March 16th, 2018

ХОСЕ ГОРОСТИСА (мексиканец)

паузы II

Сверчок не поёт.
Он вторит звезде, поющей
с бескрайних высот.

Вот он притих,
выверяя светлую паузу
песочных часов своих.

В небесном просторе он
свои золотые орбиты
чертит, забыв про сон.

И всё же
          считает народ,
что маленькая шарманка
в траве на лугу поёт.

увольнение призрака бюрократа

СЛУЖЕБНЫЙ ЗУД
рассказывают, что во времена династии Мин (- правила в Китае в 1368 – 1644 гг. - germiones_muzh.) в области Нань-ян был некий начальник области, который умер при исполнении служебных обязанностей в зале присутствия, и с этих пор каждое утро, на рассвете, дух его в головном уборе из черного шелка приходил в главный зал и усаживался на место, обращенное к югу. Слуги ему кланялись, словно он мог кивнуть им в ответ. Днем его видно не было.
В середине годов Юн-чжэн на должность начальника этой области прибыл достопочтенный Цяо; услыхав об этой истории, он засмеялся и сказал: "Это у него служебный зуд. Тело его хоть и умерло, но сам он не знает, что мертв, поэтому так и ведет себя. Мне надлежит уведомить его".
Рано утром Цяо в парадной одежде и головном уборе уселся на почетное место, обращенное к югу, а когда пришло время начать присутствие, показался тот в черном шелковом головном уборе; увидев, что его место занято, он стал переминаться с ноги на ногу, не решаясь пройти вперед. Затем тяжело вздохнул и удалился. С тех пор чудеса прекратились.

ЮАНЬ МЭЙ (1716 - 1797). НОВЫЕ ЗАПИСИ ЦИ СЕ или О ЧЕМ НЕ ГОВОРИЛ КОНФУЦИЙ

статуэтка "Волна" из бронзы (1989. Эрте)

многокосая седая, словно вся из пенных жадных языков, волна настигает – и поглощает бронзовокожую, хрупких пропорций, делано закинувшую руки жену… Вся композиция изгибается на подъем. В гдетой точке, в когдатый несказуемый момент волна и человек, белое и темное сродняются. Переходят друг в друга. Становятся одним.
Эта небольшая статуэтка – одна из поздних у художника, декоратора, ювелира Эрте (Роман Тыртов, 1892 – 1990, эмигрант из русских дворян). Эрте был законодателем блистательного стиля ар-деко в Париже: наряжал Мату Хари, Анну Павлову, Лиллиан Гиш… Не то чтобы общался с нацменами – скорей наоборот – но знойные, темные расовые формы в сделанном им преобладают: Египт, латино, половецкие пляски… Возможно, сказывались татарские корни – от ордынского хана Тырта? – Недумаю. Эртэ был гомосексуалист. Его нельзя считать «эмигрантом первой волны»: Роман Тыртов покинул родину в 1912; отношения с родней – папа адмирал – были мягко говоря неидеальные. Однако в 1923 году Эрте забрал родителей из Советской России, где их конечно, ничего хорошего уже не ожидало… Прожил непокладая рук почти сто лет. Болезненное – да, выходило на поверхность его искусства из надломленных поз, из вечнонедозрелых форм изображаемых: то драгоценная паутина на голом платья плече, то «скованные одной цепью» фигуры (этот мотив очень част у Эртэ).
Он замечательно нездоровокрасив во всем.
- Я нигде не назвал его пидором? Лень перечитывать.
Черты лица женщины-волны, на мой ум, вполне европейские; но общая эстетика композиции вчем-то малайско-индонезийская. Это волна Индийского океана.

ЖУРАВЛИНЫЕ КОРНИ (1940-е, голодные военные годы. Западная Сибирь. - germiones_muzh.)

тоскливо одному в избе и пуще того есть охота. А заслонку в печи и шевелить нечего: мама поставила кринку простокваши на творог. И чугунок на шестке пустой, остатки "трахмального" киселя я насухо выскреб.
Чего делать, куда пойти промышлять?
Вороны и сороки яички свои давно запарили, сушеную картошку собирать боязно - всходы уже проклюнули и зеленым дымом окутали пашню. Если по водополице прогонял нас оттуда хромой бригадир Саня Кочненок и отбирал ведра с мерзлой картошкой, то сейчас живо потащит в сельсовет.
Чего делать? Кольша с Нюркой в Пески ушли, дяде Василью дрова пилить. Поди, только завтра и воротятся домой...
И тут с заулка в окно бабушка побрякала и поманила меня за ограду.
Выскочил я на крылечко и махом через заплот перепрыгнул. Обрадовался. Бабушка чего-то скажет.
- Что закручинился, Васько? Айда-ко на угор за пропиталом, - притянула она меня к себе.
- За каким, бабушка? Чо в лесу-то найдем? Кислетка не отросла, пиканов нету. (- кисятка это съедобная трава типа щавеля; пикан – тоже травянистое растение борщевик: высокий, «зонтиком». – germiones_muzh.)
- А знаешь, что я надумала? Журавлиные корни испробовать на еду.
- Какие журавлиные корни?
- Дак я же показывала их тебе. Спомни-ко? Стебли-то тебе до пупа, с одной стороны листочки гребешком, такие сизоватые. А низом цветочки мелкие, бело-зеленые. Купеной правильно зовется. Ею, Васько, сколь людей лечила я. Ну, ревматизму, грыжу, поясницу и ишшо кое-что. А теперя ее на пищу бы попробовать.
- Счас, счас, бабушка! - кинулся я через заплот. В чулане взял корзинку, закрыл сени изнутри на жердь-запорину и был готов идти с бабушкой хоть куда.
...Май обсушил и обогрел землю, из нее прощипнулась и резво пошла в рост всякая трава. Расправлял-разглаживал мягкие морщины на первых лопушинах репей, фиолетовые ростки крапивы притворялись нежалючими, а щепотки полыни сразу заявляли о себе горьковатым духом. Уже не кололо босые ноги, подошвы ласкал загустевший конотоп - удивительно терпеливая и выносливая травка (- это трава дорожных обочин. Ее топчут беспрерывно, первым делом – и кони, и люди. Зовут еще «птичьей гречихой»… - germiones_muzh).
Спустились мы в подгорку к речке и бродком перешли на левый берег.
Крутишка врезалась в тальниковые берега, но текла довольно хлестко, на поворотах и по намывам-запрудам сердито пошумливала, вертела-буравила свеженачатые в половодье ямины и омутки. Вода там была мутно-коричневой, выкруживала со дна ил и песок, отсеивала к берегам галечки и зернинки песка. Сюда же попадали посудные черепки, извитые раковинки и бледно-синие лепешки съедобной глины - "каменного масла".
Покуда бабушка оттирала ноги - вода студеная, и на суше у нее заломило суставы, - я копнул живой ворох песка, выудил плоские лепешки и тут же сунул в рот.
- Лампасейками угощаешься, - заметила бабушка. - Поешь, поешь на здоровье... Поискать бы чертовы пальцы. Из Степахиного ложка их кажну вешну намывает. Да некогда сёдни, журавлиные-то корни копать да рыть надо.
Пересекли луговину, пока зыбко-сырую; пробрели болотинку, с шубный лепень, где воды было уже тонко, и она, теплая, загустела закисавшей зеленью.
За розовой красноталиной выбрались на дорогу и поднялись по ней на угор. Дорога не углажена, не укатана, и комочки сохлой грязи больно потыкивали необвыкшие подошвы. А уж за лето кожа до того задубеет - боярка не страшна. Ступишь в траве на сухие ветки, и только иголки захрустят. Нет, не проколоть им тогда наши подошвы. А сейчас на шиповник угоди - и то насадишь занозок. Потом после бани ковыряй их хомутной иголкой...
Но некогда оберегать ноги. Бабушка вон свернула с дороги под березы и осины, бумажно зашуршали пересохшие листья. Я побежал к ней и спугнул из вишняка задремавшую пташку-овсянку. Она с перепугу пискнула и шлепнула белую капельку на листок медуники. А когда села высоко на сучок и осмелела, стала разглядывать нас с бабушкой.
Мы ползаем на коленках вокруг стеблей купены, разгребаем сопревшие рыхло-бурые листья и роем землю.
И там не вглубь, а вдоль тянутся узловато-белые, с тонкими ворсинками журавлиные корни.
А за что их журавлиными назвали? Ага, вот весь корень целым откопал, и так он похож на длинную ногу журавля. Надо у бабушки спросить...
- Что тут сказать, Васько! Верно ты угадал. А мне моя бабушка говорила: журавли осенями в теплы края улетают, зиму переждать на чужбине. Земля-то родимая у них здеся. И чтоб воротиться весной, не заблудиться им, оставляют оне корни дома. Как прилетают журавли, так и корни оживают. Стебель-то вишь какой! Навроде перо журавлиное с правой стороны, а низом цветочки. Опосля ягоды нальются темно-синие. И как закурлыкают на отлете журавли, осыпаются оне на землю.
Корней в корзинках все больше и больше. На них малыми медвежатами налетают шмели, кружат и недовольно ворчат-дундят. А муравьи дружной артелкой берутся за корешок, хотят утащить его обратно в землю. Непонятно им: зачем люди роют журавлиные корни?
- Извозились мы с тобой, Васько, - смеется бабушка, когда снова переходим бродом речку. - Умоемся-ко...
Мы умываемся сами, ополаскиваем и корни. И потом торопимся домой. Уж завтра-то изведаем вкус журавлиных корней...
Утром мама парит на вольном жару журавлиные корни. И когда они разбухают и выпирают из ведерного чугуна, мама подхватывает его ухватом и вытаскивает на шесток. Пробует: уварились ли?
- Мягкие. Иди, Васька, чисти и толки в ступке.
Я спрыгиваю с полатей и аккуратно чищу корни. Они вязко-липучие и белые-белые. И что-то знакомое напоминают...
Перед войной тятя привез нам из города две буханки белого хлеба. Ели их в потемках, а в памяти остался светлый мякиш буханок.
Так то был хлеб, а тут корни.
Скоро ли, скоро ли испекутся лепешки?.. Их на два листа хватило.
Брат с сестрой не шибко верили в съедобность лепешек, и мама закликала их, если они начинали подсмеиваться над нами.
Попробовали пышные лепешки: вкусные и сытные. Ели и обжигались, запивали мелкими глотками холодного молока. А я радовался: нашли мы с бабушкой пропитание, не замрем до ягод и груздей.
Но скоро после застолья всех нас слихотило и стало рвать. Я ползал у кладовки, стонал и харкался. Мама отпаивала нас молоком и твердила:
- Испробовали - и ладно. Живые - и ладно. А корни-то жабрея вредней (- да. Им часто травятся кони. – germiones_muzh.).
Полегчало мне, и я прямо огородами побежал к бабушке. Она, бледная и вялая, лежала на нижнем голбце. Я слазал в яму за молоком, стал отпаивать бабушку.
- Охо-хо... - постанывала она. - Ревматизму, грыжу и поясницу лечила я купеной-то, а от голоду не годна она, Васько. Дак испробовать охота было...
- Ничо, ничо, баушка, скоро кобыляк (- щавель речной. – germiones_muzh.) отрастет, кислетка и пиканы вырастут. Не замрем, правда?
- Не замрем, Васько, - приподнялась на голбце бабушка и так хорошо улыбнулась мне глазами и всеми морщинами. - А знаешь, что я ишшо надумала испробовать, а? Токо мотри, никому не говори...
Милая, милая моя покойная бабушка, Лукия Григорьевна... Как вовремя пришла на ум мне твоя просьба, а то уж с языка вот-вот и сорвалось бы, чего мы еще пробовали с тобой, какое "лекарство" искали. И не от хвори. Как-то и не хворалось нам тогда. А от голода. И нашли, не замерли...
А все же не забываются мне журавлиные корни. Вспоминаю, когда хожу лесами и вижу похожую чем-то на ландыш купену (- белые висячие в ряд цветы ее похожи на ландыш. – germiones_muzh.)... И часто-часто моргаю, когда сентябрьское небо окликает меня журавлиными голосами. Они расстаются с родиной, а корни их остаются здесь. И мои корни тут же, где стала пухом бабушке родимая земля.

ВАСИЛИЙ ЮРОВСКИХ (1932 – 2007. сын, внук и брат)