February 15th, 2018

АРТЮР РЕМБО (1854 - 1891)

ОЗАРЕНИЯ
ДЕТСТВО
III
Есть такая птица в лесу – ее пенье тебя остановит и в краску вгоняет.
Есть часы, что вовеки не бьют.
Есть логово с выводком белых зверюшек.
Есть пологий собор и отвесное озеро.
Есть повозочка, брошенная на лесосеке, а бывает, что она, вся в лентах, несется себе вниз по тропинке.
Есть табор бродячих комедиантов – его иногда замечаешь сквозь придорожную поросль.
И, наконец, когда тебе нечего есть и пить, найдется кто-нибудь, чтобы выставить тебя вон.

алтайская сказка

О КОНЕ, КОРОВЕ И БЕЛОМ ЛОСЕ
а вы замечали, что корова, например, может напиться из самой мутной лужи, а конь всегда предпочитает чистую проточную воду? Замечали? А знаете, почему? Не будем ручаться за весь белый свет, но на Алтае дело было так…
Давным-давно на светлом Алтае жили золотисто-гнедой конь и рыжая корова. Конь был ласковый, вежливый, всегда отвечал звонким ржанием, когда слышал свое имя. Корова была сердитая, мычала грубым голосом, даже если ее поглаживали.
И вот однажды конь и корова паслись на склоне горы. Щипали молодую травку и сами не зная, забирались все выше и выше. Солнце ярко светило, жарко припекало. Захотелось коню и корове пить. Но родное пастбище, прохладная знакомая речка остались далеко внизу.
- Мму, жажда меня мучит! – сказала корова. – Давай найдем воду!
- Нужно бы напиться так, чтобы не замутить воду тем, кто живет внизу, - сказал конь. – Давай пойдем к Белому Лосю, спросим, из какого ручья нам можно пить.
Белый Лось стоял на вершине синей горы между двух рек. На его могучих рогах шестьдесят отростков, его шерсть с одного боку светилась как солнце, с другого серебрилась как луна.
Первой выбралась на вершину корова, отпихнув по пути коня. Налитыми кровью глазами уставилась на Белого Лося.
- Эй, ты! Высоко взобрался, чтоб тебе меченая пуля сердце прошила! Голову задрал, чтоб тебе рога в спину воткнулись! Если ты и есть тот самый Белый Лось, о котором говорят, будто он родники-источники охраняет, дай воды!
Ответил корове Белый Лось:
- Оглянись, вода рядом.
Корова скосила глаза и увидала большую лужу. Через лужу только что прошла бродом отара овец, воду взбаламутила, загрязнила. Не подождав, пока муть осядет, корова всеми четырьмя копытами в воду прыгнула, морду опустила и втянула в себя половину лужи. Вылезла, отдышалась и ушла, слова благодарности не сказав.
Теперь конь поднялся к Белому Лосю. Поклонился гривой до земли и сказал:
- Прекрасны вы, когда здесь, на вершине с гордо поднятой головой стоите. Если вы и есть тот Белый Лось, о котором песни складывают, о котором родники и ручьи журчат, то есть у меня к вам просьба. Где будет дозволено мне воды глотнуть? Словами не рассказать, как пить хочется!
Ответил коню Белый Лось:
- Следуй за мной!
И пошли они туда, где луна всходит, и глотнул конь на западе из горной речки воды, мерцающей, как белое серебро. А затем пошли они туда, где солнце поднимается, и глотнул конь на востоке воды, отсвечивающей чистым золотом.
Вот с тех самых пор и не отказываются коровы пить мутную, грязную воду из любой ямы. Но благородные кони при солнце и при луне утоляют жажду только чистой и светлой водой…

ВЕЖЛИВАЯ ГОСТЬЯ (Великобритания, первая половина XX в.)

— сегодня к чаю придёт одна девочка, — как-то сказала мама Шалунье. — Её зовут Винни. Поиграй с ней, пока её мама не вернётся. Я слышала, она славная девочка.
Сестричка вытащила на середину сада свои игрушки, а мама испекла к чаю вишнёвый торт и печенье с изюмом.
— Накроем стол в саду, — сказала мама. — Принеси скатерть с синими птичками.
Шалунья очень любила разглядывать эту скатерть: деревья на ней были синие-синие, на ветках сидели синие-синие птицы и по синим-синим мосткам шли смешные синие человечки.
— Вот хорошо! — обрадовалась Сестричка (- рассказчица - старшая сестра Шалуньи. - germiones_muzh.).
Потом мама переодела дочку и дала ей голубые носки.
Тут раздался стук в дверь, и Сестричка бросилась открывать. На пороге стояла Винни. И что вы думаете? У неё были тоже голубые носки и в придачу голубое платье с белым передником в оборках. Сестричке так понравилось, как выглядела её гостья, что она совсем забыла поздороваться, а только воскликнула:
— У меня тоже голубые носки!
Винни ничего на это не ответила. Она не смотрела ни на Шалунью, ни на нашу маму. Она щурилась и молча глядела сквозь щёлки.
Когда её мама, распрощавшись, ушла, Винни опять не промолвила ни словечка, не заплакала, не закричала: «Приезжай скорей!» Ну ни-че-го! Просто медленно вышла вслед за Шалуньей в сад.
Сначала Шалунья показала куклу Розу. Правда, в этот день у Розы был совсем неприличный вид: волосы уже почти все вылезли, а у носа снова был сбит кончик. Винни посмотрела на куклу и промолчала. Шалунья разбросала на траве кубики, расставила чашки с блюдцами, усадила мишку, приготовила формочки для пирожков. И чем только она не хотела развлечь Винни! Но Винни по-прежнему молчала.
Встав с коленок, Сестричка спросила наконец:
— А ты умеешь говорить?
— Да, — неожиданно раздался голос Винни.
— Будем делать куличики? — обрадовалась Шалунья.
— Нет, я испачкаю платье, — отказалась Винни.
— Ладно, — согласилась Шалунья. — Тогда… — она повертела головой, — тогда пойдём рвать крыжовник. Он уже совсем спелый!
— Нет, — покачала головой Винни, — у меня заболит живот.
— Давай бегать наперегонки, — не унывала Шалунья.
— Сейчас ещё очень жарко, — сказала Винни воспитанным голосом.
Она не захотела лезть на яблоню, чтоб не разорвать передник, и не решилась сесть на пенёк, чтоб её не укусили муравьи. Она только смотрела на Шалунью сквозь узенькие щёлки глаз.
— А во что ты хочешь играть? — спросила наконец Шалунья.
Винни ответила, что хочет взять книжку и читать её. Так она и сделала.
А Шалунья-Сестричка не захотела читать книжку. Она напекла из глины куличи, съела две пригоршни крыжовника, залезла на яблоню, валялась по траве, дразнила ребят из-за забора и разглядывала, что несут муравьи к себе в муравейник.
Когда мама накрыла чай в саду, Винни вышла и села за стол. Шалунья показала ей синих птиц и смешных человечков. Тут Винни сказала:
— А у нас есть скатерть с розами и незабудками.
— Возьми вишнёвого пирога, Винни, — предложила мама.
— Нет, спасибо, если можно, просто хлеб с маслом, пожалуйста, — отвечала гостья.
Она съела только одно печенье и сказала, что совсем не голодна. А Сестричке только успевали подкладывать на тарелку всякие сладости.
После чая приехала мама Винни. Она сняла с дочки передник, и Винни сказала своим тихим, воспитанным голоском:
— До свиданья! Спасибо вам за всё.
Когда гости ушли, мама вздохнула:
— Какой спокойный ребёнок!
— А я не хочу быть такой! — быстро ответила Сестричка и уставилась куда-то в потолок.

ДОРОТИ ЭДВАРДС (1914 - 1982. англичанка). «ШАЛУНЬЯ-СЕСТРИЧКА»

каламдан

каламдан (фарси) это дорожный пенал с принадлежностями для письма. Его носили на поясе - или в поясе, если опоясывались кушаком-футой. Длинный, со скругленными ребрами каламдан в древности изготавливали из металла; но ближе к XX веку стали делать из папье-маше и покрывать лаком. Каламданы были настоящими шедеврами декоративно-прикладного искусства: цветная роспись, пестрящий их поверхность орнамент неповторимо-изыскан: розы, китайские драконы, восседающий на ковре шах со свитой, караваны верблюдов и битвы усатых всадников с саблями и арканами... Особенно стильны росписи каллиграфическим узором, золотой, серебряной или черневой паутиной причудливых знаков обтягивающим каламдан.
Набор, спрятанный в пенале, состоял из тростниковых каламов-перьев, маленькой чернильницы, узких ножниц для бумаги, перочинного ножика и костяной подставочки очинивать калам.

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). XIX серия

едва лишь начинал брезжить рассвет и петухи ленивой сипотцой возвещали приход дня, рог Эда, подаренный ему Сигурдом и прозванный за это Датчанкой, тупым, дикой силы криком будил население дворца. Дамы крестились и, помянув нечистого, которому в такую рань не спится, поворачивались досыпать на другой бок. А палатины, знавшие, что граф проспавшего может и хлыстом подбодрить, рысью бежали к фонтану, где уже синел ледок, а вода, если ее взять в рот, ломила зубы.
Затем на плацу одни, разбежавшись, прыгали через деревянного коня, другие звенели клинками, изучая приемы рукопашной. Третьи толпились вокруг Язычника — нелепого вертящегося чучела в панцире, которое в руке имело здоровенный кол. Надо было, изловчившись, ударить Язычника копьем так, чтобы вовремя увернуться от кола, которым он не преминет ответить на ваш выпад.
Азарика при первом же броске угодила под удар кола и распласталась на земле. Но ей ничуть не было стыдно, хотя палатины хохотали так, что дворцовые дамы еще раз помянули беса. В ней кипела злость, та самая злость, которая помогла ей перенести гибель отца, рабство у Заячьей Губы, позор клетки…
И она вновь кидалась на Язычника и вновь падала, не успев увернуться. Отвратительный визг его шарниров стал сниться ей по ночам. Но мало-помалу она научилась побеждать грозное чучело, а в фехтовании она благодаря природной гибкости и быстроте стала одной из первых. Даже Протея одолевала, весьма коварного в бою, а бедный, вечно пыхтящий и вечно оглядывающийся Авель не решался с ней и драться.
— Ты становишься мужчиной, — хвалил ее Роберт.
Он даже пощупал ей подбородок — не пора ли заводить бритву? И она с каким-то мстительным наслаждением ощущала, как от утренних туманов и кислых запахов конюшни голос ее становится хриплым и низким. Физические упражнения, которыми Эд с восхода до заката истязал своих палатинов, заставили ее раздаться в плечах; даже кости словно бы стали крупней. Теперь она, подобно другим палатинам, входя в трапезную, не ожидала, пока освободится место. Уверенно раздвигала плечи и втискивалась на скамью.
А Эд словно бы опять забыл о ней. Правда, он и с невестой-то виделся только в церкви. Она жила во дворце, в апартаментах принцессы, а Эд из-за уймы дел так и ночевал в Зале караулов. Но та — тихоня, утешитель ей найдется…
Азарика выбрала момент и отвела ему собаку. Кое-как соврала, что случайно нашла Майду в лесу под Парижем. Эд рассеянно благодарил, погрузившись в какие-то свои расчеты.
Закипала ярость. «Да знает ли он, в конце концов, обо мне? Вот возьму да все ему открою…» Но давний животный страх перед бастардом перевешивал все.
Во время разводов и учений она украдкой за ним наблюдала. Отмечала: необузданности прежней в нем нет, зато появилась уверенность, надменность… Не влиянье ли это царственной Аолы?
И среди боевых упражнений, вспотев до изнеможения, она вдруг испытывала невыносимый укол тоски. Уходила за оружейный склад и там, надвинув на нос козырек шлема, скрежетала зубами.
Катились дни, одинаковые, как стершиеся монеты. Молодежь развлекалась, пожилые роптали. Ворчал даже близнец Райнер:
— В Самуре сейчас самая страда — виноград давят, ульи окуривают, а у нас все Датчанка да Язычник! И зачем он тогда, этот лен, если хозяйничать в нем не дают?
— У других, — вторил ему Симон, — вассалы только два раза в год съезжаются. Если уж война!
У них нашелся единомышленник, барон из Мельдума, сорокалетний нелюдимый вассал, затесавшийся среди молодежи в надежде выслужить у Эда титул вице-графа. Он поддакивал:
— Что мне этот Париж? У меня в Мельдуме все то же, что и здесь, — свои ткачи, свои оружейники…
Близнецы выпросили у Эда отпуск, съездили в Самур и вернулись с корзинами спелых яблок. Всех угощали, а сами были радостно возбуждены и шептались с бароном. Однако у них были какие-то ожоги и ссадины, которые они почему-то от Эда скрывали.
Раз, блуждая без цели вокруг заколоченной части дворца, Азарика спросила привратника:
— А там что?
Привратник, со странным римским именем Сиагрий, отставил метлу, сладко зевнул и оценивающе посмотрел щелочками глаз.
— А ты, случаем, полденария мне не найдешь?
Получив мзду, оживился, снял со стены кольцо зеленых от старости ключей и, топая по-медвежьи, повел ее под гулкие своды анфилад. Огромные цветные стекла (- не стекла, а окна: их не делали из целых стекол в Римской империи, а составляли из частей. Стекла были зеленые и в пузырьках. И то - только в храмах и дворцах. – germiones_muzh.) в свинцовых переплетах заросли пылью и паутиной. В высоченных палатах даже в полдень стоял сумрак, словно в мраморном лесу. Азарика на каждом шагу допытывалась: а это что за мозаичная картина, а почему здесь изображен орел с двумя головами, а кто почивал под этим парчовым балдахином?
— Не знаю… — равнодушно отвечал Сиагрий, скобля пятерней заросший подбородок. — Да и что они тебе? Ты бы, паренек, пожаловал мне лучше еще четверть денария.
Получив сразу две серебряные монеты, он оставил Азарике все кольцо с ключами, а сам скорым шагом удалился в таверну.
И Азарика без помехи блуждала по термам, где на каменном дне бассейнов остались лишь ржавые потеки. «В струи холодной воды окунитесь из бани горячей, чтоб разогретую в ней кожу свою остудить…» Это выложено мозаикой над аркой терм, и Азарика хорошо помнит, что это из поэмы Сидония Аполлинария. (- Сидоний жил в V веке и классиком стал уж после падения Римской империи – для жителей ее исчезающих «островков». Он был христианин, епископ. – germiones_muzh.) Но тут она наткнулась на нечто лучшее. Омовение не для телес, а для души — библиотека!
Здесь были сокровища, о которых не мог мечтать смиренный Фортунат. Азарика не поленилась вернуться в подъезд за ведром и тряпкой, потому что некоторые свитки крошились от старости и, не размочив их, приступить к чтению было невозможно. Вот и блистательнейший Боэций — «Утешение философией»! Азарика раскрыла том и погрузилась в чтение.
Очнулась от близких уже шагов. Кто-то шаркал, мелко семеня и ругая бездельника Сиагрия за то, что распахнул все двери. Азарика колебалась, скрыться ей или нет, как в библиотеку вошел сам Гоццелин, архиепископ Парижский. Двое отроков — светлый, мечтательный, и черный, мрачный, — вели его под руки, а он на ходу жевал неизменные сласти.
Пришлось подойти к ручке, представиться.
— Ученик каноника Фортуната? — переспросил Гоццелин. — Как же, наслышан о его учености. Правда, говорят, он вольномыслию привержен… То-то я смотрю: кто бы мог здесь над книгами корпеть? Мои-то греховодники — я их из милости принял после кончины Гугона, их хозяина, — им бы только за девочками бегать!
Архиепископ растопырил щеки в беззубой улыбке и потрепал за вихры сначала светлого серафима, потом черного.
Словоохотливый прелат, найдя в Азарике внимательного слушателя, рассказал, что библиотека эта еще от римских времен. У франков ведь нет обычая составлять библиотеки. Даже в лаонском дворце, где покои величиной с добрые соборы, не найдешь и сотни книг. Что же касается дворца в Париже, им триста лет назад владели римляне. Сиагрий, привратник как раз потомок этой фамилии, за что принцесса его и держит, несмотря на его беспробудную лень. Сама же Аделаида обитает в верхних покоях, а сюда все проходы она велела перекрыть, потому что страсть как боится привидений.
— А ты, сын мой, — спросил он, — не боишься привидений?
«Я сама привидение», — чуть было не сказала Азарика. Спохватясь, трижды перекрестилась, и прелату понравилось благочестие юного палатина. Он отдал ей собственный ключ:
— Читай, сын мой, на здоровье. Как сказал мудрец — оттачивай напильник знания, чтобы снимать с уст ржавчину немоты. Подбирай мне что-нибудь из рецептов древней кухни. (- Марк Габий Апиций «О поваренном искусстве» - как раз для тебя, твое преосвященство. – germiones_muzh.) А что попадется языческое, безбожное, богохульное — отбрасывай в угол, мы с тобою вместе сожжем во славу господню!
С тех пор Азарика без помехи наслаждалась уединением и книгами. «Ты же, коль хочешь быть озаренным истины светом, — читала она Боэция, упиваясь звучностью слога, — и не сбиваться с верной дороги, брось все услады, брось всякий страх ты и без надежды будь беспечален!» Однажды стало душно в приближении запоздалой сентябрьской грозы. Азарика решила отворить одно из слуховых окошек под потолком. Подтащила лесенку и влезла. Оказалось, окошко выходит в тот палисадник, где как-то ночью они распевали в честь прекрасной Аолы.
Но удивительней всего, что Аола как раз была там! За пышным розовым кустом, который уж трепал предгрозовой ветер, она стояла лицом к лицу с Робертом. Оба молчали, опустив бледные лица, и руки их лежали рядом, на самом крупном цветке розы. Неподвижно, как две статуи, они стояли так, пока крупные капли дождя не покатились по их щекам, будто слезы. «Аола!» — позвали из арки верхнего балкона, и та, быстро оглянувшись, коснулась губами рта Роберта и взбежала на крыльцо.
Как же так? А в Городе шли приготовления к роскошнейшей свадьбе!
Вечером Азарика пыталась вызвать на откровенность Роберта, но теперь это сделать было нелегко. Он замкнулся, стал раздражительным, ударил оруженосца, чего с ним прежде не бывало. Только в глазах пылал какой-то внутренний пожар.
И вдруг Азарике смертельно стало жаль Эда. Этот любящий братец и прелестная невеста просто обманывают его! Он не знает ни дня, ни ночи — ремонтирует городские укрепления, муштрует войско, запасает провиант, то куда-то скачет, то с кем-то воюет, бранится, судит, учит, строит, устает до бесконечности, а этим — все песни, да розы, да поцелуи!
К утру созрело решение — открыть все Эду. Боэций пишет: самая мерзкая правда лучше самой утонченной лжи. Граф, конечно, не причинит зла возлюбленному Робертину, зато трисскую гадюку отошлет с позором. Однако Эд горяч и может сразу не поверить, вскроется и про клетку… Ну и пусть!
В Зале караулов подступиться к графу было невозможно, и Азарика подстерегла его, когда он явился к матери во дворец. Прислуга нигде не задержала графского палатина, и Азарика забрела в портик зимнего сада, где вдруг услышала их разговор.
— Канцлер Фульк нам пишет, — скрипела старуха, — что, по всем сведениям, это ваши люди напали на клетку с ведьмой…
Сердце Азарики съежилось, как орешек.
— Канцлеру Фульку, — ответил граф, расхаживая между пальм и рододендронов, — нечем больше заниматься, кроме клеток и ведьм. А я с часу на час жду нового нашествия Сигурда… Ваш преподобный враль, — повысил голос Эд, — хочет поссорить меня с моими людьми? Я не желаю больше слушать ни про какую ведьму!
Теперь благодарность разлилась в душе Азарики горячей волной.
— Лучше объясните, — перешел в наступление Эд, — каким образом граф Каталаунский строит замок в вашем Квизском лесу? Какой-то Барсучий Горб, черт побери!
— Это моя земля, — еле слышно сказала старуха.
— Это в первую очередь графства Парижского земля!
— Но мы ему разрешили…
— Кто это «мы»?
— Каролинги.
Некоторое время Эд вышагивал молча, задевая плотные листья диковинных растений. Затем остановился перед матерью:
— В первый раз, светлейшая, у нас идет столь открытый разговор, вы сами его захотели. Так потрудитесь же мне заодно растолковать: вы ли это писали покойному канцлеру Гугону, чтобы мне не давать парижского лена?
— Я объясню… — лепетала принцесса. — Все откровенно… Подложите-ка мне вон ту подушку.
Из-за малахитовой колонны портика Азарика хорошо видела, как старуха устраивается на диване, как жует что-то бескровными губами.
— Благодарю… Теперь слушайте меня, граф Парижский. Беда в том, что вы не Каролинг.
— Как, разве я не ваш сын?
— М-м, ваше рождение на веки вечные вписано в книги (храма. – germiones_muzh.) святого Эриберта, у которого вы крещены. Я не о том. Боюсь, однако, что вы хоть и этакий удалец, а меня не поймете…
— Постараюсь.
— Каролинги, милый мой, — это даже не происхождение по крови, это скорее стиль жизни… Это… как бы лучше объяснить… умение все делать во благовремении, по чину, в порядке, уготованном достойными людьми. Наш племянник, Карл Третий, прозванный Толстым, — уж на что его ославили никчемным, а поглядите, как он возглавляет пир или восходит на трон в собрании прелатов! Одна осанка стоит двухсот лет непрерывного царствования предков! Или даже бедняга Карл, дурачок… Он будет царствовать, ибо он наш.
— И граф Каталаунский, Кривой Локоть, предавший в свое время вашего мужа, а моего отца, — значит, он тоже ваш?
— Он по фамилии Вельф, но неважно — Каролинг, Арнульфинг или Веттин, лишь бы был в числе столпов династии.
— А то, что я строю крепости, обучаю войска, приготовляю запасы, — разве это не укрепляет государство, а значит, династию?
— Это укрепляет вас…
— Ну и что же? Не пойму!
— Вы для династии опасны.
— Ах, вот оно что! — Эд возник над принцессой во весь свой яростный рост, так что Азарике стало страшно, как бы он старуху не придушил. — Матушка, послушайте мою здравую речь! Фульк и все его проходимцы морочат голову вам, бедной. Людишки эти просто сереют от зависти, видя, что я сильнее, что я способнее, что я удачливей любого из них, мозгляков. Что, наконец, все будет моим, когда я захочу!
— И престол?
— И престол.
— Бог от вас отвернулся! — прошептала старуха, выпивая воды.
— И хоть вы, Каролинги, восстанете на меня, — голос Эда наливался непреклонностью, — Барсучий Горб каталаунцев будет разрушен!
Он отбросил ногой какие-то попавшиеся ему пуфики и вышел из колоннады. Там Азарика, позабыв обо всем, сидела и горевала: «Господи милостивый, как же он одинок!» Граф схватил ее за воротник:
— Ты подслушивал?
У нее еле хватило сил на то, чтобы оправдать свое появление. На этот случай у нее был заготовлен свиток, накануне найденный ею, с интересной старинной картой.
— Вот Индия, — стала показывать она. — Видишь, тут нарисованы слоны с длинными такими носами. А это волшебный остров Тапробана (- Цейлон. – germiones_muzh.), где младенцы растут, как плоды на деревьях.
Но желтый, обожженный дымом костров ноготь Эда нетерпеливо ездил по материкам, отыскивая какую-то одну, важную для него точку.
— Нет, ты мне Барсучий Горб покажи. Барсучий Горб мне нужен!

6
Всадники двигались меж стволов, обросших бородами мха, обшаривали кусты. Звякало оружие, лошади мотали головами, чуя дым, стлавшийся по земле.
— Сказал ты брату о себе и Аоле? — напрямик спросила Роберта Азарика. (Тот молчал, играя набором уздечки.) — Говорил? Отвечай!..

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ