May 3rd, 2018

нелюбовь и кровь в Милете (не позже VIII века до н.э.)

ОБ АНФЕЕ
Рас­ска­зы­ва­ют Ари­сто­тель и авто­ры «Милет­ских пове­стей.
Юно­ша Анфей, про­ис­хо­див­ший из гали­кар­насско­го цар­ско­го рода, нахо­дил­ся как залож­ник у Фобия, одно­го из Неле­идов, пра­вив­ших тогда в Миле­те. Жена это­го Фобия Кле­обея (некото­рые назы­ва­ли ее Филех­мой), влю­бив­шись в Анфея, пускалась на вся­че­ские хит­ро­сти, чтобы сбли­зить­ся с ним. Посколь­ку он отвер­гал ее, то гово­ря, что боит­ся себя обна­ру­жить, то ссы­ла­ясь на Зев­са — покро­ви­те­ля чуже­зем­цев и общей тра­пезы (- это был единственный гарант жизни чужеземца в чужом городе. Но Зевс Гостеприимец требовал взамен от гостя непредавать общей с хозяином трапезы - невредить ему нивчем. - germiones_muzh.), Кле­обея тяже­ло это пере­жи­ва­ла, и замыс­ли­ла отомстить ему, счи­тая его без­жа­лост­ным и высо­ко­мер­ным. Итак, по про­ше­ст­вии некото­ро­го вре­ме­ни она при­тво­ри­лась, что изба­ви­лась от люб­ви к нему. Сбро­сив в глу­бо­кий коло­дец руч­ную куро­пат­ку (- куропатка умеет летать - но неумеет плавать. Хорошо придумано! - germiones_muzh.), она попро­си­ла Анфея, чтобы тот при­шел и достал ее. Юно­ша, ниче­го не подо­зре­вая, охот­но ее послу­шал­ся, а Кле­обея сбрасыва­ет на него свер­ху тяже­лый камень. Анфей тот­час умер, а она, сооб­ра­зив, какое страш­ное дело совер­ши­ла, и все еще сжи­га­е­мая силь­ной стра­стью к нему, кон­ча­ет с собой. Фобий, одна­ко, счи­тая себя по этой при­чине жерт­вой про­кля­тья, усту­пил власть Фри­гию. Некото­рые же переда­ва­ли, что Кле­обея бро­си­ла в коло­дец не куро­пат­ку, а золо­той сосуд, как об этом упо­ми­на­ет Алек­сандр Это­лий­ский в следу­ю­щих сти­хах сво­е­го «Апол­ло­на»:
Фобий, Гиппоклов сын, прямой чистокровный потомок
В том благородном роду, коему предок — Нелей,
В дом свой введет жену, которая с детства прилежно
В дальних покоях вила пряжу на веретено.
К ним придет Анфей из Ассесского царского рода
С тем, чтоб, заложником став, слово присяги сказать.
Будет он юностью вешней цвести — прекраснее не был
Даже Мелиссов сын
(- Актеон [другой]. - germiones_muzh.), из плодоносной струи
Свежей Пирены рожденный на вящее благо Коринфа
И на великую скорбь для Бакхиадов-вельмож.

(- Актеон был убит Бакхиадом Архием. Вскоре Бакхиадов свергли. - germiones_muzh.)
Будет он быстрому Эрмию друг (- Гермесу. Т.е. Анфей обладает всеми его дарами. - germiones_muzh.) — и к нему-то вспылает
Буйною страстью жена, так что и казнь ей не в страх.
Пав и к коленям припав, она на недолжное дело
Будет его преклонять; он же, всевышнего чтя
Зевса-Гостеприимца и Фобия с хлебом и солью,
Будет в ручье и реке мерзкие речи смывать.
Женщина, видя, что он отвергает медвяные узы,
Тотчас против него хитрый измыслит обман,
Вот какое Анфею промолвив лживое слово:
«Мой золотой кувшин в узком колодце моем
Вдруг, подниvаясь с водой, сорвался с крепкой веревки
И на беду попал в руки колодезных нимф.
Поторопись, и если ты мне из горла колодца —
Все говорят, что туда незатруднителен спуск, —
Этот достанешь сосуд, то будешь мне вечно любезен».
Так промолвит она, Фобия злая жена.
Гость, ни на миг не колеблясь, снимет хитон, Геламеной
Матерью сшитый ему на лелегийской земле,
И, торопясь, он опустится вниз в узкогорлую пропасть
Кладезя. Злая жена, гибель в уме затаив,
Обе руки напряжет и огромный мельничный камень
Взвалит в колодезный вход. Горестен гостя удел!
Сей роковой воздвигши курган, она голову вложит
В петлю и следом за ним в сени Аида сойдет.


ПАРФЕНИЙ НИКЕЙСКИЙ (I в. до н.э.). О ЛЮБОВНЫХ СТРАСТЯХ

(no subject)

учит нас Преподобный Амвросий Оптинский, - что человеку нрава сурового трудно умалчивать неосуждая; тому же, кто мягкого нрава, тяжело обличать. Теряют они тогда мир душевный.

(no subject)

отмечают, что маршал Тюренн (1611 - 1675. Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де) осаждал большие города всегда ДО сбора урожая. И я несомневаюсь, что он незабывал, стягивая кольцо блокады, сгонять окрестных жителей к городу - для скорого и окончательного решения ими продовольственнного вопроса у осажденных.
- Талантливый был маршал. Погиб геройски! (- Так ему, собаке, и надо)

китайский мейнстрим XVIII века: бедный родственник идет во дворец

…на следующее утро Цзя Юнь встал, умылся и вышел из дому через южные ворота. Купив в лавке мускуса, он отправился во дворец Жунго. Там он узнал, что Цзя Лянь (- взрослый сын первого князя – Цзя Шэ. – germiones_muzh.) уже уехал, подошел к воротам его дома и увидел мальчиков-слуг, которые мели двор. Вскоре в дверях появилась жена Чжоу Жуя (- доверенный слуга. – germiones_muzh.) и крикнула:
– Хватит мести, госпожа сейчас выйдет!
Цзя Юнь быстро подошел к жене Чжоу Жуя и спросил:
– Куда собралась ваша хозяйка?
– Ее позвала старая госпожа, – ответила та. – Надо, наверное, что-то скроить.
Тут как раз вышла из дома Фэнцзе (- жена Цзя Ляня. – germiones_muzh.), сопровождаемая целой толпой служанок. Цзя Юнь, зная, что Фэнцзе любит внимание, подошел к ней и, почтительно сложив руки, поклонился. Фэнцзе продолжала путь, даже не удостоив его взглядом. Лишь мимоходом спросила, как себя чувствует его мать и почему так редко у них бывает.
– Матушке нездоровится, – ответил Цзя Юнь. – Она часто вас вспоминает и очень огорчена, что не может вас навестить.
– Ох, и врешь же ты! – покачала головой Фэнцзе.
– Пусть гром меня поразит, если я осмелился вам солгать! – с улыбкой произнес Цзя Юнь. – Только вчера вечером матушка вас вспоминала! Говорила, что здоровье у вас слабое, но вы трудитесь изо всех сил и лишь благодаря вам хозяйство во дворце в полном порядке, а так начался бы настоящий хаос.
На устах Фэнцзе заиграла самодовольная улыбка, и, остановившись, она спросила:
– Что это вы с матерью вдруг вздумали судачить обо мне?
– Госпожа, – произнес Цзя Юнь, будто не слыша вопроса, – у меня есть хороший друг, который торговал благовониями. Недавно он получил судейскую должность в одной из областей провинции Юньнань и собирается уезжать туда вместе с семьей. Торговлю он прекратил, расплатился с долгами, а что не успел сбыть – подарил друзьям. Мне достались камфара и мускус. Мы с матушкой посоветовались и решили, что жаль продавать такие редкие вещи, а подарить некому – нет достойных друзей. Тут мы и вспомнили, что вам, тетушка, пришлось потратить немало денег на эти благовония в прошлом году. Я уже не говорю о приезде государыни в нынешнем, но на один только праздник Начала лета благовоний потребуется в десять раз больше, чем обычно. Вот я и подумал, что доставшиеся мне благовония надо с почтением поднести вам. (- врет: чтобы купить мускус в подарок, он одолжил денег у уличного забияки-соседа. – germiones_muzh.)
С этими словами он протянул Фэнцзе обтянутую узорчатой парчой коробочку.
Фэнцзе, которая готовилась к предстоящему празднику, очень обрадовалась и приказала Фэнъэр (- служанке. – germiones_muzh.):
– Возьми подарок у брата Цзя Юня, отнеси домой и отдай Пинъэр, – после чего снова обернулась к Цзя Юню: – Теперь я понимаю, почему твой дядя Цзя Лянь постоянно твердит, что ты умен и находчив!
Цзя Юнь понял, что не напрасно поднес подарок, и, расхрабрившись, спросил:
– Значит, дядюшка тоже обо мне не забывает?
Фэнцзе очень хотелось сказать Цзя Юню, что ему собираются дать должность надсмотрщика за садовниками, но она прикусила язык, опасаясь, как бы Цзя Юнь не стал хвастаться, будто подкупил ее своим ничтожным подарком. Цзя Юню же было неловко ей докучать, и он откланялся. Дома, поев, он вдруг вспомнил, что Баоюй (- юный сын второго князя – Цзя Чжэна. – germiones_muzh.) приглашал его к себе, в кабинет Узорчатого шелка, находившийся у вторых ворот, неподалеку от покоев матушки Цзя (- мать первого и второго князей, старейшина рода. – germiones_muzh.)
Подойдя ко двору, Цзя Юнь заметил Минъяня (- мальчик-слуга. – germiones_muzh.), таскавшего из гнезд воробьиных птенцов. Он осторожно подкрался сзади, топнул ногой и крикнул:
– Опять балуешься!
Минъянь обернулся и, увидев Цзя Юня, с улыбкой произнес:
– В чем дело? Ты так меня напугал, что душа ушла в пятки. Кстати, не зови меня больше Минъянь. Господину Баоюю не нравится это имя, и он переменил его на Бэймин – Сушеный чай. Так и запомни!
Цзя Юнь кивнул головой и направился к кабинету, спросив на ходу:
– Второй господин Баоюй у себя?
– Нет, он сегодня не приходил, – ответил Бэймин. – Но если он тебе нужен, я справлюсь.
С этими словами Бэймин ушел, а Цзя Юнь принялся рассматривать образцы живописи и каллиграфии на стене и разные безделушки. Прошло довольно много времени. Цзя Юнь вышел и хотел позвать другого слугу, но никого не увидел – все убежали играть. (- слуги подростка Баоюя – тоже все молодые. – germiones_muzh.)
Расстроенный, Цзя Юнь остановился в нерешительности, как вдруг из-за дверей послышался голос:
– Брат, это ты?
Цзя Юнь заглянул в дверь и увидел служанку лет пятнадцати – шестнадцати, стройную, с чистыми проницательными глазами. Девочка хотела уйти, но тут появился Бэймин и, заметив ее, сказал:
– Хорошо, что ты здесь, я ничего не смог узнать!
Цзя Юнь поспешно вышел навстречу Бэймину.
– Ну что? – спросил он.
– Я никого не застал, только прождал понапрасну, – ответил тот. – А это служанка из комнат господина Баоюя. – И он обратился к служанке: – Милая девушка, доложи своему господину, что пришел второй господин Цзя Юнь. (- вторым господином бедного родственника назвали сейчас из вежливости. Он почти никто. – germiones_muzh.)
Услышав, что юноша принадлежит к господской семье, служанка не стала прятаться и окинула Цзя Юня пристальным взглядом.
– Какой там господин! – промолвил Цзя Юнь. – Скажи, что пришел Цзя Юнь, и ладно.
Служанка помолчала и, едва сдерживая улыбку, сказала:
– Мне кажется, второй господин, вам лучше вернуться домой и прийти завтра. Вечером я при случае о вас доложу.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Бэймин.
– Сегодня днем господин Баоюй не спал, – пояснила служанка, – поэтому он рано поужинал и сюда не придет. Зачем же заставлять второго господина Цзя Юня здесь дожидаться? Ведь он, наверное, не ел. Пусть лучше идет домой, а завтра приходит. Даже если я сейчас доложу, вряд ли второй господин Баоюй его примет.
Цзя Юню понравилась сдержанная безыскусная речь служанки, он хотел было спросить, как ее имя, но, вспомнив, что она служанка Баоюя, счел неудобным проявлять чрезмерное любопытство. Поэтому он кивнул и сказал:
– Пожалуй, ты права! Я приду завтра!
Цзя Юнь направился к выходу, но Бэймин его остановил:
– Погоди, я налью чаю! Выпьешь и пойдешь.
– Не беспокойся, у меня дела, – ответил Цзя Юнь, обернувшись и глядя на служанку.
Цзя Юнь отправился прямо домой, а на следующий день явился к воротам Жунго и увидел Фэнцзе, которая садилась в коляску, чтобы ехать во дворец Нинго. Заметив юношу, Фэнцзе велела служанкам его подозвать и, не выходя из коляски, сказала:
– Юньэр, ты осмелился со мной хитрить! Я-то думаю, с чего вдруг ты решил сделать мне подарок, а ты, оказывается, надеялся получить взамен какую-нибудь должность. Твой дядя Цзя Лянь вчера мне сказал, что ты обращался к нему с подобной просьбой.
– Ох, и не вспоминайте об этом, тетушка, – с улыбкой произнес Цзя Юнь. – Я потом пожалел, что обратился к нему. Надо было сразу попросить вас. Но кто мог подумать, что дядюшка не сможет ничего сделать?!
– Вот оно что! – рассмеялась Фэнцзе. – Значит, ты у него ничего не добился и пришел ко мне!
– Вы оскорбляете чувство моего искреннего уважения к вам, тетушка! – обиженно произнес Цзя Юнь. – У меня и в мыслях такого не было! Иначе я бы признался вам в этом вчера! Но раз вы все знаете, я не стану ждать помощи дядюшки и попрошу вас сделать мне одолжение!
– Зачем же искать окольные пути! – усмехнулась Фэнцзе. – Скажи ты мне сразу об этом, я могла бы найти для тебя дело покрупнее и не стала бы время тянуть! Сейчас в саду будут производиться посадки цветов и деревьев, и нужен человек, который присматривал бы за работой! Не надо было молчать, давно получил бы это место!
– Еще не поздно, – возразил Цзя Юнь, – это дело вы можете мне и сейчас поручить.
Фэнцзе, подумав, сказала:
– Пожалуй, это не совсем удобно. Вот к будущему новогоднему празднику надо будет закупить большую партию ракет и фонарных свечей, тогда я охотно поручу тебе это дело. Согласен?
– Дорогая тетушка, разрешите мне сначала поработать в саду. Если я справлюсь, поручите и другое дело.
– А ты, я смотрю, далеко закидываешь удочку! – проговорила Фэнцзе. – Признаюсь, не скажи мне Цзя Лянь о тебе, я и не вспомнила бы. Сейчас я уезжаю, так что приходи в полдень, получишь деньги и завтра же начинай посадки цветов!
Она сделала слугам знак трогаться и уехала.
Цзя Юнь, обуреваемый радостью, отправился в кабинет Узорчатого шелка, но оказалось, что Баоюй с самого утра уехал во дворец Бэйцзинского вана, и Цзя Юнь напрасно прождал его до полудня.
Узнав о возвращении Фэнцзе, Цзя Юнь отправился к ней, заранее написав расписку в получении денег. Из дому вышла Цаймин, взяла у Цзя Юня расписку, проставила сумму, год и месяц и вернула вместе с верительной биркой.
Цзя Юнь пробежал глазами расписку: там значилась сумма в двести лянов серебра. Не чуя под собой ног от радости, он помчался в кладовую за деньгами. Дома он обо всем рассказал матери, и оба ликовали.
На следующее утро Цзя Юнь первым долгом разыскал Ни Эра, вернул ему деньги, захватил с собой пятьдесят лянов серебра и, выйдя из дому через западные ворота, отправился к садоводу Фан Чуню, чтобы закупить у него деревья. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

Надобно вам сказать, что Баоюй пригласил Цзя Юня из вежливости, как обычно приглашает богач бедняка, и тотчас же позабыл об этом. Вернувшись вечером из дворца Бэйцзинского вана, Баоюй повидался с матушкой Цзя и госпожой Ван, а затем отправился к себе в сад, где переоделся и собрался купаться.
Сижэнь (- главслужанка и любовница. Далее тоже все служанки – кроме Баочай. – germiones_muzh.) дома не было, ее пригласила к себе Баочай (- кузина Баоюя, которой он симпатизирует. Но не ей одной. – germiones_muzh.) вязать банты; Цювэнь и Бихэнь ушли за водой. У Таньюнь заболела мать, и она уехала домой; Шэюэ лежала в постели, ей нездоровилось. Остальные служанки для черной работы и различных поручений тоже разбрелись кто куда, надеясь, что не понадобятся. А Баоюю, как нарочно, захотелось чаю. Он стал звать служанок, и на его зов явились три старухи.
– Не надо, не надо, уходите! – замахал руками Баоюй.
Старухам ничего не оставалось, как удалиться.
Баоюй спустился вниз, взял чашку и пошел к чайнику налить себе чаю. Вдруг за его спиной раздался голос:
– Второй господин, смотрите не обварите руки! Дайте лучше я налью.
К Баоюю подошла девочка и взяла у него чашку.
– Откуда ты? – вздрогнув от неожиданности, спросил Баоюй. – Ты так неожиданно появилась, даже напугала меня.
Подавая чай, девочка отвечала:
– Я ваша дворовая служанка. Вошла в дом черным ходом – неужели вы не слышали шагов?
Баоюй пил чай и внимательно разглядывал девочку. На ней было поношенное платье, черные, как вороново крыло, волосы собраны в узелок. Овальное личико и стройная фигурка делали ее миловидной и привлекательной.
– Значит, ты здесь служишь? – улыбаясь, спросил он.
– Да, – тоже улыбаясь, ответила девочка.
– Почему же я тебя не знаю?
– Вы многих не знаете, господин, не только меня, – усмехнулась служанка. – Ведь я не подаю вам чай, не помогаю одеваться. Откуда же вам знать меня?
– А почему ты мне не прислуживаешь? – удивился Баоюй.
– Трудно объяснить, – ответила девочка. – Не стоит говорить об этом. Но у меня есть к вам поручение: вчера вас спрашивал какой-то Цзя Юнь, и я попросила Бэймина сказать, что вы заняты. Сегодня он приходил снова, когда вы уехали во дворец Бэйцзинского вана.
Едва она это произнесла, как в комнату, хихикая, вошли Цювэнь и Бихэнь. Они тащили большой чан с водой. Поддерживая руками полы халатов, они раскачивались из стороны в сторону, расплескивая воду. Девочка бросилась им навстречу.
Цювэнь и Бихэнь переругивались на ходу – первая уверяла, что вторая забрызгала ей платье, вторая – что первая наступила ей на ногу. Тут они заметили, что кто-то вышел им помочь, удивленно подняли глаза и увидели Сяохун. Они поставили воду и вошли в комнату, где, кроме Баоюя, никого не было. Девушкам стало неловко. Они приготовили все необходимое для мытья и, пока Баоюй раздевался, вышли за дверь. На другой половине дома они отыскали Сяохун и спросили, что она делала в покоях Баоюя.
– Разве я была в его покоях? – удивилась Сяохун. – Я потеряла платок и пошла посмотреть, нет ли его во внутренних покоях. Вдруг второму господину Баоюю захотелось чаю. Вас он не дозвался, тогда я вошла и налила ему чая. А вскоре явились вы.
– Бесстыжая потаскушка! – вспыхнула Цювэнь. – За водой ты не пошла, заявила, что у тебя другие дела, нам самим пришлось тащить, а ты воспользовалась случаем и пробралась к господину! Хочешь быть к нему поближе? Неужели ты лучше нас?! Посмотрись в зеркало! Достойна ли ты прислуживать господину?
– Завтра же всем скажу, пусть воду и чай подает господину она, – заявила возмущенная Бихэнь, – мы и пальцем не шевельнем.
– Уж если на то пошло, нам лучше совсем уйти, пусть одна здесь прислуживает! – поддакнула Цювэнь.
Пока обе они кричали и возмущались, от Фэнцзе пришла старая мамка и сказала:
– Завтра придут работники сажать деревья, поэтому велено предупредить вас, чтобы платья и юбки не сушили и не проветривали где попало! На холме поставят шатер, и в тех местах без дела не шатайтесь!
– А ты не знаешь, кто будет присматривать за работниками? – поинтересовалась Цювэнь.
– Какой-то Цзя Юнь, который живет во флигеле позади дворца, – ответила старуха.
Цювэнь и Бихэнь не знали Цзя Юня, им было все равно, и они принялись расспрашивать старуху о чем-то другом. Зато Сяохун догадалась, что это тот самый молодой человек, который накануне приходил к Баоюю.
Надо сказать, что фамилия Сяохун была Линь, а детское имя Хунъюй – Красная яшма. Но, поскольку слово «юй» входило в состав имен Баоюя и Дайюй (- еще одна кузина и любовь Баоюя. Все под рукой – во дворце. – germiones_m,uzh.), ее стали звать Сяохун. Она принадлежала к числу служанок, отданных в вечную собственность семьи Цзя, отец девушки служил управляющим всеми поместьями хозяев. Сяохун исполнилось четырнадцать лет, когда ее послали служанкой во двор Наслаждения пурпуром. Сначала здесь была тишина, но когда сестры и Баоюй поселились в саду Роскошных зрелищ, Баоюй выбрал себе именно двор Наслаждения пурпуром. Сяохун была еще неопытной девочкой, но, обладая приятной внешностью, лелеяла мечту получить когда-нибудь повышение, поэтому все время старалась попасться на глаза Баоюю. Но его служанки зорко следили за тем, чтобы никто не приближался к их господину. И вот, когда Сяохун представилась наконец такая возможность, ей пришлось выслушать ругань и оскорбления. Девушка совсем пала духом от подобного невезенья. Но как раз в этот момент старая мамка вдруг упомянула о Цзя Юне. Сердце девочки дрогнуло. Грустная, вернулась она в свою комнату, легла на кровать и задумалась. Ворочаясь с боку на бок, она размышляла о том, что жить на свете совсем неинтересно.
– Сяохун, – вдруг раздался под окном чей-то голос, – я нашел твой платок.
Сяохун вскочила с постели, выбежала во двор и увидела – кого бы вы думали? Цзя Юня.
Сяохун, смутившись, спросила:
– Где же вы его нашли, господин?
– А ты иди сюда, – с улыбкой произнес Цзя Юнь, – я тебе все расскажу.
Он потянул девочку за рукав. Сяохун стыдливо отвернулась и бросилась бежать, но споткнулась о порог и упала.
Если вам интересно узнать, что было дальше, прочтите следующую главу…

ЦАО СЮЭЦИНЬ (1715 или 1724 - 1763 или 1764). «СОН В КРАСНОМ ТЕРЕМЕ»

БУДНИ КОНТРРАЗВЕДЧИКА. V серия

…донесся четкий голос Бакстера Лавлейса:
— Вызовите «Скорую помощь», — приказал он, объятый радостью. — У сэра Генри, кажется, легкий сердечный приступ.

5. ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ТАЙНОГО АГЕНТА
— Невероятно, — в восхищении проговорил премьер–министр. — Поверьте, Х–2, вы заслужили благодарность нации. Но как вы снесли такие мучения и пытки?
— Я читал про себя «Грантчестер» (- идиллическое стихотворение Руперта Брука о милотах Доброй Старой Англии. – germiones_muzh.). Руперт Брук всегда помогает мне в тяжкую минуту.
Как это ни удивительно, беседа протекала в крошечной неуютной комнатушке в Кенгуру–Вэлли (- город в Австралли. Австралия, если что – британский доминион. – germiones_muzh.). Агент Х–2, он же Рональд Бейтс, лежал на узкой и жесткой кровати, вперив взор в растресканный потолок, где ему рисовалась заманчивая сцена беседы с премьером. Но сегодня он не находил в мечтах обычного утешения. Он не мог ощутить истинной радости от слов главы нации, от его преклонения перед героизмом Рональда. Тень Хаббард–Джонса (- начальника Рональда Бейтса. – germiones_muzh.), так неожиданно получившего пост в Совете контрразведки, вставала между мечтателем и его грезами.
Рональд снова вернулся к проблеме, которая не давала ему покоя с самого утра. По сути своей проблема особой сложности не представляла. Должен ли он сообщить начальству ужасную правду? Или не должен? Рональд не мог этого решить.
Задача встала перед ним еще тогда, когда Хаббард–Джонс в великом возбуждении объявил:
— Бейтс, сегодня день Д. Мы выходим на передовую.
Он не нашел на нее ответа и на следующей неделе, когда ему попался на глаза документ (его подготовил Хаббард–Джонс, и подписал дрожащей рукой злосчастный сэр Генри [которого Хаббард-Джонс шантажировал компроматом. – germiones_muzh.]), предоставляющий их отделу неограниченные фонды.
Проблема оставалась нерешенной и в последующие дни, когда Хаббард–Джонс купил себе новую машину (транспорт отдела), меховое пальто Скромнице (защитная одежда), дорогую мебель для «святилища» (деловые контакты). И вот прошли две недели, а Рональд все еще ничего не решил…

6. ЛЮДИ И ИХ ТЕНИ
Рональд озабоченно вздохнул. Сегодня он был сам не свой.
— С–тире–точка–тире–точка, — уныло бормотала Скромница. — Ну и задаст же он мне, если я этого к вечеру не выучу!..
Тут дверь распахнулась, и через комнату в свой кабинет пронесся Хаббард–Джонс, новый Хаббард–Джонс.
— Бейтс! — завопил он из «святилища». — Идите сюда.
Рональд встал, предчувствуя скорый конец своей карьеры контрразведчика. Скромница посмотрела на него с состраданием.
Рональд с трепетом представил себе, как шеф, приняв гитлеровскую позу у нового шведского письменного стола, учинит ему жестокий нагоняй. Вместо этого, к своему превеликому, изумлению, он увидел, что Хаббард–Джонс притаился на четвереньках в углу у нового итальянского бара.
— Поглядите в окно! Быстро!
Рональд повиновался с некоторой опаской: а вдруг по дороге к окну шеф тяпнет его за щиколотку, как бешеный пес.
— Что там происходит, Бейтс? Да встаньте так, чтобы вас не было видно, идиот!
Рональд отпрянул в сторону.
— А теперь доложите, что там делается, — все подробно!
— Ничего особенного. Рабочий из соседнего гаража разговаривает с девушкой…
— Кому это интересно, остолоп! Что–нибудь необычное? Двоих мужчин не видно?
— Двое какие–то стоят, но ничего особенного в них нет.
— Один косоглазый, в клетчатой кепке и комбинезоне?
— Да.
— А другой очень высокий, в темно–синем макинтоше? Закодируйте их, — приказал Хаббард–Джонс, вспомнив один учебный фильм.
— В кепке — «Красный–один», в макинтоше — «Красный–два», — без запинки откликнулся Рональд, вспомнив этот же фильм. — «Красный–один» идет к телефонной будке.
— Ясно. Они ходили за мной по пятам все утро.
Хаббард–Джонс потянулся к бару за бутылкой виски, сделал большой глоток и устроился на ковре поудобнее.
— Как же вы не понимаете, Бейтс? У нас были огромные затраты на расширение отдела. Вы, верно, думаете, что я швыряю деньги на ветер, а ведь это необходимо по ряду веских причин.
— Вы хотите сказать, что они хотят выяснить эти причины?
— Именно! — Виски и богатое воображение помчались наперегонки. — Именно! Выслеживают. Они не дураки, эти русские, а может, китайцы. Они быстро пронюхали: здесь что–то затевают. Не сводите с них глаз, мне надо знать каждое их движение.
Хаббард–Джонс говорил и сам начинал себе верить. Все так и есть. Он устроил хитрую ловушку с приманкой, и они в нее попались. Он шантажировал бедного сэра Генри также из патриотических побуждений. Джонс, гроза шпионов, вступил в смертный бой с врагами нации.
Позабыв об опасности, он вскочил и зашагал по комнате, глаза у него горели, и он вдохновенно врал своему доверчивому приспешнику.
— Мы выведем подлецов на чистую воду. «Наши таинственные друзья» из МИ–5 назвали мой план «План Х. — Дж.». Они считают его гениальным, — скромно пояснил он.
— Эй, — Рональд задохнулся от неожиданности. — Они… они фотографируют нас — нашу вывеску, дом!
Крошечный фотоаппарат, который «Красный–один», прикрыв носовым платком, поднес к глазам, развеял сомнения. Да, за ними шпионят.
— Что вы предпримете дальше, сэр? — спросил он.
Хаббард–Джонс не имел ни малейшего представления о том, что предпринять дальше, но он прибегнул к своей обычной уловке:
— А разве вам не ясно, Бейтс?
— Э… значит, когда они уйдут, то есть если они уйдут, мы должны выследить их, они выведут нас к своей базе.
— Точно! Вы понемногу начинаете соображать,
— Благодарю вас, сэр, ох, черт! — Рональд замер в волнении. — Они уходят. «Красный–один»…
Но Хаббард–Джонса словно ветром сдуло. Украв чужой план, он незамедлительно приступал к его осуществлению.
Через мгновение он появился снова. Рональд не сводил глаз с улицы: а вдруг незнакомцы скроются.
— Сэр, они уже на середине переулка. Я пойду за ними.
— Нет, это моя обязанность, — отрезал Хаббард–Джонс. — Я проскользну потайным ходом. Где они сейчас?
— Сворачивают налево. Но вас они узнают, сэр.
— Не волнуйтесь, я замаскирован.
Рональд обернулся — на его шефе была мятая шляпа, темные очки и засаленный макинтош. В одной руке он держал старый парусиновый портплед, в другой — белую палку, с какими ходят слепцы.
— Им меня теперь не узнать! — прокричал он за дверью, и тут же послышался оглушительный грохот и отчаянный вопль. Должно быть, в спешке Хаббард–Джонс позабыл о коварстве шаткой колонки.
Октябрь был на исходе, но день стоял по–летнему ясный. Осеннее солнце ласково грело плечи Хаббард–Джонсу, который шагал по узким улочкам, стуча белой палкой. Оно не жалело своих лучей и для двух агентов Особого управления, расположившихся на травке в Сент–Джеймс–парке. На скамье неподалеку объект их слежки спокойно ел бутерброд — был обеденный перерыв.
— До чего будет жалко, если старика сцапают, — сказал один из агентов с неподдельным волнением.— Я к нему привязался всей душой.
— Точный, как часы, — согласился его коллега. — С ним никаких забот. Хочешь — пойди пропусти стаканчик или еще что, всегда знаешь, где он будет.
— Эх, если бы все такие…
Оба вздохнули, подумав, насколько у них обычно бестолковые и несобранные поднадзорные. На скамье старик Кроум достал серебряный перочинный (- на самделе – специальный фруктовый. Они делались с серебряными лезвиями. – germiones_muzh.) ножик и начал преспокойно чистить яблоко. На коленях у него лежала раскрытая газета. И вдруг скамья зашаталась — рядом села толстуха лет сорока, крашеная блондинка, с битком набитыми хозяйственными сумками. Приятное одиночество Кроума было нарушено.
— Гляди–ка, он встал! Он никогда не ходит кормить уток так рано.
Агенты всполошились.
Оставшись одна, женщина, которая испортила Кроуму обеденный перерыв, рассеянно подобрала оставленную стариком газету и положила в одну из своих огромных сумок. Затем она устало поднялась и побрела по длинной асфальтовой дорожке.
— Видал? Вот так точно было показано в учебном фильме. И именно здесь, в этом парке. Он оставил ей газету с заданием.
Агент вскочил на ноги.
— Так оно и есть. Она его связная.
Приказ, который они получили непосредственно от Бойкотта, был предельно ясен.
— Верно! Теперь он нам не нужен, идем за ней. Ты первый — передашь ее мне у выхода.
…Хаббард–Джонс уже давно преследовал «красных». В целях конспирации нужно было переодеться, и он укрылся для этого в темном подъезде. Содержимое портпледа пошло в ход, и через мгновение Хаббард–Джонс (ни дать ни взять уменьшенная копия Распутина: войлочное пальто с капюшоном и длинная накладная борода) снова шел по следу. «Красные» спокойно шагали, не ведая, что за ними крадется переодетый сыщик. Хаббард–Джонс, в свою очередь, не замечал, что от него ни на шаг не отстает бдительный полицейский, у которого возникли на его счет немалые подозрения.
Кислятина Крэбб говорил по телефону, когда к нему в кабинет неожиданно ворвался Бойкотт. Начальник Особого управления обладал немалым жизненным опытом, поэтому он ничуть не смутился, увидев своего заместителя, хотя разговор шел именно о нем и был весьма нелестного свойства. Крэбб и бровью не повел и закончил, даже не изменив тона:
— Сейчас я вам об этом больше ничего сказать не могу.
Он положил трубку и желчно спросил у своего подчиненного:
— Вас никогда не учили, что нужно стучать в дверь?
Задумайся Бойкотт над этим вопросом, он наверняка ответил бы отрицательно, но сейчас он не был расположен к пустым словопрениям.
— Кроум встретился со своей связной, — выпалил он, опрокинув подставку для шляп.
— Какой Кроум?
— Тот, через, которого происходит утечка информации из УВБ. Я засек его при помощи электронной машины.
Хотя предательство Кроума раскрылось весьма косвенным образом, Бойкотт наперекор всему расценивал это разоблачение как победу электронной техники.
— А, вот вы о ком… — На Крэбба эта новость, казалось, не произвела ни малейшего впечатления.
— Оставьте свой издевательский тон. Мое подозрение окончательно подтвердилось. Связная, некая миссис Кромески, замужем за поляком.
Он подался вперед и сшиб у Крэбба со стола пепельницу.
— Ее выследили. Вот ее адрес.
— Ну что же, Балморал–Касл–Драйв, адрес не вызывает подозрений.
— Вы думаете, если это окраина, то там тишь да гладь. Работаете по старинке. С новыми методами мы бы их всех давным–давно переловили.
Крэбб не слушал. Он вспоминал, на чем прервался телефонный разговор, когда Бойкотт вошел в комнату. «Не волнуйтесь. При первом же удобном случае я приготовлю для Бойкотта крепкую петлю, а уж он не замедлит сунуть в нее голову…» — пообещал он собеседнику.
Прославленная интуиция Крэбба подсказывала ему сейчас, что удобный случай подвернулся, а Бойкотт, ни о чем не подозревая, продолжал свой доклад:
— Теперь еще несколько слов о связной, этой самой Кромески. Прошу вашего распоряжения установить круглосуточное наблюдение за ее домом. Возможно, это потребует большого числа людей, но, на мой взгляд, игра стоит свеч.
У Кислятины в глазах промелькнула еле заметная искорка.
— Не знаю, как и быть. Сейчас ожидаются два государственных визита.
— Ах, государственные визиты! — Бойкотт не признавал никаких мероприятий Особого управления, которые не были непосредственно направлены на охоту за шпионами.
— Ну ладно, — согласился шеф с покорной миной. — Если уж вы так настаиваете…
Этого Бойкотту было достаточно. Молниеносно, как кобра на свою жертву, он кинулся к телефону и отрывисто залаял в трубку, отдавая приказ об установке диктофонов, подключении аппаратуры для подслушивания телефонных разговоров и подготовке электронной системы наблюдения за каждым уголком и щелью в доме Кромески.
Тем временем Крэбб по своему обыкновению анализировал обстановку вопросно–ответным методом.
В. Крепка ли эта петля?
О. Выдержит. Она выдержит целое полицейское управление.
Как всегда унылый и бесстрастный с виду, Кислятина в душе безудержно хохотал. В битве между наукой и интуицией победа суждена интуиции — в этом он не сомневался.
…Был час «пик». Хаббард–Джонс на заднем сиденье попавшего в пробку такси кипел от негодования. «Дураки набитые, фараоны косолапые!» — выкрикивал он, к вящему изумлению шофера.
Он снова переживал события дня. Как все удачно складывалось, пока идиот полицейский не сунул нос не в свое дело!
«Красные — один и два» привели его в район Нотинг–Хилл, к солидной вилле, стоявшей особняком в глубине большого сада. Сад был окружен высоким, футов в девять, забором. Забор венчала полоса битого стекла. Два огромных платана заслоняли окна верхних этажей. Настоящее шпионское гнездо, такое пришлось бы по душе любому матерому разведчику — уединенное место, но и от центра недалеко, в глаза не бросается, и тем не менее вид зловещий — не подступись. Хаббард–Джонс разглядывал виллу, пуская от удовольствия слюни.
На тротуаре напротив были сложены строительные материалы. Укрывшись за грудой кирпича, Хаббард–Джонс торопливо отмечал про себя самые характерные черты этой крепости, которой он дал кодовое название «Роковой дом».
Тем временем «Красные — один и два» ждали у ворот. К восторгу Хаббард–Джонса, их долго и внимательно разглядывали через маленькую решетку, прежде чем впустить. Хаббард–Джонс удостоверился, что на улице ни души, и полез на свое кирпичное укрытие — сверху лучше видно.
То, что он заметил, превзошло все его ожидания! Из одной дымовой трубы «Рокового дома» показался тонкий металлический стержень и медленно пополз вверх.
— Антенна! — трепетно прошептал Хаббард–Джонс, не видя, что из–за его спины вынырнула полицейская каска.
Хаббард–Джонс полез было в карман за микрофотоаппаратом, но почувствовал, что его схватили за ноги.
— Попался! — победоносно завопил страж порядка.
Стараясь удержать равновесие, Хаббард–Джонс замахал руками, но тут почва стала ускользать у него из–под ног, и в мгновение ока оба — и преследователь и жертва — оказались погребенными под целой тонной кирпича.
После этого дела пошли из рук вон плохо. Чертовы ослы в полицейском участке притворились, будто никогда не видели карточки ЦСБ, которой Хаббард–Джонс без всякого успеха размахивал у них под носом, грозя позвонить самому министру внутренних дел. Его бесцеремонно втолкнули в холодную камеру, где пахло дезинфекцией и мочой.
Выпустили его только через несколько часов, когда разыскали инспектора. Тот высокомерно заявил:
— Но вы должны признать, что все это выглядело весьма подозрительно. Наш сотрудник просто–напросто выполнял свои обязанности. Ну ладно, ладно, какого черта вы разорались — ваши дурацкие карточки засекречены, у нас в полиции только инспекторы и высшее начальство знают, что это за бумажка…
— Я этого так не оставлю, — пригрозил Хаббард–Джонс самодовольному фараону, с достоинством покинул участок и сел в подъехавшее такси. По дороге он ругал полицейских последними словами и возмущенно повторял: «По крайней мере, обратно они могли меня отправить в полицейской машине»…

РОБЕРТ ТРОНСОН