March 12th, 2018

колыбельная из Ашшура

Житель потемок прочь из потемок
Ушел поглядеть на солнечный свет.
Что ж оно осерчало так, что мать его плачет,
В небесах у богини струятся слезы?
Это кто же такой, - тот, кто на земле заводит рев?
Если это - собака, пусть отломят ей ломтик,
Если это - птица, пусть ей выбросят крошек,
Если ж это - строптивей, дитя людское,
Пусть споют ему заговор Ану и Анту,
Чтоб отец его спал, свой сон довершая,
Чтобы мать-рукодельница довершила урок свой.
Не мой это заговор, - заговор Эа и Асаллухи,
заговор Ааму и Гулы,
Заговор Нинакукуттум, госпожи чаролейства:
Они мне сказали, а я повторяю.

Заговор, чтобы успокоить младенца
Обряд таков: ты положишь в головах младенца
хлеб, трижды прочтешь этот заговор, проведешь
от головы до ног и бросишь этот хлеб собаке:
оный младенец утихнет.

МУЛЬТАТУЛИ (ДОУВЕС ДЕККЕР. 1820 - 1887. голландец, странник)

СВЕРХ ПРОГРАММЫ

в одной из больниц Амстердама молодому матросу должны были ампутировать ногу.
Хирург выполнил операцию, во время которой матрос геройски курил трубку. По временам он крепко стискивал зубы, но ему удавалось превозмочь боль.
Оператор удивлялся его мужеству и, перевязывая рану, расточал ему похвалы...
Вдруг герой испустил душу раздирающий крик.
Оказалось, что хирург уколол его.
- Как! Вы кричите из-за пустого укола, вы, который только что...
- Это - правда, господин доктор, но, видите ли... этот укол не входил в программу!
Матрос был вправе сетовать.

"зерцало правосудия" (символика Российской империи)

во многих дореволюционных книгах - как документальных, так и художественных (скажем, в "Петербургских трущобах" Крестовского) описывается интерьер "присутственных мест" - государственных учреждений Российской империи. На столе в суде, в Академии наук, везде где принимались решения среди прочих атрибутов часто упоминается "золотое зеркало" или зерцало увенчанное двуглавым орлом. Оно действительно было там обязательным атрибутом.
Трехгранная позолоченная призма с орлом это символ правосудия; введен Петром I. На одной грани "зерцала" был выгравирован указ "О хранении прав гражданских"; на второй - "О соблюдении благочиния во всех судных местах"; и на третьей - "О важности государственных уставов и неотговорке судьями неведением законов".
- Вещь солидная, спору нету. И всеже налицо недоработка. С моей точки зренья, нехватает четвертой грани, незанятой никакими указами. Дабы было где проверять, - не крива ли собственная рожа:)
Самопроверка и самоисправление личности это не указная, но необходимая процедура.
Рожа ведь искривляется незаметно.

женская работа (Восток - дело тонкое)

долгое время - еще до изобретения и внедрения гранулированного пороха - его приходилось по 6-8 часов терпеливо и методично толочь и растирать в ступе, чтобы состав стал регулярным и мелкосыпучим. На Востоке это традиционно была женская работа: супруга либо рабыня турецкого аскера, индийского раджпута, тангутского разбойника или малайского пирата каждое утро, подоив скотину, садилась с пестом готовить любимому господину боеприпас...
- Правда, он при этом, как правило, не курил:)

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). XXVI серия

— смотри-ка, Озрик, вон у того мыса язычники на двух барках соорудили целый понтон!
На площадке башни ветер метался как безумный, сыпал снежную крупу. Эд морщился, всматриваясь, указывал Азарике на захваченный врагом берег.
— Видишь, бревна таскают бедняги пленные под ударами бичей? Клянусь святым Эрибертом, они строят плавучий таран или что-нибудь вроде этого. А сколько дракаров — целый город на реке!
Они спустились в Зал караулов. Азарика подогрела вино.
— Слушай, мудрец, — говорил ей Эд, грызя сухарь, — когда я через Константинополь возвращался из плена, как раз напали сарацины, а византийский флот был на войне с болгарами. Сарацины мореходы не менее ловкие, чем даны Сигурда, и я при моей тогдашней простоте подумал: конец греческой столице! Что ты думаешь? Ничего подобного. Греки сожгли сарацинский флот, и как ты думаешь? Из труб, из пасти медных химер и драконов у них лились струи жидкости, которая горела на воде, и сарацинские ладьи погибли.
Эд поставил чашу и наклонился к Азарике, зрачки его блестели.
— Озрик! Что, если б среди книг, гниющих, как ты рассказываешь, в старом дворце, нашлась такая, где было б описано, как этот греческий огонь приготовлять? Озрик, а? Если же там этого не найдется, то всем твоим книжкам одно место — костер!
Теперь она опять целыми днями пропадала в библиотеке. Ежилась от сырости, от воспоминаний о Кочерыжке, который когда-то валялся вон там, на мозаичном полу…
День за днем она перелистывала слипшиеся книги, развертывала хрусткие свитки. Августин, Григорий Богослов, папа Лев… Не то, не то! Некогда возлюбленный Боэций, грамматики, риторы, анналисты, рассказчики житий, собиратели анекдотов. Ветер выл сквозь щели ветхой стены, крысы бегали под полом. Сторож Сиагрий, которому все было нипочем, оглушительно храпел за дверью.
Она уже собиралась пойти к Эду и честно сказать — ничего нет. И вспомнила, что осталась неразобранной еще одна, самая верхняя полка. Фолианты были там набросаны как попало, видимо, уж в то время, когда некому было следить за расстановкой.
— Сиагрий, мышка, достань-ка те книги.
Сиагрию почему-то нравилось, когда его называли мышкой, но, прежде чем полезть на полку, он поклянчил полденария.
— Спроси у Эда, — посоветовала Азарика.
Сторож покорно взобрался на лесенку. Просить у графа подаяние было все равно, что самому совать спину под розгу.
Первая же книга обрушилась на пол, подняв густой столб пыли. Азарика открыла крышку и прочла: «TAKTIKON НРАК…» На картине был изображен пузатый корабль. Воины в пышных шлемах направляли на врагов разинутые пасти чудищ, из которых лился огонь.
Сиагрий никак не мог понять, за что он внезапно заработал поцелуй в щеку и полденария в ладонь. Схватив тяжеленный фолиант, Азарика понеслась по залам, перепрыгивая через спящих беженцев.
В Зале караулов при тихом свете лампад Эд, с ним Гоццелин и командиры слушали доклад о том, что из закромов выбран последний лот муки.
— Люди умирают на улицах… — закачалась рогатая тень митры Гоццелина. — Больше всего младенцев жаль… Не успеваем отпевать!
— Значит, что же? — Эд сдвинул брови. — Капитуляция?
Вассальное ополчение, приведенное Эдом, влило свежую силу в оборону Города. Но лишь в распаленной фантазии парижан оно было огромным… Где-то в болотах Баварии блуждало усланное туда парижское регулярное войско. Феодалы в междоусобной распре двигали целые полки. А здесь Париж один на один противостоял смертельному врагу, и неоткуда было ждать протянутой руки.
Впрочем, один раз рука была протянута. Сквозь вражеские посты пробрался голодный монах, доставил от Фулька только что сочиненную молитву: «De furore normannorum libera nos, domine!» — «От ужаса норманнов избави нас, боже!»
— Сыны мои, — сказал Гоццелин, и все повернули к нему головы. — Боюсь, как бы мне вскоре не дезертировать от вас навек… Это, может быть, самая легкая доля — оставить вас, молодых, пожинать плевелы, которые насеяли мы…
Он перевел дух, и серафимы подали ему воды с тмином.
— Чувствую на себе тяжкий груз совести, ибо ведь это я в начале осады побуждал вас и настаивал сопротивляться до конца… Но теперь! Мне много лет, и какие только страсти я не повидал на своем веку! Но не в силах смотреть я в глаза детей, умирающих с мольбой о кусочке хлебца… Сыны мои! Быть может, окаянный Сигурд согласится обещать им жизнь? Ну что ж, что цепи рабства. Ведь и спаситель был в оковах…
— Старик! — прервал его Эд с горьким упреком. — Послушай! Я прожил в три раза менее тебя, но пережил достаточно… И я буду кричать тебе и им, и всем буду колотить в уши, как звон набата, — пусть дети франков лучше умрут, чем станут жить у чужеземцев в неволе!
Лихие наездники, кряжистые рубаки, надменные сеньоры молча смотрели на своего старенького пастыря, украшенного нелепым венцом и сумкой для сластей на груди — давно уж без единой крохи.
— Ведь я ж не для себя… — поник головой Гоццелин. — Но, может быть, ты прав, прости мою старческую слабость. Ты сумел прорваться сюда, теперь сумей вырваться отсюда. Поезжай в Лаон, кричи, вопи, будь там набатом, как ты говоришь… Когда избирали Карла Третьего, главнейшим доводом было то, что три великие страны (- если исходить из титулов Карла III Толстого, то это – Галлия, Италия и Лотарингия. – germiones_muzh.), объединясь под одной короной, сообща отразят наконец изнуряющего врага.
Вбежав с фолиантом в обнимку, Азарика еле сдержалась, чтобы не крикнуть при всех: «Нашла!» Пришлось ждать, пока все разойдутся. Когда серафимы увели Гоццелина, она торжествующе показала Эду рисунок корабля с пламенем, и он согласно кивнул — да, это и есть греческий огонь!
Всю ночь, обложившись глоссариями, она при свете трескучих лучин переводила Тактикон. А Эд распорядился, чтобы часовые возле Сторожевой башни обвязали сапоги соломой. Он гордился умницей оруженосцем — сам-то он еле мог подписать свое графское имя, хотя и не любил показывать это.
Утром Азарика, мигая воспаленными веками, доложила: нужна селитра, сера, нужен скипидар и горное масло. Вызванные хранители подтвердили — все это найдется на складах.
— А вот тебе и помощник. — Эд подвел к Азарике здоровенного детину во фламандском шишаке. Ба! Это был старый знакомый — Тьерри. Длинное его носатое лицо с усиками щеточкой и выпяченной губой вызвало в Азарике прежнюю неприязнь. Она не знала, как дать понять об этом Эду. А Эд внушительно сказал:
— Он принес мне вассальную присягу. Это закон покрепче божия (- он по крайней мере другого происхожденья, это верно. – germiones_muzh.).
— Ну-с, Красавчик, — сказала скрепя сердце Азарика, — не боишься ручки измарать?
Тьерри приложил ладонь к сердцу, даже поклонился.
А попачкаться им пришлось. В окруженных караулом термах дворца они, вымазанные дегтем, со слипшимися волосами, сливали и перемешивали в разных пропорциях скверно пахнущие составы и жидкости. Хитрый грек, составитель Тактикона, указал преднамеренно неверные рецепты, и жидкость то не горела, а лишь дымила, то гасла от воды, то, наоборот, вспыхнув синим пламенем, исчезала без остатка. Сиагрий меланхолично предсказывал, что они спалят дворец.
Было досадно до слез. Азарика стала прятаться от Эда, чтобы не видеть немого вопроса в его глазах. А парижане целый день толклись на стенах, наблюдая, как Сигурд готовится к решительному штурму.
Азарика разнервничалась и несколько раз накричала на Тьерри за его нерасторопность. И Красавчик решил по-своему к ней подластиться, как подсказывала ему память и его грубый инстинкт.
— Ах ты моя курочка! — пристал он однажды с глупой манерой обниматься, которая и приносила ему успех среди служанок.
Азарике было досадно, и ударить его она не могла, руки были заняты: как раз после бесчисленных проб получался нужный состав.
— Отстань! — оттолкнула она его.
— Но почему же? — ухмыльнулся Тьерри. — Не все же тебе в ведьмах ходить. Граф тебя любит, он даст тебе роскошное приданое.
— Подержи лучше эту трубку, пустомеля! — в отчаянии крикнула Азарика.
Она жалела о Заячьей Губе с ее мехами и сосудами — вот с кем бы приготовлять состав!
Наконец они продемонстрировали опыты Эду и Гоццелину. Наполнив водой бассейн, в трубе которого она когда-то спасалась от аббата, Азарика пустила жидкий огонь, и загасить его было нельзя.
— Подумать только! — поразился архиепископ. — Тебе, Озрик, непременно надо вступить в духовное сословие. Только там ты найдешь книги, помощников, уединение для мыслей. Кстати, в монастыре святого Германа, где наш племянник Авель совершает свои подвиги, приор, мой ровесник, давно просится на покой.
— Решено! — сказал Эд. — Быть Озрику приором святого Германа.
Но когда все вышли, она упрекнула его, вытирая паклей пальцы:
— Избавиться от меня хочешь?
— Помилуй бог! — засмеялся Эд. — Но ведь меня, скажем, могут убить. Что станется с тобой?
— Я тоже умру, — сказала она, глядя в его потеплевшие глаза.
Через две недели норманны на приготовленном понтоне соорудили высоченную бревенчатую вышку. Только ребенок мог не понять, что вышка эта предназначается для того, чтобы, причалив к прибрежной стене Острова Франков, перекинуться через нее и высадить десант. Теперь уж все население города готовилось к последнему бою, монахи вышли на стены исповедовать и причащать бойцов.
И тут покинул их старый Гоццелин. Шальная стрела на излете, когда прелат стоял на верхней площадке, перебила ему ключицу.
— Вот и все, — вздохнул старик, опускаясь на руки своих серафимов. — Благодарю тебя, боже, что дал мне умереть бойцом!
Рана его сама по себе была пустяковой. Но немощному старцу, изможденному голодовкой, которую он упорно переносил наравне со всеми, пришел конец.
— Эда, Эда скорей! — молил он, чувствуя, как быстро жизнь отлетает. — Я не успел ему сказать… Я должен ему сказать… Господи, зачем я медлил, колебался… (- не надо, старик. Я знаю, ты думаешь, что обязан. Законы крови много значили тогда… Но всей правды на земле никто не знает. Оставь это Богу... Не надо. Не мути ему душу сомненьем. – germiones_muzh.)
Граф, который был занят в другой части острова, прибыл уже, чтобы поднять на плечах его сухонькое тело и положить навек в крипту собора. А на рассвете начался штурм.
Чудовищная вышка двинулась по воде от мыса и к полудню достигла острова как раз напротив дворца и Сторожевой башни. Усатые норманнские рожи смотрели оттуда, как из-под облаков. Дракары, сопровождавшие понтон, изрыгнули поток воинов, которые, словно муравьи, полезли по внутренним лестницам вышки. Лучники старались держать в небе тучу стрел.
Бревенчатая громада накренилась и, подобно гигантской птице, клювом перекинулась через стену. По ее переходам устремились ревущие от нетерпения даны. Враг был всюду — и под стенами, и над стенами, а теперь уж и за стенами.
— Скорей, скорей! — крикнул Эд, вбегая на закрытую площадку башни, где Азарика и Тьерри никак не могли наладить свою трубу. — Скорее, сатана вам в бок!
Его палатины еле отбивали от этой площадки наседающих врагов. Втиснув одну трубу в другую, Азарика сунула их Тьерри, а сама отбежала к Сиагрию, готовившему кузнечные мехи — накачивать состав.
— Сиагрий, ну что же ты, мышка! — чуть не плакала она.
В бойницу влетел здоровенный камень и шлепнулся в ушат с заготовленной жидкостью, все оплескав. Побелевший от страха Сиагрий скрылся в запасной ход. Азарика одна, торопясь, срывая ногти, обливаясь, налаживала мехи. Наконец жидкость пошла!
Норманны сначала приняли льющиеся сверху черные, густые, остропахучие потоки за обыкновенную смолу. Но жидкость не обжигала, и они перестали ее опасаться. Азарика и Тьерри из бойниц усердно поливали стропила вышки, дракары, лезущих норманнов и просто воду.
— Пора! — сказала Азарика.
Отбросив подающие трубы, они выкресали огонь. И тут же воспламенились сами — вспыхнули их измазанные составом рукава, штаны, даже панцирные бляхи на стеганках. Однако Азарика это предвидела — из заготовленного ящика сухим песком они сбили друг на друге пламя.
Тогда они выглянули наружу. Огонь гудел, пожирая бревенчатый скелет вышки. Многие лестницы уже обрушились, и тела норманнов гроздьями валились в реку. Флот дракаров представлял собой море огня. Казалось, седая Сена пылает, неся гибель захватчикам.
— Ну, если ты ведьма, — сказал Тьерри, — то ты гениальная ведьма. (- А о тебе такого нескажешь. – germiones_muzh.)
Азарика что было сил запечатлела на его щеке черную пятерню. Она сбежала вниз. Старый дворец пылал, как свеча. Норманны и беженцы вперемежку выскакивали оттуда, стараясь загасить свои тлеющие одежды. Палатины стояли вокруг, ловя и убивая врагов, но здание тушить и не пытались. Азарика кинулась внутрь, думая только о книгах. Пробежав наполненные дымом залы, она нащупала вход в библиотеку. Там было сравнительно спокойно, только дым ел глаза. Возле шкафов она заметила Сиагрия, который что-то бормотал себе под нос, укладывая свитки ровненькой кучкой.
— Ты что тут делаешь?
Сиагрий, даже ухом не поведя на вопрос Азарики, высек искорку и поджег свитки, которые вмиг затрещали, как солома.
— Полденария не дашь за это дерьмо? Кончаются Каролинги!
Азарика, отпихнув его, принялась затаптывать. В соседней зале раздался грохот, стена расселась, и сноп искр ворвался в библиотеку. Почувствовав, что одежда вновь загорается на ней, она бросилась искать выход…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ