March 18th, 2018

ФРАНСИСКО КОЛОАНЕ (1910 - 2002. чилиец, сын китобоя. много видел и делал в жизни)

В ОТКРЫТОМ МОРЕ

море уже начало волноваться, когда мы шли мимо Бутачаукес, большого острова, расположенного вблизи побережья, который как бы прикрывает собой от нависшей над морем кордильеры Анд целую группу островов помельче.
Шхуна «Пумалин», водоизмещением тонн в тридцать, низко оседала в воде под тяжестью мешков с устрицами и другими моллюсками — альмехас, чольгас и чоритос, — добытыми ловцами ракушек на бесчисленных морских отмелях в районе островов Чаукес. Ни на одной из географических карт не обозначено точное число разбросанных здесь островков: в прилив их не больше шести-семи, но во время отлива можно насчитать до десяти, а то и до двенадцати, в зависимости от времени года. В этой части побережья Тихий океан забавляется, словно шаловливый ребенок, запуская могучие пальцы прилива с одной стороны в узкую бухту Корковадо, а с другой — в канал Чакао и перемешивая по своей прихоти без того путаный лабиринт островов.
— Ветер нам сейчас даже на руку, товар немного подмокнет и свеженьким дойдет до Пуэрто Монтт, а оттуда и до Сантьяго, — заметил владелец шхуны Хосе Эрнандес-и-Эрнандес; столь пышно он зачастую величал себя, щеголяя почти что испанским произношением (- чилийский диалект - темный лес для испанца, благодаря "чилизмам" из мапуче, кечуа, аймара и других индейских и полинезийских. - germiones_muzh.).
Хосе Эрнандес, родом с острова Чилоэ, долгое время плавал на каботажных катерах по Магелланову проливу, где, видимо, и подучился говорить чуть ли не с чистейшим кастильским акцентом, а фамилию свою он называл дважды лишь потому, что на Чилоэ человек с одной фамилией — все равно что незаконнорожденный.
Повидав на своем веку людей разных и отовсюду, Хосе Эрнандес обладал к тому же столь редким для жителя Чилоэ талантом, как красноречие, и даже открыто посмеивался над кое-какими предрассудками земляков.
Проскользнув между островами Тауколон и Бутачаукес, наша шхуна вышла в залив Анкуд. И только-только поравнялись мы с островом Каукауэ, как волны стали перехлестывать через левый бакборт. На мешки с ракушками валились хлопья морской пены.
«Пумалин» — прекрасная шхуна, с кипарисовыми каркасом и шпангоутами, и хотя дул встречный ветер и вспомогательные паруса были спущены, мотор позволял ей развивать скорость до восьми миль в час. На эту шхуну я, направляясь в Пуэрто Монтт, сел в качестве пассажира в Мечуке, самом большом портовом поселке островов Чаукес.
Начинало смеркаться, когда мы оставили позади маяк на мысе Лобос, который с высоты семидесяти метров посылает прощальные вспышки судам, выходящим из залива Анкуд в открытое море. Среди местных жителей известна пословица: «Север ясный, с юга тучи — значит, ливень неминучий», однако на этот раз как с севера, так и с юга надвигалась сплошная завеса туч. И все же мы с Эрнандесом, стоя в штурвальной рубке, не могли не полюбоваться тем, как уверенно, не снижая скорости, шхуна несла нас навстречу ночной мгле и морскому простору. Когда вот такое небольшое суденышко выходит в открытое море, бесстрашно постукивая мотором в ночной тьме, у вас невольно возникает чувство гордости. Гордости от сознания, что человек бросает вызов непокорной морской стихии.
Быть может, оттого и развязался язык у стоявшего за штурвалом Хосе Эрнандеса, невысокого сухопарого человека лет пятидесяти, с живыми черными глазами.
— Капитан у себя на судне — почитай что бог, — бросил он в мою сторону и добавил: — Вот все забились в кубрик, жуют преспокойненько, а ты знай тут — крути штурвал.
— Так-то оно так, — согласился я. — Пожалуй, и мне пора подсесть к тем, кто в кубрике.
Команда «Пумалина», состоявшая всего из трех человек, получила в подарок от приятеля-водолаза полмешка крупных чорос — съедобных ракушек, прозванных за свою величину «башмаками»; добыча чорос запрещена по всему побережью, мало осталось, почти все выловили. Матросы пекли редкое яство на чугунной печурке и наслаждались необыкновенно нежным мясом ракушек.
— Господь бог торчит наверху вовсе один, и ведь никто не принесет ему чорос, — пробормотал хозяин себе под нос.
— Как же один, — возразил я, — если при нем дух святой!
Хосе Эрнандес разразился таким взрывом хохота, что его раскаты как будто отозвались эхом в волнах, взрезанных носом «Пумалина».
— Да вы, похоже, еретик, — заметил он.
— Не более, чем вы, раз себя сравниваете с богом, — отвечал я.
— Хотите знать, так и на самом деле я однажды был чуть не богом, когда наш охотничий кутерок по пути в Магелланов пролив захватило штормом у самого мыса Томар. Охота на «попи», как зовут у нас морских котиков-подростков, вконец измотала людей. Все спали точно сурки, а я, как нынче, стоял у штурвала. Один на один с бушевавшим морем. Правда, люки были задраены намертво и вода не проникала во внутренние отсеки, однако море так расходилось, что, того гляди, кутер пойдет ко дну. Раз накрыло такой волной, что думал, уж и не вынырнем, а эти прохвосты дрыхнут себе и знать ничего не хотят. Хоть бы один сукин сын показался на палубе! Я со зла хотел было открыть люк и повытаскивать всех за шиворот, как котят, но тут же подумал: к чему? Спасательную шлюпку давно сорвало и унесло в море. Да и что толку в шлюпке, когда море вокруг ходуном ходит. И знаете? Посмеялся я тогда над собой. Понял, что это сам я струхнул, а не они, — ведь хотел разбудить их, чтобы кто-то стоял рядом. А коли я замечаю в себе, что слабоват, то меня тут же в ярость бросает. Швыряло нас в ту ночь черт знает как, да только я твердо решил: ежели идти ко дну, так оно даже спокойнее, когда спишь. Что толку будить? Все равно никому не спастись... так всю ночь и простоял я один у штурвала, потом стало светать, море утихло. Тогда-то я и пошел их будить, чтоб сменил меня кто-нибудь. Зато на другой день мне казалось, будто всю эту братию я воскресил.
Хозяин умолк, искоса взглянул на меня, однако не затем, чтобы убедиться, поверил ли я в правдивость его рассказа.
— Идите в кубрик, не то, неровен час, упадете с голодухи, — сказал он, добродушно посмеиваясь, и добавил: — Передайте там Чуэ, пусть сменит меня — я перекушу вместе с вами.
Чуэ, молодой, крепко сложенный матрос, пошел к штурвалу, а хозяин присоединился к компании, собравшейся вокруг чугунной печурки, на которой пеклись чорос.
— В море да в шторм пить не положено, однако ради гостя глотку можно промочить, — сказал Эрнандес, открывая ключом шкафчик и доставая оттуда бутыль с вином.
— А ну, Гусеничка, давай куэку, — обратился один из матросов к товарищу, когда с вином и чорос было покончено.
Тот обернулся в сторону хозяина, как бы спрашивая его разрешения.
— Пой, коли просят, и гостю будет повеселее, — согласился Эрнандес.
— А почему его зовут Гусеничкой? — поинтересовался я.
— В порту Чончи есть кабачок старого Кункуны, сам хозяин кабачка поет и играет на аккордеоне, а в наших местах аккордеон зовут попросту «кункуна», то есть гусеница. Парень этот знает на память все песни старика Кункуны, вот за это и прозвали его Гусеничкой.
Певец взял в руки самодельную гитару — деку у нее заменяла обычная доска, — начал перебирать проволочные струны, а его товарищ отбивал такт по ящику из-под свеч, на котором сидел. Под аккомпанемент этого импровизированного оркестра и под шум воды, стекавшей вдоль планширов, зазвучал густой, приятного тембра голос матроса:
Девушки в Кукао
Веселятся с нами,
Ходят перед пасхой
За цветами.

За цветами
Собралися снова,
А мне одна шепнула:
— Мне б от тебя сынка.

Сынка с тобой, дружочек,
Иметь не худо,
Чтоб голосистым был,
Точь-в-точь Кункуна.

Точь-в-точь Кункуна?
Ай-ай-ай-ай!
Раз ухватила парня —
Не выпускай!

Улыбками, одобрительным смехом присутствующих было встречено выступление певца.

Шхуна на полной скорости шла навстречу северному ветру, и волны со все возрастающей силой били о борт. С полуночного черного неба обрушился ливень, по палубе и палубным надстройкам гулко забарабанили капли дождя и срывавшиеся с волн крупные брызги. Море и небо как бы сомкнулись в один грозный вал, гудели каким-то гигантским колоколом, нависшим над судном; в этой кромешной тьме лишь смутно белели, растекаясь по палубе, клочья морской пены.
Вдруг матрос Каркамо крикнул, что видит светящуюся точку на марсе.
— Огни Сан-Тельмо, — мрачно проговорил Ульоа, самый старший по годам из всей команды.
— Не трепись, это каукилес! — оборвал его Хосе Эрнандес, напомнив о маленьких морских светлячках, которых полным-полно в здешних водах.
— Вы, верно, знаете, — обратился ко мне хозяин шхуны, — что если на марсе зажглись огни Сан-Тельмо, то значит — быть беде? Святой заступник предупреждает о кораблекрушении, чтоб моряки заблаговременно готовились препоручить души господу. Только я не верю во всякие россказни о святых да о ведьмаках, которые со светильниками будто бы летают над морем, над островами. Я так думаю, это просто каукилес прилипли к перепонкам лап морских птиц...
Но все же хозяин поднялся и пошел к штурвалу. Мы с Чуэ стояли рядом. Два матроса, оставшиеся в кубрике, с тревогой посматривали в иллюминатор на расходившееся море. Шторм принимал явно угрожающий характер. Мы примолкли, глядя на ревущее море.
— Подтянуть крепления на шлюпке, надеть спасательные пояса, проверить сигнальные фонари! — Едва успел хозяин отдать приказания, как среди бушующего моря возникла какая-то тень.
Штыри штурвала с головокружительной быстротой замелькали в руках Эрнандеса, шхуна круто свернула влево, чуть было не наскочив на странную тень, метавшуюся на волнах.
Я никогда не принимал всерьез слухи о корабле «Калеуче», равно и другие выдумки моряков, но как только из ночного мрака возникло что-то загадочное, пепельно-серое, у меня невольно мелькнула мысль о таинственном корабле-призраке, про который упоминают легенды островитян.
После неожиданного виража шхуну стало было швырять с борта на борт, но Эрнандесу удалось выровнять судно, и оно снова уверенно резало волны.
— Слышен голос, — доложил, заглянув в рубку, Ульоа, выполнявший обязанности моториста.
— Что будем делать? — раздумчиво произнес хозяин.
— По-моему, надо вернуться, — тотчас же подал совет Чуэ.
— Рискованно подставлять шторму хвост...
И все же Эрнандес — бледный от напряжения, а может, это мне показалось в темноте — до отказа вывернул штурвал. «Пумалин» бросало теперь с такой силой, что нам пришлось уцепиться за поручни, однако хозяин, упрямо наклонив голову, казалось, прирос к штурвалу, напоминая в этот момент буревестника в грозовом небе. Судно резко накренилось под напором волны, перекатившей через штурвальную рубку, — и я уже решил, что мы тонем.
Страх на море это совсем не то, что на суше. Когда земля сотрясается от мощных подземных толчков, рушатся здания и город превращается на ваших глазах в руины, вас мгновенно парализует какой-то животный страх; в море же человек борется до последнего, до тех пор, пока не мелькнут в меркнущем сознании огни Сан-Тельмо. Был случай, когда я тонул, и помню, в тот момент передо мной ослепительным ударом молнии пронеслась вся моя жизнь. Как ни странно, но сейчас я подумал совсем о другом — об огромной груде ракушек на палубе... Я отчетливо представил себе, как, опустившись на дно, они трепетно раскрывают свои створки навстречу жизни!
Кипарис лесов Гуаитекас, из которого был сделан каркас «Пумалина», и на этот раз выдержал испытание — судно выпрямилось и двигалось прямо на тень.
— Это «Мария-Анхелика»! — крикнул моторист, осветив фонарем хмелькавший среди гребней пены свинцово-серый борт шхуны — она была меньше нашей, и волны ее швыряли, будто сорвавшийся с причала плот. Вскоре из штурвальной рубки судна появился человеческий силуэт, до нас донесся еле различимый в реве бури голос:
— Да-а-а-йте коне-е-ец!
— Никак не подойти!..
Еще и еще раз раздалась просьба над ревущими волнами, пока Эрнандес не приказал бросить на шхуну канат. Невидимый человек на палубе поймал конец и стал крепить его на баке. Затем вытравил буксирный канат. Все это он проделал один. На шхуне, кроме него, очевидно, никого больше не было.
Наше судно резко сбавило скорость — на «Пумалин» ложилась теперь двойная нагрузка: в носовую часть били волны и шквальный ветер, а с кормы тянул буксирный канат.
— Вот и поди угадай, что тебя ждет в пути. Не бросать же человека в беде, он и так, похоже, остался без команды, — сказал Эрнандес, как только я вернулся на палубу.
Всю ночь напролет длилась борьба со штормом. Капитан «Пумалина» заботился уже не о скорости, а лишь о том, как бы судно не перевернулось. На наше счастье, к утру шторм затих — так же неожиданно, как он обычно налетает в этих широтах. С восходом солнца мы оказались у острова Лагартиха. Небо прояснилось, исчезавшие тучи открыли сверкающий заснеженной шапкой конус вулкана Осорно. Когда мы миновали остров Тенгло, море уже сияло безмятежной синевой, как сияют глаза озорника мальчишки, только что таскавшего за хвост кошку.
На баке «Марии-Анхелики» появился высокий мужчина с седой головой — точно снежный комок, запущенный далеким вулканом, попал ему на макушку. Сложив ладони рук, он поднял их над головой в знак благодарности.
Когда, наконец, «Пумалин» и следовавшее за нами на буксире судно бросили якорь в бухте Анхельмо, хозяин послал шлюпку за человеком на шхуне. Прежде всего незнакомца напоили черным кофе с агуардьенте (- самогон из сахарного тростника. – germiones_muzh.). Все мы промокли до нитки, а на нем, как ни странно, одежда была почти сухой. Молчаливый и спокойный человек этот как-то загадочно улыбался.
— Я должен передать вас морскому управлению Пуэрто Монтт, — сказал ему Эрнандес.
— Я понимаю.
— Что там у вас случилось?
— Оборвались штуртросы (- от штурвала к рулю. - germiones_muzh.), руль отказал.
— А команда?
— Сошла в спасательную шлюпку.
— А вы?
— Я... Что я?
— А вы, значит, пожелали тонуть вместе с судном, как пишут в книгах...
— Нет... — Человек рассмеялся, но тут же умолк и после паузы, улыбнувшись своей прежней загадочной улыбкой, закончил: — Учуяв беду, они струсили, решили удрать.
— Чертовы дети, бросить судно и своего капитана!
— Они не бросали меня... Мне было противно на них смотреть, я велел им сесть в шлюпку и не беспокоиться обо мне. Они, правда, уговаривали меня, однако я ответил, что на судне мне спокойнее.
— Что у вас в трюме?
— Сухой лес.
— А... Лес. Не потонет! А вы откуда сами?
— Из Кемчи.
— И команда тоже?
— Ну что вы... Где там отыскать подобных храбрецов?
Он снова рассмеялся, и смех его был похож на глухой рокот подземной реки.
Спустя несколько дней шедший с юга катер наткнулся у берегов острова Уар на трупы матросов с «Марии-Анхелики». А шлюпка так и пропала — пустая шлюпка в море всегда найдет себе владельца.

(no subject)

БРАТ НАШ ЕСТЬ НАША ЖИЗНЬ. БЛАЖЕННА ДУША, ЛЮБЯЩАЯ БРАТА: В НЕЙ ОЩУТИМО ЖИВЕТ ДУХ ГОСПОДЕНЬ, И ДАЕТ ЕЙ МИР И РАДОСТЬ, И ОНА ПЛАЧЕТ ЗА ВЕСЬ МИР. (Старец Силуан Афонский)

ВИЛЬЕ ДЕ ЛИЛЬ-АДАН (1838 - 1889)

НЕТЕРПЕНИЕ ТОЛПЫ
посвящается Виктору Гюго
Путник, пойди возвести нашим гражданам в Лакедемоне,
Что, их заветы блюдя, здесь мы костьми полегли.
Симонид

главные ворота Спарты с тяжелыми створами, примкнутыми к городской стене, точно бронзовый щит к груди воина, были раскрыты на гору Тайгет. Пыльные склоны багровели в холодных осенних лучах заката, и людям, стоявшим на крепостной стене города Геракла, казалось, будто на пустынном кряже в этот зловещий вечер свершается кровавое жертвоприношение.
Над городскими воротами возвышались массивные стены, и на площадке крепостного вала толпился народ. Железные доспехи, пеплосы, острия копий, колесницы ярко сверкали в кровавом зареве заходящего светила. Но глаза граждан Спарты были мрачны: пристально, неотступно толпа смотрела на вершину горы в ожидании грозных вестей.
Два дня назад отряд Трехсот во главе с царем выступил в поход. Они шли в бой, увенчанные цветами во славу Отчизны. Те, кому суждено было вечером пировать в царстве мертвых, в последний раз умастили себе волосы в храме Ликурга. Потом, подняв щиты, бряцая мечами, под приветственные клики женщин, распевая стихи Тиртея, юноши исчезли в утреннем тумане. Высокие травы в теснине Фермопил теперь, наверно, льнули, шелестя, к их голым ногам, словно родная земля, которую они шли защищать, нежно ласкала своих сыновей, прежде чем принять их в свое священное лоно.
Утром ветер донес шум битвы и торжествующие крики, так что все поверили рассказам перепуганных пастухов. Персы были дважды оттеснены, разгромлены и отступили, бросив без погребения десять тысяч убитых. Локрида стала свидетельницей победоносной битвы. Фессалия поднялась на борьбу. Даже Фивы вдохновились этим славным примером. Афины прислали отряд воинов и начали вооружаться под предводительством Мильтиада. Фаланга лаконян получила подкрепление в семь тысяч солдат.
Но вот, пока в храме Дианы раздавались молитвы и победные гимны, пятеро эфоров получили новые донесения и обменялись странным взглядом. Старейшины тут же отдали приказ готовиться к обороне города. Спешно начали копать рвы, ибо Спарта обычно пренебрегала укреплениями, гордо полагаясь на доблесть своих граждан.
Зловещая тень омрачила всеобщую радость. Никто уже не верил россказням пастухов; победные вести были сразу забыты, как глупые басни. Жрецы содрогались в тревоге. Авгуры, воздевая руки, освещенные пламенем треножников, взывали к богам преисподней. Страшная весть передавалась шепотом, кратко, из уст в уста. Эфоры повелели увести из храма юных дев, чтобы не произносить при них имени предателя. И девушки сошли по ступеням портика, не замечая, что ступают по телам лежащих там илотов, опьяненных темным вином, и задевают их каймой своих длинных одежд.
Тогда народу возвестили страшную новость.
Изменник открыл врагам обходный путь в Фокиду. Мессенский пастух предал Элладу, Ефиальт отдал в руки Ксеркса мать-родину. И персидская конница уже вторглась в благословенную страну, сатрапы в сверкающих золотом доспехах уже топтали землю, вскормившую героев! Прощайте, храмы, жилища предков, священные равнины! Враги приближаются, о Лакедемон! - бледные, изнеженные чужеземцы закуют в цепи твоих сынов, они возьмут себе в рабыни твоих дочерей!
Когда граждане Спарты поднялись на крепостную стену и взглянули на горные склоны Тайгета, их тревога еще более возросла.
Ветер завывал в скалистых ущельях, ели сгибались и скрипели, их голые ветви сплетались, словно спутанные волосы человека, в ужасе откинувшего голову. По небу проносилась тень Горгоны, в дымке облаков как бы вырисовывался ее грозный лик. И толпа, освещенная пожаром заката, теснилась у бойниц, глядя на тягостную картину обреченной земли под грозовым небом. Однако эти люди с сурово сжатыми губами хранили молчание ради девственниц. Не подобало смущать их юные сердца и волновать им кровь, называя при них предателем одного из сыновей Эллады. Надо было оберегать будущее потомство.
Нетерпение, обманутые надежды, неуверенность еще усугубляли мрачное уныние толпы. Каждый думал о грядущих бедствиях, общая гибель всем казалась близкой и неизбежной.
Едва начнет смеркаться, как появятся вдали передовые отряды врагов! Кое-кому уже мерещилась на горизонте блистающая золотом конница персов и даже колесница самого Ксеркса. Жрецы внимательно прислушивались, уверяя, будто шум и крики доносятся с севера, хотя их плащи шелестели от ветра южных морей.
Мужчины подкатывали баллисты, развозя их по местам, натягивали скорпионы, складывали возле колес груды метательных копий. Девушки расставляли жаровни, чтобы плавить смолу. Ветераны, вновь облачившись в панцири, стояли, скрестив руки, и прикидывали, сколько врагов они успеют уничтожить, прежде чем пасть в бою. Ворота решили замуровать, ибо Спарта не сдастся никогда, даже если ее возьмут приступом; женщинам велели не даваться врагам живыми. Одни подсчитывали запасы провианта, другие гадали по внутренностям жертвенных животных у алтарей, которые еще дымились там и сям.
На случай внезапного нападения решено было провести ночь на городской стене, и потому повар стражей, Ногаклес, с важным видом готовил пищу для всех тут же, на крепостном валу. Стоя над огромным котлом, он толок зерно в соленом молоке и, рассеянно помешивая каменным пестом, с беспокойством смотрел на Тайгет.
Все ждали. Уже поднимался ропот, ползли слухи, позорящие воинов. В отчаянии люди легко верят клевете; они были братьями тех, кто впоследствии отправил в изгнание Аристида, Фемистокла и Мильтиада, и, не в силах вынести тревожного ожидания, приходили в ярость. Но древние старухи качали головой, заплетая длинные седые косы. Они твердо верили в храбрость сыновей и ждали их с суровым спокойствием, как ждут волчицы своих детенышей.

Внезапно все небо потемнело, хотя вечер еще не наступил. Огромная стая воронов, появившись с юга, с жутким, злорадным карканьем пролетела над Спартой; они заволокли все кругом, затмив солнечный свет, и, спустившись, уселись на ветвях священных лесов, окружавших Тайгет. Вороны сидели неподвижно, настороженно, устремив к северу горящие глаза.
Их преследовали громкими криками и проклятиями. Катапульты грохотали, осыпая их градом камней, которые со свистом и треском вонзались в стволы деревьев.
Подняв руки к небу, грозя кулаками, горожане пытались отогнать стаю. Но вороны не тронулись с места, точно уже чуяли трупный запах убитых воинов, и крепко сидели на черных ветвях, сгибавшихся под их тяжестью.
Матери дрожали от ужаса при виде зловещих птиц.
Теперь заволновались и девушки. Всем им роздали священные мечи, много веков висевшие в храмах. "Для кого эти клинки?" - спрашивали они, поднимая кроткие глаза с блестящего лезвия на хмурые лица родителей. Их успокаивали улыбкой, оставляя невинные жертвы в неведении: лишь в последнюю минуту девушки узнают, что мечи предназначены для них.
Вдруг дети громко закричали. Их зоркие глаза что-то рассмотрели вдали. Там, на синеющей вершине пустынной горы, показался человек, который, видимо, давно уже бежал, подгоняемый ветром; он начал быстро спускаться к городу.
Все взгляды устремились на него.
Человек бежал, понурив голову, держа в руке суковатую палку, вероятно, срезанную второпях, на ходу, и, опираясь на нее, направлялся прямо к воротам Спарты.
Когда он достиг середины горы, еще освещенной последними солнечными лучами, стало видно, что он закутан в длинный плащ; путник, верно, не раз падал по дороге, ибо плащ был весь в грязи, так же как и палка. Это не мог быть солдат: у него не было щита.
Пришельца встретили угрюмым молчанием.
Откуда он бежит? От кого спасается? Дурное предзнаменование!
Такое бегство недостойно мужчины. Чего он хочет?
- Он ищет пристанища?.. Значит, его преследуют? Наверное, враги? Они уже близко?
В ту минуту, когда косые лучи заходящего солнца осветили путника с головы до пят, все увидели поножи у него на ногах.
Чувство возмущения и жгучего стыда всколыхнуло толпу. Все забыли о присутствии девушек, которые сразу поникли и побледнели, как лилии.
В воздухе прозвучало имя, его повторяли со страхом и отвращением. Это был спартанец! Один из Трехсот! Его узнали. Он, это он! Солдат, уроженец Спарты, бросил свой щит! Бежал! А другие? Неужели те, неустрашимые, тоже бежали с поля боя? Люди с искаженными от ужаса лицами, глядя на беглеца, воочию видели картину разгрома. Ах, зачем скрывать дольше постигшее их бедствие? Воины бежали… Все до одного… Они идут за ним вслед! Они появятся с минуты на минуту!.. За ними гонится персидская конница! И, глядя вдаль из-под руки, повар воскликнул, что уже видит их там, в тумане!..
Горестный вопль заглушил гул голосов. Это застонали разом старик и высокая старая женщина. Оба они, закрыв лицо руками, произнесли роковые слова: "Мой сын!"
Взрыв негодования охватил толпу. Беглецу грозили кулаками.
- Ты сбился с пути. Поле битвы не здесь, поверни назад!
- Не беги так быстро. Береги силы!
- Скажи-ка, дорого платят персы за щиты и мечи?
- Ефиальт, наверно, разбогател.
- Берегись, держи правее! Ты попираешь ногами кости Пелопа, Геракла и Поллукса.
- Проклятие! Ты потревожил прах предка - посмотрим, будет ли он гордиться тобой.
- Гермес одолжил тебе крылья со своих сандалий? Клянусь Стиксом, ты всех победишь на Олимпийских играх!
Воин, казалось, ничего не слышал и продолжал бежать к воротам города.
Oн не отвечал, не останавливался, и это приводило толпу в бешенство. Выкрики становились все грубее, все громче. Девушки замерли в оцепенении.
Жрецы вопили:
- Трус! Ты весь вымазался в грязи. Ты не целовал родную землю, ты грыз ее!
- Он бежит к воротам!.. Клянусь богами преисподней!.. Ты не войдешь в город!
Множество рук поднялось вверх с угрозой.
- Назад! Тебя бросят в пропасть… Нет! Ступай прочь! Мы не хотим осквернить наши рвы твоею кровью!
- Назад! Возвращайся на поле боя!
- Берегись! Тебя окружают тени героев!
- Персы украсят тебя венками! Дадут в руки лиру! Ступай, услаждай их на пиру, подлый раб!
При этих словах девы Лакедемона потупили голову и, сжимая в руках мечи, которые принадлежали древним царям свободной Спарты, молча заплакали.
Юные героини увлажняли слезами грубые рукоятки клинков. Они все поняли и обрекли себя на смерть ради отечества.
Вдруг одна из них, бледная и стройная, приблизилась к краю крепостной стены; все расступились, давая ей дорогу. Это она должна была стать женой беглеца.
- Не гляди на него, Семеида! - крикнули ей подруги.
Но девушка пристально посмотрела на юношу и, подняв с земли камень, бросила прямо в него.
Камень попал в цель; несчастный поднял глаза и остановился. Дрожь пробежала по его телу, он вскинул голову и снова опустил ее на грудь.
Казалось, он задумался. О чем?
Дети смотрели на него во все глаза; матери, что-то шепча им на ухо, показывали на него пальцем.
Сердитый великан повар перестал стряпать и бросил пест. В священном гневе он позабыл свои обязанности и, отойдя от котла, нагнулся над бойницей. Потом, собрав все силы и надув щеки, ветеран плюнул в сторону изменника, а пролетавший ветер, точно соучастник его благородной ярости, запечатлел на лбу отверженного это позорное клеймо.
Горожане разразились восторженными возгласами, приветствуя столь бурный порыв негодования.
Они были отомщены.
Воин стоял в раздумье, опираясь на палку, и пристально смотрел на распахнутые ворота Города.
Но тут по знаку, поданному одним из старейшин, тяжелые створы преградили путь беглецу и плотно сомкнулись меж двумя гранитными косяками.
Тогда перед запертыми воротами Спарты, откуда его изгнали навсегда, юноша упал навзничь, растянувшись во весь рост у подножия горы.
В тот же миг, лишь только зашло солнце и опустились сумерки, черная стая воронов, под одобрительные крики толпы, разом накинулась на лежащего и, накрыв его смертоносным покровом, оградила от оскорблений жестоких людей.
Потом выпала вечерняя роса и прибила пыль вокруг его трупа. На рассвете от человека остались только разбросанные исклеванные кости.
Так погиб, потрясенный до глубины души, храбрый воин, достойный высшей славы, которой завидуют сами боги; умер, благоговейно сомкнув глаза, чтобы ничем тягостным не омрачить свято им хранимый лучезарный образ Отчизны, умер на родной земле, безмолвно сжимая в руке победную пальмовую ветвь; так умер, покрытый вместо пурпура собственной кровью, благородный герой из отряда Трехсот; он был смертельно ранен, и именно поэтому его послали из Фермопил возвестить о победоносной битве и, бросив в горный ручей теснины его меч и щит, велели ему спешить в Спарту из последних сил ради спасения Республики; так принял смерть оскорбленный и поруганный теми, ради кого он погиб, ПОСЛАНЕЦ ЛЕОНИДА.

(- это весьма впечатляющая, но нечерезчур правдивая картина: автор многое в ней искусно "натянул". Поэтому не переживайте так за честного спартанца. А толпа... толпа, она, известно, - всегда стадо, отстой и жалкий пипляк. Кого ж еще презирать, как не ее? Но желаю вам счастья. - germiones_muzh.)