March 11th, 2018

ЧЕТВЕРТЫЙ ЧЕЛОВЕК. II серия - заключительная

– ...мой бог, какая пустыня вокруг! – вздохнул Фенайру.
Никто больше не сказал ни слова. Они перестали ссориться. Молча делили они паек, запивая его несколькими каплями воды, и затем снова сидели в мрачном раздумье, готовые каждую минуту вступить в спор между собой.
Наступил штиль, как это часто бывает между двумя пассатами в этом поясе, – полнейший штиль. Воздух давил на них своей тяжестью. Ни малейшей ряби не было на море, только эта бесконечная, доводящая до безумия мертвая зыбь, в которую впивались солнечные стрелы, рассыпаясь перед их глазами сверкающими, огненными осколками, – жестокое солнце, которое обжигало их, высасывая влагу из тощих тел и заставляя их то уползать под защиту циновок, то опять выползать на открытое место, чтобы глотнуть воздуху. Вода казалась густой, как масло. Они ненавидели эту воду, ее противный запах, и, когда доктор заставлял их время от времени окунаться в море, они не находили в этом ни малейшего облегчения. Вода была теплая, неподвижная, маслянистая. Но купание привело их к интересному наблюдению.
Когда они опускались в воду, держась за плот, им невольно приходилось смотреть на чернокожего канака. Он не принимал участия в купании. Он не смотрел в их сторону. Он сидел на корме, поджав ноги и положив руки на колени. Все время сидел он неподвижно под палящим солнцем, устремив взгляд в пустое пространство. Всякий раз, поднимая глаза, они видели его. Больше смотреть было не на что.
– А этому как будто все нипочем, – заметил Дюбоск.
– Я сам как раз подумал об этом, – сказал Фенайру.
– Животное! – буркнул Попугай.
Теперь они все обратили внимание на канака и впервые за все время смотрели на него с неподдельным интересом, словно считали его человеком и даже начинали завидовать ему.
– Он, видимо, нисколько не страдает от жары.
– Хотелось бы знать, какие мысли у него в голове? О чем он думает? Он смотрит на нас как будто с презрением.
– Животное!
– Быть может, он только и ждет, когда мы умрем, – сказал Фенайру с горьким смехом. – Может быть, он надеется на награду. Во всяком случае, на обратном пути он голодать не будет. Он доставит нас куда следует… в виде бифштекса.
Все трое принялись внимательно его рассматривать.
– Как это ему удается, доктор? Разве он ничего не чувствует?
– Меня это тоже очень интересует, – сказал Дюбоск. – Наверно, потому, что у него грубее кожа и крепче нервы.
– И ведь у нас есть вода, а у него ни капли.
– А между тем поглядите на его кожу: совершенно свежая и влажная.
– А брюхо упругое, как футбольный мяч!
Попугай вылез из воды на плот.
– Не говорите мне, что эта черная скотина тоже испытывает жажду, – воскликнул он, злобно сверкая глазами. – Не мог ли он украсть сколько-нибудь из наших запасов?
– Безусловно, нет.
– В таком случае у него, у собаки, есть собственные скрытые запасы.
Эта мысль пришла в голову всем троим одновременно, и все они бросились к канаке. Ударом кулака сшибли его, тщательно обыскали место, где он сидел, и долго копались в тростниках, стараясь отыскать какое-нибудь потайное местечко, фляжку или тыквенную бутыль. Но найти ничего не удалось.
– Странно, – разочарованно сказал Дюбоск.
Попугай по-своему нашел выход разочарованию. Повернувшись к канаке, он схватил его за волосы и изо всех сил принялся колотить. На это он был мастер. Он только тогда прекратил избиение, когда сам совершенно выбился из сил. Тяжело дыша, он отбросил от себя беспомощное тело.
– Вот тебе, грязная вонючка! Будешь теперь знать! А то ты слишком уж доволен. Свинья! Теперь ты почувствуешь!
Это была дикая, мерзкая, бессмысленная расправа. Ученый доктор Дюбоск и не подумал протестовать. И Фенайру на этот раз не стал смеяться над тупостью душителя, как он обычно это делал. Все смотрели на это как на выражение общего недовольства. Белый человек без всякой причины топтал ногами черного, и это считалось вполне естественным. И канака, избитый и измученный, пополз на свое место, не оказав сопротивления, не ответив ударом на удары. И это тоже считалось естественным.
Солнце превратило плот в раскаленную печь с открытыми дверцами, и они молили бога, чтобы оно скорее скрылось, и громко ругались, что оно висит в небе как заколдованное. И даже когда оно скрылось за горизонтом, их покрытые волдырями тела все еще пылали, как раскаленное железо. Ночь спустилась над ними, словно стеклянная непроницаемая чаша. Опять они решили нести вахту по очереди, хотя никто из них и не думал о сне, но Фенайру вдруг сделал открытие.
– Идиоты! – прохрипел он. – Зачем нам без конца всматриваться в даль? Целая флотилия судов сейчас не может нам помочь! Раз мы попали в полосу штиля, то и другие суда тоже застряли!
Такая мысль особенно сильно взволновала Попугая.
– Это верно? – спросил он Дюбоска.
– Да, вся наша надежда только на ветер.
– Тогда, во имя всех чертей, почему ты нам не говоришь этого? Зачем ты разыгрываешь комедию?
Он на минуту задумался, потом продолжал:
– Послушай! Ты ведь умный человек, а? Очень умный! Ты знаешь то, чего мы не знаем, и держишь это про себя. – Наклонившись вперед, он впился глазами в лицо доктора. – Очень хорошо. Но если ты думаешь использовать свой подлый ум для того, чтобы нас как-нибудь обойти, то знай, что я зубами разорву тебе глотку, как апельсиновую кожуру… Да, вот так. Понимаешь?
Фенайру нервно хихикнул, а Дюбоск пожал плечами и тут же пожалел, что помешал тогда Фенайру расправиться с Попугаем.
Ни малейшего ветерка не чувствовалось в воздухе, и нигде не было никаких признаков судна.
К началу третьего дня каждый замкнулся в себе, стараясь держаться в стороне от других. Доктором овладела глубокая апатия. Попугая мучило мрачное подозрение, а Фенайру с трудом сносил физические страдания. Только две вещи пока еще служили какой-то связью между ними. Одной из них была фляга с водой, которую Дюбоск с помощью лианы подвязал у себя на боку. Горящими взглядами его товарищи следили за каждым его движением, за каждой каплей, которую он наливал. И он знал, хотя это не давало ему никакого преимущества перед другими, что жажда жизни установила свой неумолимый закон на этом плоту. Благодаря его разумной экономии у них оставалась еще почти половина запасов, взятых с собой.
Другим связующим началом, как это получилось по странной превратности судьбы, было присутствие на плоту черного канака. Совершенно игнорировать, забыть этого четвертого человека теперь уже было невозможно. Он засел в их сознании, с каждым часом становясь страшнее, таинственнее и все больше вызывая у них раздражение. Силы постепенно покидали их, между тем как этот голый человек не выказывал ни малейших признаков слабости и ни на что не жаловался.
Когда наступила ночь, он, как и раньше, растянулся на плоту и скоро заснул. В часы мрака и безмолвия, когда каждый из трех белых людей на плоту предавался отчаянию, этот черный человек спал спокойно, как ребенок, легко и равномерно дыша. Проснувшись, он опять садился на свое место на корме. Он оставался таким, каким был все время, никакой перемены в нем не произошло, и это казалось чудом.
Звериная злоба Попугая, в которую вылилась его извращенная ненависть к канаке, сменялась суеверным страхом.
– Доктор, – сказал он, наконец, с ноткой благоговейного страха в голосе, – что это такое: человек или бес?
– Человек.
– Это чудо! – вставил свое слово Фенайру.
Но доктор поднял палец, как поднимал он, когда читал лекцию своим ученикам.
– Этот человек, – повторил он, – самый жалкий представитель человеческого рода. Обратите внимание на его череп, на его уши, на его подбородок. Он стоит на одном уровне с обезьяной. Нет, у прирученных обезьян больше разума.
– Ага… В чем же дело?
– Он обладает какой-то тайной, – сказал доктор.
Слушавшие его словно оцепенели.
– Тайна! Но ведь он у нас всегда на глазах, мы видим каждое его движение. Как он может хранить тайну?
Обуреваемый горькими мыслями, доктор, казалось, забыл на время о своих слушателях.
– Какая жалость! – размышлял он вслух. – Вот вас здесь трое. Все мы дети своего века, продукт нашей цивилизация, – во всяком случае, этого никто не станет отрицать. И тут же перед нами этот человек, который относится к эпохе каменного века. И неужели в момент испытания, когда мы должны проявить свою приспособленность к жизни, неужели он победит? Какая жалость!
– А какая у него может быть тайна? – спросил Попугай, загораясь злобой.
– Не знаю, – отвечал Дюбоск с недоумением. – Быть может, какой-нибудь особенный способ дыхания, какое-нибудь положение тела, при котором можно избежать естественных требований организма. Подобные вещи существуют у примитивных народов, и они их тщательна скрывают, как, например, известные им свойства некоторых лекарств, использование гипнотизма и тайн природы. Но, с другой стороны, здесь, может быть, налицо просто психологическое явление: известное самовнушение, непрерывно применяемое. Трудно сказать. Спросить его? Бесполезно. Он не скажет. Да и почему он должен сказать? Мы его презираем. Мы не уделяем ему равной с нами доли. Мы с ним обращаемся, как с животным. И ему ничего не остается, как только положиться на самого себя, на те средства, какие имеются в его распоряжении. Он остается для нас непостижимым, – таким он всегда был и всегда будет. Он никогда не выдаст своих задушевных тайн. Это те средства, при помощи которых он сохранился с незапамятных времен и будет жить даже тогда, когда наша мудрость превратится в прах.
– Я знаю несколько превосходных способов выведывать тайну, – сказал Фенайру, облизывая сухим языком потрескавшиеся губы. – Можно попробовать?
Дюбоск насторожился и взглянул на него.
– Это нам ничего не даст. Он выдержит любую пытку. Нет, это не способ…
– Послушайте меня! – сказал Попугай резко. – Я… мне уже надоела эта болтовня. Ты говоришь, он человек? Очень хорошо. Если он человек, то у него в жилах должна быть кровь. А ее, во всяком случае, можно пить.
– Нет, – возразил Дюбоск. – Кровь горячая. И к тому же соленая. В пищу, может быть, годится. Но в пище мы не нуждаемся.
– Тогда убей это животное и выбрось за борт!
– Этим мы ничего не добьемся.
– Чего же ты, черт возьми, хочешь?
– Я хочу задать ему хорошую трепку! – вскричал доктор, внезапно возбуждаясь. – Избить его ради потехи – вот чего я хочу! Мы должны это сделать ради нас самих, ради нашей расовой гордости. Показать ему наше превосходство, чтобы он знал, что мы его хозяева и повелители. На это дает нам право наш ум, наша принадлежность к цивилизованному обществу, наша культура. Следите за ним, друзья, наблюдайте за ним, чтобы он в конце концов попал к нам в ловушку, чтобы мы открыли его тайну и остались победителями!
Но маневр доктора не удался.
– Следить? – рявкнул Попугай. – Ладно, я тебя послушаюсь, старый пустозвон. Теперь нам только и остается, что следить. Больше я не засну ни на минуту и не буду глаз сводить с этой фляги.
На этом в конце концов все и остановились. Такое сильное желание, как жажда, у этих людей не могло долго удовлетворяться каплями. Они стали следить. Следили за канакой. Следили друг за другом. А также за понижающимся уровнем воды в фляге. Но эта напряженность скоро должна была разрядиться.
Еще одно утро встало над морем, над этим мертвым штилем, – солнце сразу запылало в тихом воздухе, без облачка на небе, без надежды в душе! Предстояло прожить еще один день в мучительной, невыносимой, медленной пытке. А тут еще Дюбоск объявил, что порция воды на каждого урезывается до половины наперстка.
Оставалось, быть может, с четверть литра воды – жалкая поддержка жизни для трех человек, но хороший глоток для одного изнывающего от жажды горла.
При виде фляги с драгоценной влагой, манившей к себе своей прохладой и зеленовато-серебристым цветом, нервы Фенайру не выдержали.
– Еще! – умолял он, протянув вперед руки. – Я умираю! Еще!
Когда Дюбоск отказал ему, он отполз и лег между тростниками, потом вдруг встал на колени и, подбросив кверху руки, закричал хриплым голосом:
– Судно! Судно!
Дюбоск и Попугай быстро обернулись. Но они увидели перед собой лишь замкнутое кольцо этой более обширной и более страшной тюрьмы, на которую они променяли свою прежнюю тюрьму, – только это увидели они, хотя смотрели и смотрели вдаль без конца. Затем они обернулись – как раз в эту минуту Фенайру припал запекшимися губами к фляге. Ловким взмахом кожа он срезал флягу, висевшую на боку у доктора… Жадно продолжал он сосать, роняя капли драгоценной жидкости…
Быстро схватив весло, Попугай одним махом уложил его на месте.
Перепрыгнув через Фенайру, Дюбоск подхватил упавшую флягу, отступил в дальний конец плота и глядел на Попугая, который стоял против него с налитыми кровью глазами, широко расставив ноги и тяжело дыша.
– Никакого судна нет, – сказал Попугай, – и не будет! Мы погибли. И только благодаря тебе и твоим подлым обещаниям мы очутились здесь. Ты, доктор, – лгун, осел!
Дюбоск отвечал спокойно:
– Посмей только хоть на шаг приблизиться ко мне, и я размозжу тебе голову флягой!
Они стояли друг против друга, сверля один другого глазами. Лоб Попугая собрался в морщины от напряжения.
– Подумай хорошенько, – начал Дюбоск с некоторой высокопарностью, – зачем нам драться? Мы – люди разума. Мы переживем эту беду и выйдем победителями. Этот штиль долго не продержится. Кроме того, нас осталось теперь двое, и воды нам хватит.
– Это верно, – кивнул Попугай. – Совершенно верно. Фенайру любезно оставил нам свою часть. Наследство, а? Замечательная идея! Ну, так вот, свою долю я хочу получить сейчас!
Но Дюбоск еще попытался уговорить его.
– Сию минуту давай мою долю! – неистовствовал Попугай, наступая. – Потом мы посмотрим! Потом!
Доктор улыбнулся жуткой, слабой улыбкой.
– Ладно, так и быть.
Не выпуская из рук фляги, он достал наперсток и схватил его своими цепкими пальцами, ни на минуту не сводя взгляда с Попугая.
Налив полный наперсток, он быстро протянул его Попугаю, и, когда тот опрокинул содержимое в рот, он наполнил его еще и еще раз.
– Четыре, пять, – считая он. – А теперь все.
По после пятого наперстка Попугай вдруг схватил Дюбоска за руку и так прижал ее к боку, что тот стоял перед ним совершенно беспомощный.
– Нет, не все! Теперь я сам возьму остальное. Ха, умник! Наконец-то я тебя одурачил!
Бороться Дюбоск был не в состоянии, да он и не пытался. Стоя перед Попугаем с улыбкой на губах, он выжидал.
Попугай схватил флягу.
– Побеждает тот, кто лучше приспособлен к жизни, – сказал он. – Очень хорошо сказано. Ты прав, доктор. Тот, кто лучше приспособ…
Губы его еще двигались, но звука не выходило. Выражение необыкновенного удивления появилось у него на лице. Минуту он еще стоял на ногах, покачиваясь, и затем грохнулся, подобно огромной игрушке на шарнирах, у которой внезапно перерезали шнур.
Дюбоск быстро схватил флягу. Его противник корчился в судорогах, лежа на полу. Синеватая слюна сочилась у него изо рта. Наконец он затих.
– Да, побеждает тот, кто лучше приспособлен, – повторил доктор со смехом и, в свою очередь, поднес бутылку к губам.
– Побеждает тот, кто лучше приспособлен! – как эхо отозвался чей-то голос.
Фенайру, очнувшись на минуту, корчась и взвиваясь, как раненая змея, внезапно подполз к доктору и вонзил ему нож между лопаток.
Фляга упала и покатилась, и, пока оба тщетно пытались достать ее, драгоценная влага тонкой струей вылилась из горлышка и затерялась в тростниках.
Прошли минуты, а может быть, и часы – в на плоту раздались звуки, которые понеслись от моря к небу: чернокожий канака запел свою песню. Это была нежная песня, напеваемая вполголоса, грустная и мелодичная. Канака пел тихо, свободно, изливая в песне свою душу. Так мог он петь, сидя после дневного труда на пороге своего шалаша в лесу. Охватив колени руками и устремив взгляд вдаль, спокойный, неподвижный, умиротворенный, он пел и пел.
Но вот показалось судно.
Оно появилось, как только с запада подул первый ветерок. Шхуна «Маленькая Сусанна» под управлением капитана Жана Гибера, слегка покачиваясь на волнах и рассыпая пенистые брызги, подошла к плоту с подветренной стороны.
– Вот и они, черт возьми! – воскликнул капитан Жан. – Они были тут все время, не больше как в десяти милях от нас. Бьюсь об заклад, что это так. Чудесно! Что ты на это скажешь, Марто?
Его помощник, высокий и необыкновенно худой и мрачный, протянул ему бинокль.
– Еще одна беда. Я всегда говорил, что не надо браться за это дело. Теперь видите? Зря мы сюда забрались. Какое несчастье!
– Марто, разве для того я тебя нанимал, чтобы ты скулил? Спускай шлюпку, да только поживей! – сердито сказал капитан.
Помощник тотчас начал отдавать распоряжения матросам, которые уже спускали шлюпку на воду, чтобы осмотреть плот.
– Так оно и есть! – крикнул он капитану. – Опоздали. Штиль вас подвел. Какое несчастье! Они все уже мертвые!
– А мне что до этого? Тем лучше – не надо будет их кормить.
– Ну, а как же мы будем…
– Бочки, дружище, – прервал капитан Жан. – Прикажи достать бочки, которые в трюме. Наполним их соляным раствором, и дело в шляпе! За проезд этих господ на моем судне давно уплачено, Марто. Еще до того, как мы вышли из Сиднея. Я подписал договор доставить трех бежавших преступников, и я выполню договор – доставлю их в консервированном виде!
Марго в точности исполнил приказание капитана, но тут он о чем-то вспомнил.
– На плоту есть еще одни человек, капитан Жан! Чернокожий канака – он еще жив. Как быть с ним?
– Канака? – окрысился капитан Жан. – Канака! В моем договоре нет ни слова о канаке… Оставь его там, на плоту… На кой бес нам мерзкий чернокожий? Он обойдется и без вас!
И надо сказать, что капитан Жан оказался прав, совершенно прав, ибо, пока «Маленькая Сусанна» принимала на борт свой жуткий груз, свежий ветер подул с запада, и как только шхуна взяла курс на Австралию, «мерзкий чернокожий» поставил паруса из листьев тропических деревьев, взял в руки весло, и его плот понесся обратно на восток, к Новой Каледонии.
Почувствовав жажду после выполненной работы, он выбрал наудачу полую тростинку с острым концом и, вытянувшись во весь рост на своем обычном месте на корме, сунул ее в один из пузырей внизу и вдоволь напился пресной воды.
У него оставался еще с десяток таких пузырей с пресной водой, вделанных в бревна, из которых состоит плот, чуть пониже линии воды, вполне достаточно, чтобы он мог бороться с жаждой весь обратный путь.

ДЖОН РАССЕЛЛ (1917 - 2002. 13-й герцог Бедфордский. участник 2 Мировой, затем репортер)

(no subject)

вразумляет нас Филипп Пустынник, что ненаученье - добро человеку когда ведет к Послушанию наставнику верному, зло же - когда нудит "не покорятися бОльшим" тебя по духу. Многоученье же - благо, когда оно на учительство других и помощь обидимым; но рождает зло - когда на тщеславие и глаголание неправды (для достижения корыстных целей).
- И в учености, и в неучености есть и свое благо, и свое зло.
Желаю вам счастья.

Веласкес

Диего Родри́гес де Сильва-и-Веласкес (1599 – 1660) – однозначно золотой живописец «золотого века» Испании.
Веласкес – дворянин, сын помещика. Достаточно взглянуть на его автопортрет и сравнить с портретами его учеников (Мурильо – плебей, а Пареха – вообще мулат), чтобы это понять. Но черты Веласкеса спокойны и мягки под аристократической шевелюрой и закрученными усами; а фигура в облаченьи с орденом СантъЯго – в чуткой позе отображающего. Теплый южный севильянец, он чужд сословного холода кастильских кабальерос. Прославившийся портретами императорской семьи и высшей знати, Веласкес всю жизнь с удовольствием писал совсем простых людей.
Он очень правдив. Неприукрашивает. Папа римский Иннокентий на портрете – это роскошествующий недоверчивый старик («Слишком правдиво!» - сказал папа и наградил художника златою цепью). Пятилетняя инфанта Маргарита, серьезно изображающая величие, у Веласкеса так же забавна и смешна, как любая из ее карлиц, стоящих с собакой в правом углу. - Даже больше.
В «Сдаче Бреды», которую все помнят по лесу копий над головами, Веласкес выбрал момент, когда испанский победитель маршал Спинола, принимая ключ у сдавшегося голландца, дружески кладет ему руку на плечо («Всё, всё! Мир, дружба и жувачка!»). Апостола Петра все изображали с ключами от Рая и Ада в руке – у Веласкеса апостол сидит отбросив знаки своей власти всторону; старческое честное лицо рыбака обращено к небу и капают с него горькие человеческие слезы.
Обнаженное тело в стране инквизиции художник писал смело и легко. – И так, что ему труднобыло, наверно, что-либо «предьявить». Почти ничем неприкрытый юноша Вакх вкругу собутыльников участвует уверенно и уместно, по-мужски без всякого эротического месиджа (столь свойственного мальчикам пидора Караваджо, кисти которого Веласкес подражал вначале). Изогнувшаяся по постели пред зеркалом фигурка молодой Венеры безупречно красива – и четкоповернута к сластолюбивому зрителю спиной. Она просто потягивается. Полутеневой образ в квадрате зеркала гарантирует полную анонимность, отраженье бюста отсутствует по причине перекрывающего «горба» кружевного покрывала.
Веласкес любит писать парами юных и стариков, высокопоставленных с низкими. – Всегда у него в их чертах есть нечто неуловимо общее.
В прореху коричневой капы водоноса («Севильский водонос») смотрит на нас его белая груботканая сорочка крупной вязки. Смотрит пристально и спокойно – уверенная в том, что сделана на совесть - и свою работу выполняет хорошо…

постельно-мучное кидалово по-флорентийски (Италия, XIV в.)

мельник Фаринелло из Рьети влюблен в монну Колладжу. Жена его, узнав об этом, ухитряется проникнуть в дом монны Колладжи, укладывается на ее кровать...
чтобы внести в мои рассказы некоторое разнообразие, я хочу обратиться к забавным случаям с поклонниками, о каких еще не было речи.
В городе Рьети жил некогда молодой мельник, по имени Фаринелло, у которого была молодая жена, по имени Ванна. Будучи человеком несколько легкомысленным, мельник этот влюбился в одну молодую вдову – женщину, как и он, простого звания, но скорее бедную, по имени Колладжа. Желая удовлетворить свое влечение, он не раз просил об этом женщину, предлагая ей подарить за то две четверти зерна, которые весят каждая почти что полтораста фунтов, потому что рьетский руджо, который составляет четыре четверти, равняется шестистам фунтам.
Так как мельник все продолжал приставать к женщине, предлагая ей подарок, а та не могла дать отпор такой назойливости, то она отправилась однажды к монне Ванне, жене названного Фаринелло, и, придя, сказала ей, что явилась с жалобой на ее мужа, который не оставляет ее в покое и ежедневно просит о некоторых вещах, которые противны всякой чести; между прочим, сообщила она и о том, что предлагает ей Фаринелло, рассказав о двух четвертях зерна. Выслушав женщину, монна Ванна придумала хитрую уловку с тем, чтобы то, чем муж ее хотел угостить монну Колладжу, досталось бы ей. Но она не была из тех нынешних женщин, которые поднимают в таких случаях шум, как курица, когда она снесет яйцо, и разглашают среди соседей и посторонних людей свой собственный и мужний позор. Она спокойно и ласково обошлась с монной Колладжей и сказала ей: «Вы пожаловали в добрый час. Если вы пожелаете сделать то, что я вам скажу, я избавлю вас от этой неприятности. А способ такой. Как только он будет опять просить тебя, накажи ему, в какую ночь ему к тебе прийти, и оповести о том меня. На эту ночь уйди тайком ночевать к какой-нибудь своей соседке, а свой дом предоставь в мое распоряжение. Но скажи ему, чтобы он доставил тебе две четверти зерна, а я дам тебе еще одну, так чтобы всего было три. Все прочее предоставь мне».
Выслушав это и понимая, что она, таким образом, приобретает больше, не теряя чести, – между тем как она только что думала, что Фаринелло получит свое, – женщина сразу же согласилась. На обратном пути она встретила Фаринелло, который нес зерно для размола и, подойдя к ней, сказал: «У меня приготовлено зерно, и вы можете получить его в любой час, когда захотите».
Женщина тихонько ответила ему, что из нужды она готова удовлетворить его желание, и предложила ему в тот же вечер доставить зерно и явиться к ней. На этом они и согласились.
Запасшись обещанием того, чего он давно уже добивался, и раздумывая за помолом о том, что ему предстояло делать сегодня ночью, он работал в этот день на мельнице спустя рукава; насыпав две четверти зерна в два мешка, чтобы отнести их когда наступит ночь в дом к монне Колладже, он подумал о том, что хорошо было бы найти надежного товарища, который помог бы ему снести мешки.
Пораздумав над этим, он обратился к одному своему близкому другу, такому же мельнику, как он, по имени Кьодьо, и попросил его помочь ему снести ночью вместе с ним один мешок, но чтобы он держал все втайне. Дело это было совершенно необыкновенным и противным привычкам мельников, которые охотно нагружают себя зерном или мукой, когда берут их у кого-нибудь, но редко делают так, чтобы дарить кому-нибудь. Вернувшись к монне Ванне в тот же самый день, донна Колладжа рассказала ей о том, как она договорилась с Фаринелло, что когда наступит ночь, он доставит ей зерно и будет спать с ней, и сообщила, что сама она, по указанию монны Ванны, отправится ночевать к одной своей соседке; а мельничиха расположится в ее доме по своему усмотрению. Донна Ванна ответила на это: «Вы поступили правильно. Нынче ночью я приду и устрою то, что мне нужно. Вы же не беспокойтесь больше ни о чем». Так и было сделано.
Фаринелло имел обыкновение проводить большую часть ночи на мельнице, а если он не проводил там целую ночь, то отсутствовал дома столько же, потому что уходил иногда с мельницы куда-нибудь и оставался там до утра. Между тем жена его, монна Ванна, отправилась к донне Колладже, вступила там в обладание ее домом и ложем и стала ждать своего Фаринелло вместо той, которую он так страстно желал.
Когда Фаринелло, которому так повезло, решил, что настало время задать кобыле корму, он вместе с приятелем своим Кьодьо, взвалив себе по мешку на спину, двинулись в путь. (- здоровые ребята. – Каждый по 75 кило несет… - germiones_muzh.) Подойдя к двери женщины, они нашли ее приоткрытой; толкнув ее, они вошли в дом, сложили мешки. После этого Фаринелло сказал Кьодьо: «Не посетуй на меня, если тебе придется подождать меня немного. Если ты подождешь, то это, быть может, будет на пользу и тебе».
Услышав это, Кьодьо сказал: «Друг мой, ступай и оставайся там, сколько хочешь: я не уйду до тех пор, пока ты не вернешься».
И Кьодьо остался, а Фаринелло пошел в комнату, как было уговорено, где вместо донны Колладжи его ожидала донна Ванна. В полумраке, подойдя к кровати, он лег подле женщины, причем оба молчали, чтобы не быть услышанными, и только вздыхали, а женщина делала знаки, чтобы он не говорил, и показывала, что вблизи находятся соседи. Делала же она это для того, чтобы Фаринелло ее не узнал. Фаринелло повиновался, привалился к ней, использовал ее, правда, в тех целях, с какими сюда явился, но получил не то, на что рассчитывал. В довольно короткий срок он четыре раза собрал свою дань, и после последнего раза поднялся и сказал: «Я пойду помочиться и сейчас вернусь».
Сделав это, он пошел к Кьодьо, который его ждал, и сказал ему: «Она меня, братец мой, порядочно вымотала, прежде чем согласилась на то, чего я хотел. Ты принес сюда столько же зерна, сколько и я. Если хочешь вместе со мной воспользоваться этим благодеянием или, если угодно, злодеянием, то можешь пройти прямо в комнату; но там ложись на кровать, не произнося ни единого слова, и сделай вид, что это я, так как с меня на эту ночь будет».
Услышав это, Кьодьо отнюдь не изобразил из себя глухого. Он тотчас же входит в комнату и, улегшись на кровать подле женщины вместо Фаринелло, в короткий срок трижды удовлетворяет свое желание. Встав затем с кровати, он возвращается к ожидавшему его Фаринелло, и оба они отправляются на мельницу, откуда вышли.
Рано утром вернулась домой и женщина, уверенная, что спала все время с Фаринелло. Поутру возвратилась в свой дом от соседки и донна Колладжа и нашла свою постель совершенно измятой. (- ничего, отстирает. Зато муки теперь надолго. – germiones_muzh.)
В то время, как донна Ванна ожидала мужа у себя дома, где собственно дело и должно было быть выполнено надлежащим образом, является Фаринелло, показавший себя столь боеспособным рыцарем, и говорит жене, что чувствовал себя на мельнице всю ночь плохо, а потому просит ее изжарить ему два яйца. Жена отвечает ему на это: «Их нужно бы изжарить семь».
Тогда Фаринелло спрашивает ее: «Что это значит? Я хочу только два».
Жена говорит ему на это: «А их все-таки нужно семь».
Тогда муж спрашивает ее: «Что ты, с ума сошла?»
Жена отвечает ему: «С ума сошел, пожалуй, ты». (- дорогая, зря ты думаешь, что самая умная. И ты прокинулась тоже. – germiones_muzh.)
Фаринелло стоял совершенно изумленный. Тогда жена говорит ему:
«Удивляйся, удивляйся, потому что тебе есть чему удивляться. Нынче ночью ты показал себя доблестным рыцарем, так как молол семь раз. Ты отлично знаешь где; но только не с той, с кем думал, потому что женщина, с которой ты этой ночью молол семь раз, была я, а не монна Колладжа, и доказательством тому, что, кончив первые четыре раза, ты встал и пошел мочиться, а потом вернулся и еще трижды продолжал игру. Таким образом, я, которой ты не видел, получила от тебя то, чего не получала от тебя никогда, когда ты меня видел. Теперь ты просишь меня о яйцах, так как будто бы чувствуешь себя плохо от помола. Ты говоришь правду, потому что ты молол мое тело. Ты очень опечален этим, и пошли тебе бог такой печали, так как ты думаешь обращаться со мной, как со служанкой, и даришь зерно. И я подарила его целый мешок, я тоже, и израсходовала его с большей пользой, чем ты своих два. И пусть постигнет то же самое всех других дурных мужей, которые постыдно обманывают своих жен, а жен их – то, что случилось со мной нынешней ночью. Всякий раз, когда тебе понадобится этот товар, знай, что я всегда готова предложить его тебе. Так что ты можешь молоть на своей мельнице, и будет тебе не мало работы. Добывай себе на прожиток, потому что тебе это очень необходимо, и нечего одаривать мукой вдов, чтоб тебе пусто было, плут ты этакий!»
Выслушав это, Фаринелло не знал, что ему сказать, и мог промолвить только: «Я не знаю, что ты говоришь; вероятно, ты говоришь это только для того, чтобы не дать мне яиц».
«Так, значит, тебе нужно высидеть их», – сказала жена. – Ступай же высиживать их на свою мельницу и бери столько яиц, сколько тебе захочется, и мели, как ты молол этой ночью».
Фаринелло счел за лучшее положить конец словам, видя, что сверх его ожидания его плутня раскрыта, и ему стало казаться, что все вышло очень нехорошо: во-первых, потому, что он молол там, где не рассчитывал; во-вторых, потому, что он позволил Кьодьо молоть на своей мельнице, полагая, что разрешает ему молоть на чужой. И пошел он к себе на мельницу совершенно опечаленный, в раздумье, не поев яиц. Застав там Кьодьо, он сказал ему, что его жена, по-видимому, знает о ночном приключении, и просил, ради бога, держать этот случай в тайне, ибо, если родичи донны Колладжи проведают о нем, то оба они окажутся в опасном положении (- по тем временам могло дойти до ножей и удара копьем из-за угла. - germiones_muzh.). Поэтому он никогда не открывал другу, что тот спал с монной Ванной.
Придя в себя, Фаринелло понемногу помирился с женой, говоря: «Что, я первый влюбился или забыл? Ты сумела устроить так, что должна быть довольна. Я тоже получил удовлетворение, полагая, что ты – та, за которую я тебя принял. Но мне дело это обошлось очень дорого, так как я вложил в него больше сил, чем сколько было у меня, а ты от этого только выиграла; ты устроила так, что мне это стоило в семь раз дороже». И так Фаринелло пришлось, чтобы успокоить укоры жены, обратиться к мягким речам, а затем и выполнять свои супружеские обязанности даже и тогда, когда он охотно бы поспал. В самом деле, когда он переставал молоть, жена тотчас же принималась корить его за семь помолов, предназначенных для донны Колладжи, что дало ей в короткое время более, нежели семь раз, а мельника заставило совершенно отупеть. Тем и закончился этот случай, за который монна Ванна получила вознаграждение делом, а донна Колладжа – зерном, и притом наполовину в большем количестве. А Фаринелло купил товар, которого не хотел и которого не искал, да и Кьодьо без всяких затрат получил часть той муки, которую променял Фаринелло, и всю свою жизнь он был уверен, что лежал с донной Колладжей…