February 8th, 2018

греческая колыбельная с утра

https://www.youtube.com/watch?v=Dpt9gi6cUrE
колыбельная настоящая. Мультик красивый - а слова на самом деле очпростые: "Засыпай, мой мальчик хороший, тише-тише, спи крепко, мама рядом..."
- Именно такие, как надо.
Нави, нави кало му мураки
Желаю вам счастья!

богатый дом: рабы и "хойники" (древ.Греция)

богатство дома у древгреков определялось количеством обслуживающих его хозяйство рабов и рабынь. Дневным пайком раба был хойник зерна = 1,094 литра (отвешивался меркой), рабыни - полхойника. Если хозяева и с управителем день-деньской сыпали хойники своим рабам - которые были заняты и ели в разное время суток - то считались богачами.

провансальцы и их супруги (южнофранцусские дрязги конца XVI - начала XVII вв.)

cоветники (- муниципальные чиновники. – germiones_muzh.) этого края по большей части дворяне (- младшие дети: старшие получали в наследство поместья. – germiones_muzh.). Обычно до вступления в должность они успевают совершить два или три путешествия на гребных судах и подраться на дуэли. Находятся среди них и такие, у которых сутана держится всего лишь на одной пуговице, и такие, которые не перестают биться на шпагах — даром что они сенаторы. Они презирают всех остальных людей на земле, а друг с другом иной раз обращаются весьма странным образом, как вы сейчас это увидите, прочитав о ссоре, случившейся между двумя советниками из-за павлина.
В Эксе у одного советника парламента был павлин, которого он держал на довольно большом дворе, усаженном деревьями; у другого советника, его соседа, был сад, самый чистый в городе. Сад и двор соприкасались, так что павлин частенько залетал в этот сад, и поскольку эта птица скребет землю, она всегда что-нибудь в саду портила. Хозяину сада это надоело; но вместо того чтобы поговорить с соседом учтиво и предложить ему вырвать у павлина несколько самых больших перьев, чтобы помешать ему перелетать через ограду, владелец сада велел передать своему соседу через секретаря, что, ежели тот не воспрепятствует птице залетать в его сад, он убьет павлина в первый же раз, как его обнаружит. Секретарь застал лишь одного из братьев Советника и передал ему поручение, но не в столь резких выражениях. Брат, совсем еще юноша, обещал, что перескажет все Советнику, но, как видно, об этом забыл. Назавтра владелец сада убивает павлина, не осведомившись даже у секретаря, выполнил ли тот его поручение. Он держался гордо и смотрел на своего соседа свысока, считая себя более знатным, более богатым и потому еще, что недавно женился на дочери маркиза д'Ирвиля из Дофине. Он убивает павлина из пистолета и посылает птицу с лакеем к своему собрату, который в то время ушел во Дворец Правосудия; сам он отправляется туда же, а из Дворца в загородный дом, откуда возвращается только вечером. Первый Советник находит своего павлина мертвым на кухне. Он приходит в ярость: собирает своих друзей, которые — их человек пятьдесят, — хорошенько обсудив все происшедшее, взламывают заднюю дверь в саду обидчика и с помощью всех железных предметов, которые оказываются у них под рукою, учиняют в саду полный разгром. Хозяйка дома пытается их уговорить; но, вместо того чтобы отнестись к ней с подобающим почтением, они нагло грубят. Муж, вернувшись в тот же вечер, созывает своих приятелей: обе партии умножаются в числе, в городе вот-вот разгорится настоящая баталия. Тем временем происходит двадцать вызовов на дуэли между молодыми представителями обеих партий; и вот, вместо одной ссоры, их вспыхивает целая сотня. Граф д'Алэ, губернатор провинции, оказался в довольно затруднительном положении. Маркиз д'Ирвиль, узнав об этом скандале, пускается в путь в сопровождении такого множества дворян Дофине, что губернатор вынужден выставить охрану у всех переправ через Дюранс, дабы воспрепятствовать его прибытию. В конце концов г-н д'Ирвиль прибывает один, и, когда спор уже почти улажен, граф д'Алэ, знающий, что это человек весьма рассудительный, просит Маркиза изложить письменно те требования, которые, по его мнению, могли бы возместить убытки, причиненные его дочери, приписав к этому то, что сам сочтет нужным: он, Граф, всецело полагается на него. Маркиз д'Ирвиль так хорошо разобрался во всех подробностях ссоры и во всех сопутствующих обстоятельствах и предъявил столь разумные требования, что граф д'Алэ не изменил ни одного слова во всем, что тот написал, и сказал ему: «Сударь, вы требуете меньше, нежели я готов был вам отдать».

Этот павлин напомнил мне трех гусят, из-за которых все беарнские (- гасконцы. – germiones_muzh.) дворяне чуть было не перегрызли друг другу горло. Некий дворянин, желая угостить г-на де Граммона, заказал в деревне у одного из соседей трех гусят, которых откармливал крестьянин; в этом краю мелкой птицы не едят, и еще недавно там даже и теленка не забивали — на том основании, что со временем он становится быком (- такая логика в ходу была в бедных краях. – germiones_muzh.). Владелец деревни заявил, что гусят он бережет для себя; он, правда, их не забрал, но запретил крестьянину отдавать тому дворянину. Тот забирает их насильно — и вот вся знать уже в седле. Г-н де Граммон с превеликим трудом положил конец раздору.

Один марселец, имени которого я так и не узнал, был захвачен на море турецким пиратом и помещен вместе с другими пленниками, среди коих находилась миловидная девушка итальянка; он влюбился в нее, а она полюбила его. Эта девушка была отдана Султанше, которой она сказала, что марселец — ее муж. Принимая сие во внимание — девушка весьма понравилась своей госпоже, — марсельца определяют в сераль (- гарем. В самый гарем устроиться он не мог – потомучто туда кроме хозяина и женщин могли входить только евнухи. В наружной обслуге был, должнобыть. – germiones_muzh.) слугою Султана; обоих заставляют отречься от христианства. Капуцины (- монахи этого ордена работали в старанах ислама чем-то вроде организации «красного креста», оказывая помощь христианам и вели миссионерскую деятельность. – germiones_muzh.) разрешили им это с некоторыми смехотворными оговорками. Итальянка становится богатой и предлагает мужу бежать, забрав сокровища и детей (ибо их успело родиться несколько). Супруги бегут, но в одно прекрасное утро, еще на магометанской земле, муж внезапно исчезает один, захватив с собою все деньги и оставив жене только детей. Она возвращается обратно в Константинополь, рассказывает Султанше, что муж ее обманул и что, разгадав его замысел убежать к себе на родину, она отказалась следовать за ним и возвратилась с детьми, но этот вероломный человек обобрал ее. Султанша и на сей раз облагодетельствовала ее; а через несколько лет Итальянка, воспользовавшись тем, что ей доверяют, бежала в Марсель с имуществом и детьми. Муж отказывается ее признавать; но в конце концов, видя, что все кругом клеймят его неблагодарным, он вынужден ее признать и вступить с нею в законный брак.

Провансальцы — завзятые рифмачи. Желая кому-либо отомстить, они сочиняют песенки (- сатирические. - germiones_muzh.). На г-на д'Эпернона они написали ужасные куплеты (- герцог д’Эпернон в годы царствования короля Генриха IV был губернатором Прованса. Прославился как лихоимец и взяточник. – Это тот самый последний миньон короля Генриха III, который остался в живых после знаменитой шестерной дуэли. – germiones_muzh.). Люди Герцога побуждали его наказать виновников. «Эх, господа, — отвечал он, — да пускай себе поют, сколько им влезет».

Что до провансальских дам, то, помимо злоречия, привычного для небольших городков, у них заведено выкладывать все начистоту во время карнавала, так что почти всегда там без ссор не обходится; они весьма надменны, и вот тому отличный пример.

Барон д'Альмань выдал одну из своих дочерей за г-на де Жук. Г-н де Жук и архиепископ Экский оба претендуют на право почетного владения неким сельским приходом. Однажды во время одного богослужения, на которое должен был прибыть и Архиепископ, г-жа Жук, желая сидеть на почетном месте, приказывает убрать стул, приготовленный для Архиепископа, ставит свой и усаживается. Приезжает Архиепископ и находит место занятым. Нашей даме этого кажется мало, она вдобавок оспаривает право на место и, говорят, даже замахивается на прелата. Это была невысокая женщина, довольно хорошенькая и чертовски надменная. Мне бы хотелось, чтобы архиепископ Экский стал бы в ту пору уже кардиналом де Сент-Сесиль, дабы посмотреть, что стали бы делать эти две умные головы.

ТАЛЛЕМАН ДЕ РЕО (1619—1692). ЗАНИМАТЕЛЬНЫЕ ИСТОРИИ

буль-буль-буль-бутылка мушкетерского вина

современные исследователи справедливо обращают внимание на детали повествования в исторических романах всеминами сдетства любимого Александра Дюма-пер. - Да, действительно! Не везде и не во всем этот до сихпор властитель дум достоверен.
Изящный и непринужденный стиль фехтования, якобы гарантировавший победу в схватках д'Артаньяну и Шико - на самом деле характерен для "малой" легкой "камзольной" шпаги, вошедшей в обиход к концу XVII в. когда утвердилась во Франции абсолютная королевская власть сократившая феодальный беспредел: а до того бились на тяжелом оружии (даже рапира весила кило, а военная шпага - полтора и больше). Граф Монте-Кристо действительно не мог найти в сундуках с кладом кардинала Спада, зарытого при папе Александре VI, жемчужин: за триста лет они рассыпаются в прах...
... И мушкетеры короля Людовика XIII - Атос, Портос, Арамис и присоединившийся к ним д'Артаньян без всяких оснований "пили" в кабаках бургундское и анжуйское вина из стеклянных бутылок, и "заказывали" все это оптом. Стеклянные бутылки появились еще в древнем Египте, и вплоть до XVII века употреблялись - но как графины. В настольном режиме. - Они просто были очень хрупкими. Пока в Англии не начали обжиг на каменном угле вместо древесного - что дало прочное темное стекло; и пока Джон Кольнет не запатентовал в 1661 первую винную бутылку, пригодную для длительных транспортировок... А до того вина перевозили и хранили только в бочках и бурдюках, а разливали из кувшина.
Александр Дюма нетакуж мало знал о прошлом: читал хроники летописцев и мемуары современников событий, которые описывал. Тем неменее, эти источники грешат невниманием к бытовым деталям, которых нехватало романисту. - Он их додумывал сам. И часто ошибался.
- Мы, как говорится, любим его не за это:)

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). XIV серия

утром Азарику разбудил удар клюки.
— Вставай, оборотень, Озрик-Азарика, вставай, разгаданный хитрец! Бери-ка подойник, да не смей мне коров портить. Видела черепа на ограде? Там как раз кол пустует — для тебя.
Рассвет еле брезжил в запотевшем окошке, холодный очаг казался головой великана, разинувшего пасть. Руки и ноги одеревенели, затылок стиснула боль. Вчерашнее с трудом припоминалось.
Вчера ведьма спросила Винифрида:
— Это и есть твоя знаменитая Азарика? Долго же я ее ждала.
Она схватила ее за подбородок, всматривалась пронзительно и неприятно, затем, как бы в чем-то разочаровавшись, оттолкнула. Приказала Винифриду вычистить дорожную метлу, на которой, по ее словам, она три дня летала в Рим и обратно (- к папе римскому, что ли? – Нет: скорее на шопинг:). – germiones_muzh.). Винифрид с благоговением исполнил приказание, как ребенок, который холит своего деревянного коняшку на палочке. Совы, очевидно любимицы, так и летали вокруг хозяйки, а коты терлись о ее скрюченные ноги.
— Ужинать? — скосоротилась старуха. — Я сыта, вдоволь полакомилась человечинкой. В Аврелиане мне попался взяточник-канцелярист, но костлявый, словно лещ. Уж я плевалась-плевалась! Зато в Суассоне был жирненький аббат, ветчинка у него слоеная — мясцо и сальце, мясцо и сальце…
Винифрид, выронив щетку, стоял с разинутым ртом. Азарике тоже на какое-то время стало не по себе. Впрочем, она чувствовала, что все эти рассказы о человекоядении выдумка. И правда, старуха, вдоволь насмеявшись и показывая при этом свой единственный ржавый зуб, принялась за кроличий паштет, овсяную кашу, бычью печенку и все это, запивая сидром, уничтожила.
— Ну как, — развалилась она, икая, — отпустим, что ли, Винифрида?
Тот просветлел и поклонился ей в ноги.
— Да и как же тебя не отпустить? Там тебя ждет молодая жена.
Азарика вздрогнула, а Винифрид опешил.
— Какая жена, госпожа Лалиевра? У меня никакой жены…
— Хо-хо, уж я-то знаю, на то я и волшебница! А ты что же, рассчитывал на эту твою Азарику? Как бы не так, у меня на нее другие виды. А ты ступай, там тебя уже ждет черноногая, как ты сам.
Винифрид кланялся и бормотал благодарности. Старуха обернулась к скелету:
— А ну-ка, сеньор Мортуус, ваша светлость, права ли я?
Скелет вздрогнул и медленно поднял правую кисть, покивав желтым черепом. Азарика чувствовала, как ледяной пот стекает по ее спине. Оглянулась на Винифрида, тот был белее полотна. «Права, пра-ва!» — произнес скелет утробным голосом, клацая челюстью.
Азарика ощутила на себе блестящий, пронизывающий до нутра взгляд Заячьей Губы. Старуха вроде что-то и говорила, но она уже не могла различать слов, впадая в тяжкое забытье…
И вот теперь она поднялась, еле разгибая суставы, оглядываясь.
— Дружка своего ищешь? — ехидничала старуха. — Покинул тебя твой Винифрид. Да и зачем ты ему? Я и конька твоего отдала ему, гнедого. Теперь тебе не бывать уж мужчиной, об этом я позабочусь.
И распростерлась над ней, как огромная сова, раскрылатилась — сверлила остриями железных зрачков.
— Не сметь бунтовать, не сметь бунтовать! Там свободный есть колышек у ворот, там свободный есть колышек у ворот…
Так потянулась зима, день за днем, день за днем. От рассвета до глубокой полуночи Азарика гнула спину на хозяйство старухи, которое было немалым — у какого-нибудь вавассора с ним еле бы справлялся десяток рабов. Обезводилось, отупело, изныло сердце, огрубели руки — едва ли теперь когда-нибудь доведется выводить ими затейливый минускул!
Заячья Губа — или госпожа Лалиевра, как теперь надлежало ее именовать, — здесь ничуть не напоминала ту шутиху и побирушку, какой она была в Самуре. Вечно она брюзжала, вечно была недовольна, вечно стращала Азарику. И коты ее царапались, лицемерно мурлыкая, совы норовили Азарику клюнуть, скелет поглядывал свысока. Зато собака Эда подружилась с ней. Даже спали они вместе, на одной блошиной дерюжке. Заячья Губа иногда окликала собаку:
— Майда, тю-тю-тю! Скоро ли пришлет за тобой хозяин? Не жди, он тебя забыл, как любой, кого несет на крыльях успех, забывает друзей скудной юности, ха-ха! А уж какой баловень войны этот Эд, подобного нет во всей державе франков! И он меня в Самуре красавицей назвал перед всем народом.
Однажды, изучив зарубки на ручке своей метлы — это был ее бесовский календарь, — она объявила, что время гадать.
Бормоча заклинания, взяла один из горшков с рогатыми мордочками. Из очага поддела совком кучу углей, переливающихся как рубины, всыпала в горшок, перемешала с розовым маслом. Поднялся столб дыма, сине-розового, лилово-голубого, упоительно было им дышать! Совы планировали в дыму, вскрикивали не по-птичьи. Старуха ударяла в бубен.
Отец сатана, отец сатана,
Вот тебе розы, розы тебе на!
Вот тебе зелье, зелье мое,
Яви на мгновенье величье свое!

Она бесновалась, забыв о своих недугах, кричала непонятное. Вдруг обернулась к Азарике, сверкнув глазищами:
— Гляди, гляди в огонь! Видишь — Эд и на нем корона? Быть ему королем! Быть ему королем!
И вдруг оборвала танец, горшок залила, а Азарике погрозила:
— Я все знаю, о ком ты думаешь, тихоня-оборотень. Не по себе дерево рубишь!
Старухины слова Азарику не тронули. Ей как-то стал безразличен и Эд, и все его страсти. На прошлой неделе, убирая горницу, она наткнулась на какие-то рычаги под полом. Оказалось — это целое устройство, приводившее в ход сухие кости сеньора Мортууса. Остальное было понятно само собой. Чревовещать за скелет или за котов мог бы и отец, только он никогда не пользовался этим для обмана простодушных Винифридов.
Разгадались и черепа на заборе. Как только ударил первый мороз, их глаза погасли. Азарика воспользовалась очередной отлучкой старухи, чтобы полезть туда. Черепа оказались набитыми самой обыкновенной гнилушкой из болота, которая, как известно, не светится зимой!
На крещенье старуха пристала: летим на шабаш к стригам! Азарика отказалась, старуха вышла из себя.
— Зря, что ли, я тебя кормлю? — Бешенство дрожало в ее выцветших зрачках. — Я стара, я слаба, кто-то должен меня заменить?
Но Азарика выдержала шквал ругани, и ведьма отстала. Раскупорила каменный флакончик.
— Намажь-ка меня! Учись, глупая, учись! Будешь повелевать людьми.
Пока Азарика втирала в ее морщинистую кожу снадобье, она горестно разглядывала себя, качая головой:
— Жизнь прошла, ах, пролетела, как в пропасть! А какие герои меня любили! Старый Морольф, который строил этот терем, таинственный Мерлин, Одвин из бретонской земли! Что у меня заячья губа, так это в те годы только прибавляло мне прелести…
Затем старуха выгнала ее на мороз. С неразлучной Майдой они отсиделись в сарае, слушая, как утробно вздыхают коровы, а за бревенчатой стеной неистовствует ведьма. «Уж не отца ли она моего поминала, Одвина?» — размышляла Азарика. Луна взошла над снегами высоко, где ни полеты стриг, ни козни колдунов не нарушают вечной чистоты.
Утром, прежде чем затопить очаг, Азарика, убедившись, что Заячья Губа лежит без сил, взобралась на крышу и выдернула из трубы затычку, которую специально вставила туда вчера. Так и есть, затычка и с места не сдвинута. Значит, и здесь обман.
Но зато по земле госпожа Лалиевра действительно перемещалась с большой быстротой на полудиких, неоседланных конях. Везде все узнавала сама или через своих уродцев. Возвращаясь, обо всем говорила, особенно об Эде, его удальстве и выходках. «Скоро жизнь наша перевернется колесом!» — загадочно вещала старуха.
Однажды, когда уже по-весеннему запахли снега и на кустах проклюнулись почки, раздался рог вестника за частоколом. Заячья Губа торжествующе обратилась к Азарике — видала, мол?
— Их светлейшество императрица просят меня — покорнейше просят! — пожаловать для решения государственных дел.
Заячья Губа объявила посланцам Рикарды, что в присланных той золоченых носилках поедет главный чародей сеньор Мортуус. Азарика чуть не прыснула, наблюдая остолбеневших придворных, когда вместе с Заячьей Губой она почтительно усаживала скелет на подушки. Сама же госпожа Лалиевра заявила, что обгонит всех на метле.
Перед отправлением она отвела Азарику в сторонку:
— Не смей, дура, бежать. В твоем балахоне, чумазую тебя первый встречный примет за скотницу, удравшую от сеньора! — И добавила просительно, даже нежно: — И, кроме того, ты должна же мне помочь! Дочь такого мастера неужели не знает тайн мастерства?
«Придет час, убегу!» — твердила Азарика, взгромождаясь на воз с флаконами, шестигранниками, сосудами, клетками для сов и котов. К ней вспрыгнула Майда, и обоз заколыхался на лесных ухабах.
На седьмой день пути с горы им открылась в лучах восходящего солнца словно бы чешуя, переливавшаяся вдали. Там, на пологом склоне, расстилался Лаон, императорская столица, — море крыш, башенок, теремов, колоколен, куполов, шпилей. А над этим над всем — кубы и конусы дворца Каролингов.

6
— Человек, пресветлейшая моя государыня, есть высшее творение божье. Все элементы мироздания вложил творец в Адама, и теперь у каждого из его потомков утрата хоть одной из частиц ведет к смерти, к потере земной нашей оболочки. В этом-то и сокрыта разгадка бессмертия, то есть молодости вечной!
Императрица Рикарда в утреннем туалете, с закрученными кудряшками оперлась о спинку кресла колдуньи, с любопытством следя за ее манипуляциями. Достойнейшая госпожа Лалиевра, засучив широкие рукава только что пожалованного ей роскошного платья лунного цвета, хлопотала над очагом, помешивая в тигле.
— Итак, чтобы остановить или предотвратить старение, нужно вводить в организм именно тот элемент, который выпал из общей гармонии. Так, например, чего не хватает торговцу? Как известно, мужества, смелости. Значит, введем ему Марс — железо (- каждой планете в учении алхимиков соответствует металл. – germiones_muzh.)… Наоборот, чего недостает воину? Согласитесь, что умения изворачиваться, хитрить. Дадим ему Меркурий, живое серебро, ртуть. Сатурн — сурьму — дадим властителю…
— Сатурн не сурьма, — заметила Азарика из-за очага, где она лениво раскачивала мехи. — Сатурн — это свинец.
— Она меня учит! — рассердилась Заячья Губа. — Впрочем, увы, Сатурн — это действительно свинец!
Зачерпнула пробу длинной ложечкой и поднесла Рикарде посмотреть цвет состава.
— Твои рассуждения очень уж просты, — возразила императрица, возвращая ложечку. — Если б это было именно так, любой мог бы ввести себе недостающее и на земле стало бы тесно от бессмертных.
— О! — вскричала Заячья Губа. — Ты бесконечно права, всемудрейшая! Но, во-первых, на бренной нашей земле есть множество борцов с бессмертием — кровожадные полководцы, свирепые палачи, полунощные убийцы, шарлатаны-лекари, наконец! А во-вторых, по неизреченной предусмотрительности божией, благодать вечной молодости, равно как и другие клады черной магии, ведома лишь избранным…
— И тебе?
— И мне… — поклонилась Заячья Губа со вздохом, как бы желая сказать: недостойна, мол, но что поделать — храню!
— Послушай, — вдруг спросила Рикарда, обкусывая кончик веера, — если я одного человека приглашаю ко двору, а он не едет, что это может означать?
Заячья Губа помедлила, вскинув нарисованные брови.
— Это может означать, моя сладчайшая, что у него нет должного звания. А он не хочет оказаться с придворными не на равных.
— Эй! — снова вмешалась Азарика, высунувшись из-за мехов. — Не сыпьте больше селитры, взорвет!
— Кыш тебе! — махнула на нее волшебница, но селитру отставила и вдвоем с Рикардой принялась усердно мешать в тигле буковыми тростями.
— А скажи еще, — императрица помахивала обуглившейся тростью, — бывали ли у франков случаи, когда женщине самой удавалось достичь единодержавия?
— О, конечно, блистательная! Вот в этом самом Лаоне лет двести назад королева Брунгильда правила сначала за мужа, потом за сына и, наконец, за внука. И страна была счастлива под скипетром столь справедливым и милостивым…
«И не Брунгильда, а Фредегонда, — хотелось сказать Азарике. — И не счастлива была страна, а тонула в крови и бесправии… Что ж ты, голубушка, сколько тебе ни пересказывай Хронику, ты вечно все перепутаешь!» Ей успели смертельно надоесть и вечный чад, и раскачиванье мехов, и попреки, а главное — беспрестанная болтовня старухи с императрицей.
Заячья Губа во дворце быстро сделалась всем необходимой. Безземельным молодцам пророчила богатых невест. Знатным дамам готовила притирания для румянца. Даже канцлер Гугон, который уже не сходил с одра болезни, призывал ее для каких-то бесед. Каждый вечер в сопровождении императрицыных евнухов, шутов и приживалок госпожа Лалиевра процессией обходила дворец, творя обряды против злого наговора.
— А теперь хочу спросить еще об одном.
— Спрашивай, несравненная, спрашивай, державнейшая!
Но императрица качнула прической в сторону мехов, где трудилась Азарика,
— Эта простушка? — сморщилась волшебница. — Не стоит и принимать во внимание…
— Скажи, есть ли средство… Как бы поточнее выразиться? Есть ли… ну лекарство, что ли… чтобы человек заснул, а на самом деле отошел в вечность…
— В смерти, как и в жизни, волен бог.
— Знаю, знаю, — разгоралась императрица. — А ты все-таки, старая, скажи, есть ли такое средство?
Волшебница молчала, уставясь в кипящий сосуд.
— Пора бы перестать качать, — заметила Азарика, но та не ответила даже ей.
— Я где-то слышала, — понизив голос, продолжала Рикарда, — есть такой состав, «Дар Локусты», он не вызывает подозрений…
— Как бы врач, — сухо ответила Заячья Губа, — не лишился головы, прописывая такие лекарства. (- Локуста работала отравительницей на древримских императоров Нерона и Калигулу. – germiones_muzh.)
Рикарда с треском сломала трость.
— Скорее утопят тебя за твое чернокнижие, чем лишат головы меня, гнусная тварь! Кстати, о чем ты изволила беседовать с этим пройдохой Гугоном? Ведь не о погоде же, не о видах на урожай?
Большая посудина в очаге, жалобно звякнув, лопнула, и зеленый густой, вонючий дым повалил из топки. Старуха и императрица всполошились, замахали веерами, разгоняя вонь.
«Бежать, бежать!» — тосковала Азарика, слыша речи о ядах и казнях. Когда-то, попав из мельничной хибары в убогий дом Гермольда, она приняла его за чертог. Теперь исполинский дворец в тысячу покоев сделался ей душен и ненавистен.
А Рикарда решила к ней подольститься. Сказала Берте:
— Сошьем младшей чародейке платье. Что ж она у нас такая замарашка?
Загоревшись этим, лично обмерила Азарику, советовалась с портными, кроила и наконец все примерила на Берте.
Это было нечто невероятное. Лимонного цвета стола, ушитая в груди так, что подчеркивала фигуру прямыми складками. Сверху накидывался плащ небесного оттенка, обшитый парчовой бахромой и украшенный на плече фибулой — серебряной пряжкой.
Но когда захотели надеть все это на Азарику, случилось удивительное. Девушка яростно сопротивлялась, даже не позволяя снять с себя прежние лохмотья. Императрица, Берта, Заячья Губа втроем возились с ней битый час. Намаялись, накричались; а она, зажмурившись и стиснув зубы, не поддалась ни на волосок. В конце концов в пылу возни Заячья Губа, пытавшаяся стащить с нее грубый и разбитый сапог — все, что осталось от самурской военной одежды, — отлетела и пребольно стукнулась затылком.
— Звереныш! — с досадой воскликнула старуха. — Что у тебя там — копыто, что ты не позволяешь снять даже сапог? И, светлейшая, эта неблагодарная тварь не стоит твоих забот!
Ее оставили в покое, и она забилась за печь, за мехи, просидев там всю ночь в слезах и паутине.
А на заре, выглянув из своего убежища, она замерла от восхищения, увидев развешанное на колышках новое — свое первое в жизни! — платье. В покоях императрицы царила безмятежная тишина, и она поспешила его надеть. Майда, единственная свидетельница ее туалета, ошеломленная блеском и шорохом шелка, прыгала от веселья. Теперь хорошо бы взглянуть на себя самой — но как? Вспомнила — в боковой верхней галерее дворца есть большое черное зеркало из стекла.
Рано утром, когда господа почивают, дворец уже живет кипучей жизнью. Возвращаются дружины охотников — ведь надо же прокормить орду коронованных и некоронованных Каролингов. Телеги скрипят на задних дворах беспрерывно, а вот и секут старосту, доставившего малый оброк, да еще и зажимают ему рот, чтобы не беспокоил спящих господ. Толпы лакеев с метелками и тряпками наводят блеск.
Один лакей, пахнув вином, обнял Азарику: «Экая ты милашка!» Другой крикнул ему поспешно: «Брось! Что ты, не видишь — это одна из государыниных ведьм!» А ведь прежде она шмыгала мимо них десять раз в день, и ей не дарили ни капли внимания. В черном зеркале навстречу шла какая-то девушка в желтом и голубом. Неужели это и есть она, Азарика? Красивая, не красивая, бог весть, с копной непокорных волос, носок туфли кокетливо выставлен из-под оборки.
Вдруг Майда зарычала на какую-то другую собаку. В черной поверхности зеркала за спиной Азарики показался Красавчик Тьерри. Был он забрызган тиной и увешан дичью, разинувшей клювы. Посвистывая, шлепал себя арапником по сапогу.
Азарика отлично помнила Тьерри по Туронскому лесу, но теперь нисколечко его не боялась, как и всю их тогдашнюю шайку. Да и Тьерри теперь утратил свой голодный облик. Его посеченное долгоносое лицо обрело оттенок высокомерия, а чтобы подкрепить свое прозвище, он отпустил фатовские усики. Азарика присела перед ним и изобразила завлекательную улыбку, ожидая, что из этого выйдет.
— Погадай-ка, крошка, — протянул он ей негнущуюся ладонь, всю в мозолях от весел и рукоятей. «Как у Эда! — подумала Азарика. — Но у того мощней».
Стала рассуждать о венерином бугре и линии жизни, но Тьерри ее прервал. Надо узнать, скоро ли он наконец получит бенефиций?
— Скоро, скоро! — заверила Азарика. Он отцепил ей с пояса двух самых жирных куропаток и ушел не оглядываясь. А ей стало обидно — неужели для них для всех она лишь помощница колдуньи?
Зато уже потом, когда она, к удивлению императрицы и Заячьей Губы, стала носить свой новый наряд, она была вознаграждена, да как!
Зачем-то она шла по верхней балюстраде, как вдруг ее грубо оттолкнули: «Прочь с дороги!» Азарика очнулась от своих мыслей. Навстречу ей длинный, нескладный юноша катил палочкой золотой обруч (- серсо. – germiones_muzh.). Здоровенные диаконы бежали по сторонам, охраняя дорогу.
Это был принц Карл, прозванный Дурачком. Увидев Азарику, он остановился. Она различила, как в бессмысленной голубизне его глаз искрится восторг. Няньки тянули принца за рукава:
— Ваше благочестие, пора. Вы же епископ, бьют к вечерне.
Принц отмахнулся от них и подошел к Азарике. Из оттопыренной губы его стекала слюна, и это было очень противно, но все искупало восхищение в его небесных глазах!
Схватив юношу за руки, она в приливе дерзкого веселья закружилась с ним среди квохчущих мамок, и Карл смеялся самозабвенно. А прежде чем его увели, она в ощущении некоего всемогущества погладила принца по редким волосикам, и он глядел на нее снизу, как Майда.
Но нет радости без возмездия. Диаконы будто клешнями впились ей в плечи. Вихляющей походкой приблизился некий клирик. Мутно ее разглядывал в зрительное стекло. Велел диаконам отойти.
— Та-ак. Кто же нас к принцу подсылает, с какой целью? Не желаем отвечать? Тогда, может быть, госпожа младшая ведьма, вы расскажете, кто такой Крокодавл, зачем он недавно появился у вас в покоях и почему велено ему говорить шепотом? А какие сооружения, по указу Лалиевры, мастерят у вас плотники и какие портнихи шьют балахоны?
Каждой клеточкой тела Азарика чувствовала, что это самый страшный человек, который когда-либо встречался ей в жизни. От непонятного ужаса она окаменела. А клирик мотал жилистым пальцем:
— Смотри, прыткая, из шелка да серебра мы тебя переоденем в железо да тряпье!..

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ