, быстро семенит по полу! Прислушивается. Карабкается по металлической стойке и исчезает в церковной кружке.
Серебряные монеты тихонько звенят.
Одиночка задумчиво провожает её глазами, его взгляд останавливается на старике, сидящем у колонны. Они серьёзно смотрят друг на друга.
— Алчных рук здесь хватает, — шепчет старик.
Одиночка кивает.
Из темноты выползают призрачные существа. Медленно, их движения едва уловимы.
Улитки-богомолки!
Женские головы, шеи, плавно переходящие в холодные, слизистые тела — с платками на голове и чёрными католическими глазами — беззвучно сочатся они по холодным камням.
— Они живут одними молитвами, — говорит старик. — Все их видят у дверей церкви, но никто не замечает.
Когда пастор служит мессу, они дремлют в своих углах.
— Мой приход помешал их молитвам? — спрашивает Одиночка.
Старик подходит к нему слева:
— Чьи ноги стоят в живой воде, тот сам молитва! Я знал, что сегодня придёт тот, кто можетвидеть и слышать.
Жёлтые блики, словно блуждающие огоньки, скачут по камням.
— Видите золотые жилы внизу, под плитами? — Лицо старика озаряется.
Одиночка качает головой:
— Так глубоко я не вижу. Или вы о другом?
Старик берёт его за руку и подводит к алтарю.
Безмолвно высится Распятый.
Тихо движутся тени в тёмных нефах за выпуклыми, искусно выкованными решётками призраки монастырских воспитанниц давно забытых времён, которые никогда уже не вернутся, непонятные, жертвенные, как запах ладана.
Слышно шуршание их чёрных шёлковых платьев.
Старик указывает на пол:
— Здесь оно совсем близко, почти на поверхности. Чистое золото, широкий, блестящий поток. Жилы тянутся под площадью к домам. Странно, что люди не наткнулись на них, укладывая мостовую. Я один знаю о золоте уже много лет, но никому ничего не говорил. До сегодняшнего дня. Мне ещё не встречался человек с чистым сердцем.
Какой-то шум! В стеклянном реликварии из костлявой руки Святого Фомы выпало серебряное сердце. Старик не слышит. Он отрешён. Восторженно и неподвижно смотрит вдаль:
— Тем, кто придёт, не нужно будет просить милостыни. Появится храм из чистейшего золота. Паромщик переправит их — в последний раз.
Гость внимает пророческим словам, они вкрадчиво заполняют душу, словно мельчайшая, удушающая пыль от священных останков минувших тысячелетий.
Здесь, у него под ногами! Сверкающий скипетр дремлющей, скованной власти! Глаза его загораются: кто сказал, что золото проклято? Не должен ли человек снять заклятие ради любви и сострадания к ближнему? Тысячи умирают от голода!
На башне звонят седьмой час. Воздух вибрирует.
Мысли Одиночки вслед за звоном колокола вырываются наружу, в мир, полный ярких красок, роскоши и великолепия.
Он содрогается. Смотрит на старика. Как изменилось всё вокруг! Эхом раздаются шаги. Углы молитвенных скамей ободраны, каменное основание колонны в выщербинах. Белые статуи пап покрыты пылью.
— А вы видели этот… металл своими глазами?
Держали его в руках?
Старик кивает.
— В монастырском саду, рядом со статуей Богоматери, под цветами лилий его можно взять руками.
Достаёт голубой футляр:
— Вот.
Открывает его и протягивает Одиночке маленький неровный камешек. Оба молчат
Издалека, с улицы, доносится шум внешнего мира: народ возвращается домой с весёлых загородных прогулок — завтра рабочий день…
Женщины несут на руках уставших детей.
Одиночка берёт камешек и пожимает старику руку. Бросает последний взгляд на алтарь. И снова ощущает таинственное веяние благодатного покоя: «Всё в этом мире исходит из сердца, в сердце родится и сердцу покорно…»
Перекрестившись, уходит. У раскрытых дверей привалился усталый день. С улицы дует прохладный вечерний ветерок.
По рыночной площади громыхает телега, украшенная зелёными ветвями, полная смеющихся, весёлых людей, арки старинных домов пронизаны багряными лучами заходящего солнца.
Одиночка садится у памятника посреди площади и погружается в мечты: ему кажется, что он кричит прохожим о своём открытии. Смолкает смех, дома рассыпаются, церковь падает…
… Сорванные, в пыли плачут лилии из монастырского сада.
Земля содрогается; рёв демонов ненависти эхом возносится к небу!
Отбойные молотки грызут, и дробят, и толкут площадь, город и кровоточащие человеческие сердца, превращая всё в золотую пыль…
Он трясёт головой, прислушивается к воскресшему в памяти голосу мастера, сокрытому в сердце:
«Кто не страшится дел дурных и тех не любит что даруют счастье, — самоотвержен тот, умён решителен и полон жизни».
Но разве может быть чистое золото таким ЛЁГКИМ?
Разжимает ладонь:
Человеческий позвонок!

(no subject)

однажды, будучи еще только Первым консулом, Наполеон Бонапарт ехал из Лиона в Париж и остановился на ночь в гостинице в Кон-сюр-Луар. Утром хозяйка выставила счет в 50 луидоров (луидор это золото). Свита возмутилась.
Бонапарт уже сидел в карете.
- Что там? - бросил он из окна.
Консулу объяснили. Подошла хозяйка.
- Мадам, нельзя ли убавить ваш счет? - спросил консул.
- А прежний король всегда платил эту сумму! - заявила находчивая хозяйка.
- Дайте ей сто луидоров, - сказал Наполеон.
Он уж знал, что должен стать императором. - Мелочиться было нельзя.

ДЖОАНН ХАРРИС

НАБЛЮДАТЕЛЬ

каждое буднее утро, в половине одиннадцатого, мистер Леонард Мидоуз надевал плащ, красный шарф, древнюю фетровую шляпу и отправлялся на ежедневный моцион. Мимо мелочной лавочки на углу, где брал свежий «Таймс» и иногда четверть фунта «Мюррейских мятных» или «Йоркширской смеси»; мимо заброшенного кладбища с покосившимися надгробиями и венками из зарослей болиголова и вьюнка; мимо благотворительного магазина подержанных вещей, где он обычно покупал одежду; через улицу с гудящими машинами; через небольшой лесок, где он когда-то выгуливал пса, на дорогу, идущую по краю школьной игровой площадки. Обут он был в кроссовки, как для удобства, так и для незаметности, и в хорошую погоду присаживался на стену минут на двадцать — посмотреть на играющих детей, а потом шел обратно через лес в кафе Дэра, к привычному чаю с тостами.
Был конец октября, солнечный день, и воздух был приправлен сладковатым дымком, словно от палых листьев. Прекрасный день, каких так мало перепадает английской осени, — нагретый солнцем, словно абрикос, опутанный ежевикой, хрустящий, будто кукурузные хлопья под ногами. Здесь, у игровой площадки, было тихо; сложенная из камней стена у края леса отмечала границу, за которой трава была еще свежа, как летом, пестрела маргаритками и по небольшому уклону спускалась к квадратному кирпичному зданию, мягко светившемуся на солнце.
Без пяти одиннадцать. Через пять минут, сказал он себе, перемена, и дети вылетят из четырех школьных дверей, как фейерверк, — красные, синие, неоново-зеленые; волосы летят по ветру, гольфы наполовину спущены, пронзительные голоса, как воздушные змеи, взмывают в мягкий золотой воздух. Перемена — двадцать минут; двадцать минут свободы от правил и инструкций; двадцать минут драк и разбитых носов; потерянных и выменянных сокровищ; героев, негодяев, мятежного шепота на ухо; блаженства — вопящего, пестрого, с шершавыми коленками.
Мистер Мидоуз когда-то сам был учителем. Тридцать лет в классах, в запахах мела, капусты, скошенной травы, носков, воска для натирки полов, жизни. Конечно, в 2023 году никаких учителей больше нет — ведь компьютеры гораздо безопаснее и эффективнее, — но школа все-таки выглядела такой знакомой, такой настоящей в мягком октябрьском свете, что почти удавалось забыть про ограду из железной сетки, которая высилась над низенькой каменной стенкой, полностью окружив игровую площадку, про значок молнии — ограда под током — и про табличку с предостережением: «Школа! Взрослые допускаются только в сопровождении служащих!»
Но мистер Мидоуз вспоминал свои кабинеты: покрытые шрамами деревянные полы в фиолетовых кляксах, истертые насмерть поколениями детских ног; коридоры, мягкие от пыли, налетевшей со школьных досок; хрупкие стопки книг; парты, расписанные подрывными лозунгами; мятые тетрадные листки; конфискованные сигареты; списанные домашние задания; таинственные записки и прочие забытые улики потерянной, давнишней благодати.
Конечно, теперь все не так. Теперь у каждого ученика свой компьютер на пластиковом столе, с голосовым управлением и электронным пером, и компьютерно-анимированный наставник с безвозрастным умным лицом (прототип, выбранный из тысяч вариантов сотрудниками Центра возрастной политики, должен внушать ученикам доверие и уважение). Все уроки проводит компьютер — даже лабораторные работы проходят виртуально. В стародавние варварские времена дети могли обвариться паром на плохо организованных уроках кулинарии, обжечься кислотой на химии, поломать руки и ноги на физкультуре, ободрать коленки на бетонированных игровых площадках, а живые учителя безжалостно мучили детей и всячески издевались над ними. Теперь все дети в безопасности. До такой степени в безопасности, что их стало почти не видно. И все же, подумал мистер Мидоуз, они не слишком отличаются от детей его времени. И шумят так же. Что же изменилось?
Мистер Мидоуз так глубоко задумался, что не услышал ни подъезжающего фургона охраны, ни зазвучавшего вдруг сигнала тревоги: «Дети! Опасность! Дети!» Лишь когда фургон остановился прямо перед ним, вращая мигалкой, он увидел его, вздрогнул и очнулся.
— Стой! Ни с места! — сказал металлический голос из машины.
Мистер Мидоуз так быстро вытащил руки из карманов, что выронил пакетик с карамельками и пестрые конфеты рассыпались по дороге. За железной сеткой дети тихо выходили из школы по двое и по трое, одни — сгорбившись над электронными игрушками, другие — с любопытством поглядывая на машину охраны со светящейся мигалкой и очень старого человека в потертой фетровой шляпе, с поднятыми руками и вывернутыми наружу ладонями, похожего на актера из старого фильма, где все черно-белое, где всадники грабят дилижансы и марсиане крадутся по пустыням, вооруженные лучами смерти.
— Имя? — резко спросила машина.
Мистер Мидоуз назвался, не забывая держать руки на виду.
— Род занятий?
— Я… учитель, — признался мистер Мидоуз.
Из машины послышалось жужжание.
— Без определенных занятий, — сказал металлический голос. — Семейное положение?
— Э… я не женат, — ответил мистер Мидоуз. — У меня была собака, но…
— Не женат, — произнесла машина. Хотя речь робота была совершенно лишена интонаций, мистеру Мидоузу послышалось неодобрение. — Объясните, пожалуйста, мистер Мидоуз, с какой целью вы праздно шатались по территории, отмеченной хорошо видными запрещающими знаками?
— Я просто гулял, — ответил он.
— Гуляли.
— Я люблю гулять, — объяснил мистер Мидоуз. — Люблю смотреть, как дети играют.
— Часто вы этим занимаетесь? — спросила машина. — Гуляете и смотрите?
— Каждый день, — ответил он. — Уже пятнадцать лет.
Воцарилось долгое, шипящее молчание.
— А известно ли вам, мистер Мидоуз, что личный контакт — в том числе физический, аудиовизуальный, виртуальный или электронный — между ребенком или молодой особой — то есть любым гражданином, не достигшим шестнадцати лет, — и безнадзорным взрослым строго запрещен статьей девять Закона о возрастной политике от две тысячи восьмого года?
— Я люблю слушать детские голоса, — ответил мистер Мидоуз. — Я словно сам молодею.
Машина молчала, но в ее молчании почему-то было еще больше осуждения, чем в монотонном голосе. Мистер Мидоуз вспомнил про слухи (из стародавних времен, прежде чем все эти вещи настолько вошли в привычку, что их просто перестали замечать), что охранные машины управляются удаленно, центральным компьютером — ни одного человека не задействовано.
— Но я же ничего плохого не делаю, — растерянно сказал он. — Любому приятно посмотреть на играющих детей…
Из машины раздался новый звук, и открылась дверь, обнажив металлическое нутро.
— В машину, пожалуйста, — скомандовал механический голос.
— Но я ничего такого не сделал!
— В машину, пожалуйста, — повторил голос.
Мистер Мидоуз поколебался, потом залез внутрь. Кузов представлял собой небольшой темный железный ящик с крохотным окошком из армированного стекла, скамейкой посередине и решеткой в глубине — для защиты компьютерной системы.
— Если бы у вас был свой ребенок… — сказал голос, и мистер Мидоуз понял, что на водительском месте, по ту сторону решетки, все-таки живой человек — человек с микрофоном и электронной записной книжкой; он поглядел на мистера Мидоуза с отвращением и тайной жалостью, а потом опять отвернулся к приборной доске.
Дверь бесшумно захлопнулась. Машина покатила по дороге, через решетку просачивались золотые веснушки света, и человек на водительском месте не оборачивался, даже когда мистер Мидоуз обращался к нему.
— Куда мы едем? — спросил наконец мистер Мидоуз.
— В Психиатрический центр по исследованию возрастной и психосексуальной дезадаптации.
Они проехали по дороге, через лесок; пересекли главную улицу, где полтора года назад его пес попал под машину; по улицам с рядами одинаковых домов — среди них и его собственный дом — и аллеями одинаковых деревьев. Они выехали из города по широкому шоссе с разноцветными щитами реклам, за которыми время от времени виднелись знакомые, все поглощающие пустыри с бетонными руинами.
Спустя несколько минут они ехали вдоль ряда допотопных зданий. Церковь — ныне закрытая, как и все остальное, из соображений безопасности. Старинный кинотеатр с плоским экраном. Пара книжных лавок. Остатки парка с качелями и эстрадой, а в самом конце — большое, все еще красивое каменное здание, острые грани смягчены копотью; поблекшая вывеска гласит: «Частная школа Святого Освальда для мальчиков: 1890–2008».
— Вот она, моя школа, — сказал мистер Мидоуз.
Никто не ответил.
Машина мчалась все дальше.

МИШЕЛЬ БЮТОР (1926 - 2016)

МАЛЕНЬКИЕ ЗЕРКАЛЬЦА (- давным-давно, без интернета... - germiones_muzh.)

Жерар скучал на уроке. За окном шел дождь. В классе читали допотопный текст из хрестоматии, и учительница пыталась убедить ребят, что это смешно. Но никто не засмеялся, даже она сама.
В старой, подержанной хрестоматии Жерара полным-полно было всяких каракулей и помарок. На странице, которую изучали в классе, между строчек Жерару удалось разобрать слова: «Если тебе станет скучно — сдери с обложки чернильную кляксу». Книга была переплетена заново в толстый картон; на внутренней стороне обложки действительно красовалась огромная клякса, и Жерар принялся аккуратно сдирать ее. На самом деле то была не клякса, а наклеенный кусочек бумаги; под ним оказалось квадратное углубление, на дне которого Жерар увидел надпись: «Вставь сюда маленькое зеркальце».
Учительница заметила, что он не слушает, и спросила: «Где мы остановились?» К счастью, урок уже кончался, и раздавшийся звонок избавил его от позора. Жерар просиял, и, видя это, учительница улыбнулась ему: все-таки она была милая.
Придя домой, он перевернул квартиру вверх дном в поисках зеркальца. Но все они были намного больше, чем нужно. Кроме разве что одного, которое он однажды видел в маминой сумочке. После ужина он послушно лег спать и, когда мама пришла поцеловать его, сказал ей на ухо:
— Пожалуйста, одолжи мне твое маленькое зеркальце!
— Мое зеркальце? А зачем?
— Учительница придумала какой-то опыт.
— И она всем велела принести зеркальца?
— Нет, только тем, кто найдет дома.
— Хорошо, я поищу в старой сумке. Спи!
Утром, за завтраком, Жерар спросил:
— Ну?..
— Что «ну»?
— Забыла?
— О чем?
— О зеркальце.
— Да, верно, совсем из головы вылетело. А разве это так срочно?
— Ужас как срочно!
Это и вправду было срочно: на уроке опять должны были читать отрывок из хрестоматии. Видя, как он расстроен, мама сказала:
— Ладно, возьми вот это. Только сегодня же верни. И смотри не разбей, оно хрупкое, а я им очень дорожу.
— Тогда найди мне какое-нибудь другое.
— Так они продлятся долго, эти ваши опыты? Что именно вы будете делать?
— Не знаю, она еще не сказала, но вдруг потом опять понадобится…
Зеркало как раз поместилось в углублении переплета. Жерар спрятался за спиной соседа и с бьющимся сердцем взглянул на свое отражение. Оно стало уменьшаться. Теперь Жерар видел свою голову целиком, как на фотографии. А отражение все уменьшалось и уменьшалось. И вот он увидел себя во весь рост посреди парка. Какой-то мальчик подошел к нему и сказал:
— Проходи, проходи сюда.
— Как мне пройти?
— Сперва просунь руку: палец, другой палец, на жмешь — и вся рука пройдет, потом локоть, потом плечо, теперь наклони голову… другую руку, плечо… теперь туловище… и ноги.
Жерар очутился в освещенном солнцем парке. Раскрытая книга лежала на траве. В зеркальце он увидел себя сидящим за партой и слегка прозрачным.
— А сейчас надо открыть книгу на той странице, где вы читали — и все в порядке.
— Но если она заметит?..
— Не беспокойся, отражение сумеет ответить.
— Вы здесь не ходите в школу?
— Вот еще! Нас учат наши звери.
— А сколько вас тут?
— Пока нас десять братьев. Гляди, вон идут остальные. Я — Леон, у меня лошадь, она нас учит арифметике. А это — Клод, у него ворон, он учит нас географии. Вот Эжен, у него бобер, он нас учит строить дома. Вот Пьеро, у него попугай, он учит нас музыке. Вот Габриель, у него лиса, она нас учит садоводству. Вот Барнабе, у него ящерица, она учит нас рисованию. Вот Никола, у него белка, она нас учит гимнастике. Вот Клотер, у него пингвин, он учит нас плаванью. Вот Огюст, у него рой пчел, они нас учат геометрии.
— Выходит, тут нет никого, кто бы учил водить машину и делать телевизоры?
— А зачем? Разве у вас в классе этому учат?
— Нет, но вам было бы интересно…
— Знаешь, мы ведь только начали.
— Что-то я не вижу дома.
— Дом здесь ни к чему. Когда мы хотим, мы его себе строим сами.
— Где же вы живете?
— Вечером мы возвращаемся домой.
— Так значит…
— Ну да, и ты вернешься. Когда в классе прозвенит звонок — пойдешь обратно. Мы попадаем в парк только во время уроков французского.
— Откуда вы все?
— Из разных лицеев, из коллежей; ведь так больше продолжаться не могло!
— А как вы сюда добрались?
— Нам помогла старая хрестоматия.
Они пошли к пруду, покатались на лодке, и лошадь научила их, как сосчитать стебли тростника вокруг пруда. Потом Жерару вдруг показалось, что гаснет свет, — и он снова очутился за партой.
— Мамочка, оставь мне зеркальце, оно мне просто необходимо.
— А я что буду делать?
— Ты и без него обойдешься!
— Как обойдусь? А губы красить?
— Ну, я тебе подарю другое!
— Почему же ты сам не купишь другое?
— А вдруг оно будет хуже работать!
— Значит, опыт у вас удался? Мог бы и рассказать.
— Это очень трудно. Я не уверен, что уже все понял. Ты не бойся, зеркальце я куплю, всю копилку вытрясу…
— Да нет, милый, не надо, раз ты ему так радуешься…
— Но я хочу тебе сделать подарок!
— Подари мне рисунок.
— Хорошо. Я нарисую лошадь.
— Какую лошадь?
— Ту, что я видел во время опыта.
— Интересный, однако, у вас опыт!
— Я рад, что ты довольна.
Назавтра в парке братья спросили, не может ли он привести зверя, который научил бы. их чему-нибудь новому.
— Вся трудность в том, как привести его в класс…
— Ты же можешь взять совсем маленького зверька. Научить нас водить машину — это мысль.
— Но какого зверя мне взять?
— Это уж твое дело. Найди.
Они пошли к заснеженному холму, покатались на санках, и ворон рассказал им о лондонских больших магазинах.
Ночью Жерару приснился сон. По автостраде, ведущей на юг, мчалась машина, в которой сидели он сам и на редкость добродушный тигр.
— Не могли бы вы завтра прийти со мной на урок французского?
— С удовольствием, но я не совсем представляю, как это сделать.
— А вы спрячьтесь между страницами книги.
И действительно, в хрестоматии нашлась замечательная картинка, где был нарисован тигр. Может быть, ее нужно было вырезать? Но нет, она принялась скользить со страницы на страницу, пока не оказалась на последней. Появление Жерара с тигром вызвало восторг.
— Теперь мы с тобой братья. Видишь, у нас тут народу прибавилось. А твоим одноклассникам разве не скучно?
— Да они были бы счастливы попасть сюда!
— В таком случае, им нужно достать себе подержанную хрестоматию — и все. Только не забудь про чернильную кляксу.
Они дошли до гряды багровых скал, взобрались на них, и бобер объяснил им, как строить подвесную дорогу.
Жерар завел разговор со своим соседом по парте Альбером, который уже начал удивляться, видя его неизменно прилежным и слегка прозрачным.
— Нет, я больше не скучаю на уроках. Сказать по правде, я знаю один фокус…
— Как, самый настоящий фокус?
— Во-первых, для него нужна подержанная хрестоматия.
— Папа мне в жизни не купит! А если я скажу, что потерял свою книжку, он устроит такое!..
— Давай найдем магазин, где продают старые книги. Там наверняка согласятся поменять подержанный учебник на новый.
На поиски ушло несколько дней. Жерар приходил домой все позже и позже, мама иногда даже беспокоилась:
— Где ты был?
— В школе.
— Так поздно?
— Мы после уроков ходили в магазин, искали старые учебники.
— Опять тебе нужна книга? Да это просто разоренье! Уж не знаю, что скажет отец. Вашим учителям не мешало бы подумать.
— Нет-нет, это книга не для меня, а для нашего опыта.
Наконец они отыскали маленький магазинчик совсем рядом с новым супермаркетом, в квартале домишек, которые уже начали сносить, чтобы построить на их месте роскошный многоквартирный дом. В магазине оказалась целая стопка подержанных хрестоматий для третьего класса, и все — с одинаковыми чернильными кляксами на внутренней стороне обложки. Жерар сосчитал книги: должно было хватить на весь класс, и даже осталась бы одна лишняя. Хозяин магазина как будто не обращал ни малейшего внимания на всю эту кутерьму, а когда ребята спросили, согласен ли он обменять им новую книгу на старую, он пробурчал что-то в рыжую бороду и протянул слегка прозрачную руку к новенькой, чистой книжке.
Альберу удалось взять с собой великолепного африканского слона, который стал учить телевизионному делу.
Они пошли в джунгли, покачались в гамаках, и попугай сыграл им на органе.
Они пошли на равнину, покатались взад-вперед на трехколесных велосипедах, и лиса поведала им, как выращивать голубые тюльпаны.
Они пошли к прибрежным утесам, совершили несколько прыжков с парашютом, и ящерица научила их рисовать портрет родителей.
Они пошли в корабельную рощу, попрыгали с ветки на ветку, и белка объяснила им законы планирующего полета.
Они пошли к альпийскому леднику, съехали на лыжах по склону, и пингвин показал им диапозитивы про эпоху неолита.
Они пошли к Тихому океану, поплавали на пирогах, и тюлень проводил их в пещеры, полные раковин.
Они пошли в горную долину, переправились вброд через водопады, и пчелы доказали им теорему тридцати шести перпендикуляров.
Они пошли к соляному озеру, покружились на коньках, и тигр открыл им секрет, как выжать из машины более трехсот километров в час.
Когда последний одноклассник Жерара присоединился к остальным, взяв с собой муравьеда, который стал учить искусству теневого театра, учительница удивилась наступившей тишине. Ей захотелось пристальнее вглядеться в учеников, и тут она заметила, что все они стали слегка прозрачными. Она подумала, что нужно надеть очки.
Тем временем Жерар собрал своих товарищей на склонах поющего вулкана.
— А каково сейчас учительнице? Наверное, очень одиноко!
Перед закрытием магазина им удалось получить последний экземпляр старой хрестоматии в обмен на лучшие марки из коллекции каждого, и на перемене они подложили книгу учительнице. Результат не заставил себя ждать. В самом деле, в классе стало так спокойно! Учительница прошла сквозь зеркало в сопровождении журавля с короной на голове, который стал учить делать прически.
Однажды в класс явился инспектор. Его глубоко поразило, что все вокруг были слегка прозрачными, но так как чтение вслух и объяснения учительницы шли гладко, а в классе царил образцовый порядок, инспектор крепко заснул. Когда звонок разбудил его, никто в классе уже не просвечивал. Инспектор пришел к выводу, что виной всему — чересчур плотный завтрак.
Учительница, казалось, молодела с каждым днем. В парке гиппопотам Робера так забавно учил читать стихи наизусть, что можно было умереть от смеха. Когда настало время каникул, Жерар принялся вздыхать:
— Вот уже и каникулы!
— Значит, в школе было весело?
— Это все наш опыт, мама, все он!
— Очевидно, реформа среднего образования приносит свои плоды. Недаром за последнюю четверть ты так замечательно загорел!

делание - и мечтанье

в некий монастырь в Египте близ Александрии пришел юноша отречься от мира и принять чин ангельский.
- Говори как перед Богом, чадо: если б было у тебя три златых монеты, отдал бы ты их нищим? - спросил, испытывая его, старец.
- Отдал бы от всего сердца!
- А три серебряных?
- С радостью, отче.
- А три медных монеты отдал бы?
- Нет... - потупив голову, ответил юноша.
- Почему?
- Потому что они у меня есть.