February 7th, 2018

о призваниях Ангелов

надо думать, из высшей триады чинов Ангельских - Серафимы распространяют волю Божию вглубь, Херувимы вширь, а Престолы - ввысь. - Макрокосма и микрокосма; хотя микро занимаются преж всего Начала, простоАнгелы и Архангелы...

(на доброту дня)

Джим Керри уступает Facebook русским. - Поиграйтесь! Потом можно и сломать.
Медведев гордится тем, что попал в черный "кремлевский" список США. - А на самом деле гордиться этим надо бы Грефу: внедрился-таки, агент:)
Главные американские фондовые акции (Dow Jones) рекордно обвалились "без всяких видимых причин". - Как писал мне один тамошний честный трудяга, USA еще умеют "лакировать" причины своих провалов. Очень хорошо для нас, что мы причины своих - уже нет: о недостатках России знают все и всё.
Индия станет "родиной" супербактерий, которые сведут на нет всю защиту антибиотиками - и погрузят человечество в каменный век медицины. Никакие купола комфорта не спасут нежизнеспособные организмы изнеженных хипстерков... Выживут вежливые Муромцы, матершинники Микулы Селянинычи и дочки их Василисы Микулишны премудрые но тренированные. Закаляйтесь!
- В этом поможет новый тренд российского рынка труда: гастарбайтерам, как уверяют, все менее интересно будет у нас работать. - А это значит, что вместо них придется работать нам. В таких же условиях:)
Ослабление магнитного поля планеты, несущее нарастающую частоту природных катаклизмов, имеет максимальное значение над Северной и Южной Америками. - И правда, там уже привыкли к постоянным жертвам и разрушеньям от ураганов. - А у нас еще ничего. Это нечестно. Но виноват Путин, конечно...
Резюмэ: все еще смешно. Когда станет грустно - можно будет сказать, что мир уж изменился решительно.
Но желаю вам счастья.

ДЖОВАН ЛЕОНЕ СЕМПРОНИО (1603 - 1646)

ВЫСТАВКА ЧАСОВ

Бог Хронос - змий, вокруг себя обвитый,
чей яд красе убийствен утонченной, -
так для чего же в склянке золоченой
его пригрел, несчастный, на груди ты?
(- часы тогда носили на шее: как медальон. - germiones_muzh.)

Глупец, когда глазеешь на часы ты,
ужель не зришь, тщетою ослепленный,
что каждою секундою сочтенной
сребрит главу и лик твой бороздит он?

О, хищник сей коварен - он, покамест
молился ты на собственное тело,
над ним уж водрузил надгробный камень!

Немногословен вор, идя на дело;
пес бешеный с железными клыками,
не лает Хронос. А кусает смело.

ИЭН БЭНКС

ЛИШНИЙ ПРИДАТОК

Фропом, печальный и подавленный, безответная любовь — как неподъемный камень на его душе, нетерпеливо посмотрел в небо, потом медленно покачал головой и безутешно уставился на цветущий луг, простиравшийся прямо перед ним.
Детеныш пасуна, жевавший траву на равнине вместе с остальным стадом, набросился на одного из своих собратьев. Обычно пастырь наблюдал их игривые драки с интересом, сегодня же он отреагировал тихим предостерегающим скрипом в сторону разгорячившихся зверушек. Кувыркавшиеся детеныши глянули в сторону Фропома, но драться не прекратили. Фропом выбросил в их сторону руку-плеть, хорошенько вытянув игрунов по задницам. Взвизгнув, они мгновенно отпрыгнули друг от друга и побрели, мяукая и тявкая, к своим мамашам на краю стада.
Фропом посмотрел им вслед, а затем, с шорохом, напоминающим вздох, поднял взгляд к ярко-оранжевому небу. Он забыл про пасунов и окрестные луга и вновь задумался о своей любви.
Его возлюбленная, его милая, та, ради которой он с радостью взобрался бы на любой холмик, перешел вброд любое озерцо… Его любовь, его жестокая, холодная, бессердечная, безжалостная любовь.
Он чувствовал себя расщепленным, высохшим изнутри, когда думал о ней. Она казалась столь бесчувственной, столь равнодушной. Как она могла с такой легкостью выбросить его из своих мыслей? Даже если она не любила его, она могла хотя бы гордиться тем, что кто-то так горячо и неослабно любит ее. Неужели он столь непривлекателен? Неужели он так оскорбил ее чувства тем, что боготворит ее? А если и так, отчего она игнорирует его? Если она не желает его внимания, почему не сказать ему об этом?
Но она молчала и вела себя так, словно все, что он сказал, все, что он пытался выразить ей, было просто досадной ошибкой, промахом, который проще было проигнорировать.
Он не мог понять. Думает ли она, что он говорит необдуманно, что он нимало не беспокоится о том, что он говорит, как он это говорит, и когда, и где? Он перестал есть! Он не спал ночами! Он покоричневел и стал вянуть по краям! Пищептицы обустроились в его гнездловушках!
Малыш-пасун ткнулся носом ему в бок. Он схватил пушистого детеныша рукой-плетью, поднял поближе к голове, осмотрел четырьмя передними глазами, брызнул на него раздражином и отшвырнул, хнычущего, в гущу куста.
Куст встряхнулся и рыкнул в ответ. Фропом извинился перед ним, в то время как пасун кое-как выпутался и удрал, почесываясь на бегу.
Фропом с удовольствием попереживал бы в одиночестве, но он должен был следить за стадом пасунов, не позволяя им забредать в кислотники и заросли живоедки, прикрывая от разъедающей слюны пищептиц и не подпуская к неустойчивым камнепотамам.
Все вокруг такое хищное. Неужели даже любовь — не выход из этой жестокости? Фропом встряхнул своей увядающей листвой.
Несомненно, она должна что-то чувствовать. Они были друзьями вот уже несколько смен времен года, они прекрасно ладили друг с другом, их интересовали одни и те же вещи, одни и те же идеи приходили им в голову… Если они были так похожи во всем этом, как мог он испытывать такую отчаянную, неукротимую страсть к ней, а она к нему — нет? Могли ли потаенные корни их душ быть столь различны, когда все прочее казалось столь схожим?
Он должна быть к нему неравнодушна. Глупо было бы думать, что она ничего не чувствует. Она просто не хочет казаться слишком развязной. Ее сдержанность — не более, чем осторожность, понятная, и даже достойная похвалы. Она не хочет связать себя с ним преждевременно… да, дело именно в этом. Она невинна, как нераскрытый бутон, робка, как луноцвет, скромна, как сердце в глубине листвы…
… и чиста как звезда в небе, подумал Фропом. Так же чиста, так же далека. Он вглядывался в новую яркую звезду в небе, пытаясь убедить себя, что Она может ответить ему взаимностью.
Звезда сдвинулась.
Фропом смотрел на нее.
Звезда слегка подмигивала и медленно двигалась по небу, постепенно становясь ярче. Фропом загадал желание: «Стань счастливым предзнаменованием, знаком, что она любит меня!». Может быть, это звезда на счастье. Раньше он не был суеверным, но любовь странно действует на растительные сердца.
Если бы он только мог быть уверен в ней, подумал он, глядя на медленно падающую звезду. Он не был нетерпелив, он с удовольствием подождал бы, если б только знал, что она полюбит его. Его терзала неопределенность, надежды сменяли опасения и опасения — надежды, и это было так мучительно…
Он поглядел на пасунов с почти отеческой привязанностью. Они бродили вокруг него в поисках клочка несъеденной травы, чтобы утолить голод, или куста-сортирника, чтоб справить в него нужду.
Бедные, наивные существа! И однако, в чем-то счастливые — их жизнь проходила в еде и сне, в их низколобых маленьких головках не было места для любовной тоски, а в их мохнатых грудных клетках — для разбитой капиллярной системы.
Ах, как бы он хотел иметь простое, мускульное сердце!
Он вновь взглянул на небо. Вечерние звезды казались холодными и спокойными, как глаза, глядящие на него сверху. Все, кроме падающей звезды, на которую он загадал желание.
Он задумался, мудро ли загадывать желание на такую мимолетность, как падающая звезда… даже если они падает так медленно, как эта.
О, эти беспокойные чувства, прямо как в ростковом возрасте! Саженцевая доверчивость и нервозность! Черенковое смущение и неуверенность!
Звезда все падала. Она становилась все ярче и ярче в вечернем небе, медленно опускаясь и меняя цвет, вначале она была солнечно-белой, потом лунно-желтой, потом небесно-оранжевой, потом закатно-красной. Теперь Фропом слышал исходящий от нее звук, глухой рев, подобный тому, что производит сильный ветер, тревожащий вспыльчивые верхушки деревьев. Падающая красная звезда была уже не просто светящейся точкой, она обрела форму и была похожа на большой стручок с семенами.
Вдруг Фропом подумал, что это и вправду может быть знаком. В конце концов, что бы это ни было, оно прилетело со звезд, а звезды — это не что иное, как семена Предков, заброшенные так далеко, что они покинули Землю и укоренились в небесных сферах холодного огня, всевидящие и всезнающие. Возможно, старые сказки не врали, и боги явились, дабы сообщить ему нечто важное. Его пробрала возбужденная дрожь, ветки слегка затряслись, а листва покрылась капельками влаги.
Стручок подлетел ближе. Он нырнул, потом, казалось, завис в темно-оранжевом небе. Цвет стручка становился все более темным и Фропом понял, что он раскален; он мог почувствовать исходящий от стручка жар с расстояния в полдюжины его вытянутых плетей.
Вблизи стручок представлял из себя эллипсоид, размером чуть меньше Фропома. Сверкающие корни в его нижней части изогнулись, стручок проскользил по воздуху и, казалось, после недолгого размышления, приземлился на лугу, не дальше пары плетей от него.
Фропом был полностью захвачен зрелищем. Он не осмеливался двигаться. Это может быть очень важно. Это может быть знак.
Все вокруг застыли: он сам, ворчание кустов, шепот травы, даже пасуны казались озадаченными.
Стручок вздрогнул. Часть его оболочки провалилась внутрь, открыв отверстие в гладкой поверхности.
И нечто вылезло из него наружу.
Оно было маленькое и серебристое, и передвигалось на чем-то, что могло быть парой задних ног — или чересчур развившихся корней. Оно подошло к одному из пасунов и принялось издавать звуки в его сторону. Пасун был так удивлен, что упал на землю и лежал, помаргивая, глядя на странное серебристое существо. Молодняк в страхе бросился к своим матерям. Остальные пасуны смотрели друг на друга или на Фропома, который все еще не знал, что ему делать.
Серебристое семечко перешло к другому пасуну и издало несколько звуков. Пораженный пасун испустил ветры. Семечко обошло пасуна сзади и стало говорить с его задницей.
Фропом громко хлопнул парой плетей, чтобы привлечь внимание серебристого существа, а потом распростер их ладони-листву на земле перед собой, демонстрируя жест просьбы.
Существо отпрыгнуло, отцепило кусочек от своей середины с помощью толстой верхней конечности, и направило его на плети Фропома. Что-то вспыхнуло, Фропом почувствовал боль, его ладони-листва скручивались и дымились. Инстинктивно, он хлестнул плетью и сбил существо на землю (- и это астронавт! Ну и боец! Где маневр, где реакция? Тоже мне, сын Земли... – germiones_muzh.); отцепленный кусочек отлетел в сторону и попал в бок одному из детенышей.
Вначале Фропом был потрясен, потом просто зол. Он удерживал отбивающееся существо одной из нетронутых плетей, изучая свои повреждения. Листья, пожалуй, опадут и будут отрастать еще несколько дней. Он поднес серебристое семечко поближе к пучку своих глаз, встряхнул его, потом перевернул вверх ногами, ткнул верхней частью в паленую листву и опять встряхнул.
Он снова поднес семечко поближе чтобы изучить его.
Странно, что эта штука вывалилась из семенного стручка, подумал он, крутя его в веточках-пальцах. Оно было похоже на пасуна, только потоньше, серебристого цвета, и с гладким зеркальным шаром вместо головы. Фропом не мог понять, как оно умудрялось держаться на земле вертикально. Слишком большая верхняя часть делала его особенно неуравновешенным. Возможно, ему и не надо было долго бродить; эти заостренные ногоподобные отростки — наверняка корни. Существо выгнулось, пытаясь выбраться.
Он отделил кусочек серебристой коры, попробовал его гнездловушкой и выплюнул обратно. Не животное и не растение, больше похоже на минерал. Очень странно.
На конце толстой верхней конечности, там, где Фропом оторвал кусочек оболочки, зашевелились розовые усики, напоминающие молодые отростки корней. Фропом заинтересовался, глядя на них.
Он взялся за один из розовых усиков и потянул.
Негромко чпокнув, он оторвался. Серебристый шарик на верхушке существа издал приглушенный звук.
Она любит меня…
Фропом потянул за другой усик. Чпок. Вытекла струйка сока, цвета заката.
Она не любит меня…
Чпок чпок чпок. Он покончил с этим набором усиков:
Любит…
Фропом возбужденно сорвал оболочку с конца второго верхнего отростка. Еще усики… Не любит.
Детеныш пасуна подобрался поближе и потянул за одну из нижних веток. Во рту он держал зажигательную штуковину серебристого существа, попавшую ему в бок. Фропом не обратил на него внимания.
Любит…
Пасуну надоело дергать за ветку, он плюхнулся на лужок, бросил зажигатель на траву и с любопытством ткнул в него лапой.
Серебристое семечко все сильнее извивалось в ветви Фропома, жидкий красный сок брызгал во все стороны.
Фропом покончил с усиками на второй верхней конечности.
Чпок. Не любит.
О нет!
Пасун лизнул зажигатель, постучал по нему лапой. Другой детеныш увидел, как он играет с яркой игрушкой и начал подбираться поближе.
Как по наитию, Фропом сорвал оболочку с одного из прямых корней в основании существа. Ага!
Любит…
Детенышу пасуна надоела блестящая безделушка и он уже хотел оставить ее там, где она лежала, но вдруг увидел второго, приближающегося с изучающим видом. Первый детеныш зарычал и попытался взять зажигатель пастью.
Чпок… Не любит!
Ах! Смерть! Неужели моя пыльца никогда не опылит ее прекрасные яичники? О, злобная, сбалансированная, столь симметричная вселенная!
В ярости Фропом сорвал серебристую оболочку со всей нижней половины истекающего соком, слабо сопротивляющегося семечка.
О несправедливая жизнь! О предательские звезды!
Рычащий детеныш языком передвинул зажигатель в пасти поудобнее.
Что-то щелкнуло. Голова детеныша взорвалась.
Фропом не обратил особого внимания. Он внимательно разглядывал очищенное от коры существо…
… минутку… похоже, кое-что еще осталось. В том месте, откуда растут корни…
О небеса! Оно все-таки оказалось счастливым! Нечетное число усиков!
О, день, принесший счастье! (чпок)
Любит!

(no subject)

я вижу сущность бытия в том, чтобы жить - это как вода... (Мухаммад Бахауддин Валад аль-Балхи, «султан улемов», отец Джалаладдина Руми)
- да, это как вода... Поверхность воды. Бытие - еще не вся жизнь: бытийствуют и камни. Но какой верный аккорд!

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). XIII серия

— тпру, Байон! Дай-ка я слезу. Кажется, мы заблудились.
Азарика, ведя в поводу коня, шла по лесной прогалине, шевелила носком сапога опавшие листья. Близился вечер, и голый лес, озаренный низким солнцем, коченел, засыпая.
Третий день ехала она, пересекая Туронский лес. Ночевала в пещерах, от зверя спасалась, посыпая следы диким чесноком, запаха которого он не выносит, а от человека надеялась ускакать на верном Байоне.
Еще у святого Эриберта ей посоветовали идти на север по старой колесной дороге… Но заросший след давней колеи терялся в жухлых листьях, пока не исчез совсем.
Тогда, летом, вернулась она из Самура в тихую келью Фортуната, к милому запаху восковых красок и целебных трав. Но стоило сомкнуть веки, как тишина взрывалась звоном стали, хрипом дерущихся. Снова голый епископ вертел волчьим хвостом, плыла по волнам зарезанная Уза. Эд (снова и снова!) неистово кричал: «Не трогай моих, я сам!..» И она во сне скрежетала зубами, а опечаленный каноник творил молитвы за душу ученика.
А Эд — герой, увенчанный славой! — кивнул и увлек с собой и Роберта, и тутора, и Протея, даже толстого Авеля и Иова, застенчивого флейтиста, а ее оставил Фортунату… В монастыре началась тоска невообразимая — школа закрылась, и всюду торжествовал рациональный дух приора Балдуина. Каноник же все кашлял и охал, приходилось ему то кровь отворять, то класть примочки, и Азарика со страхом думала о зиме, когда ей вместе с ним придется переехать в постылые дормитории.
Ей попался в оружейной стальной диск от кожаного щита, который на нейстрийском диалекте зовется «зеркало». Отполировала булавкой, и можно было в него смотреться. Размышляла: что же отличает ее от Аолы, про которую только и слышишь, что красавица? Нос почти той же формы, правда немного костист, лоб чистый, овальный. А уж ресницы у нее, у Азарики, не в пример и гуще и ровнее…
Потом догадалась, что старик заметил, как она разглядывает себя. Стало стыдно, пошла к реке и бросила свое зеркало в омут.
А на евангелиста Луку случилось событие, которое всколыхнуло всю их тихую заводь. Приехали два богато одетых всадника в сопровождении оруженосцев и слуг. Мечи у них были в красных ножнах, каски сарацинской ковки, а на них белые перья.
Монахи пригляделись — матерь божья! Да ведь это бывший тутор, а с ним его приятель Протей! Только теперь уж тутор не тутор, а Альберик, сеньор Верринский, владелец целого лена.
Новоявленный сеньор не расположен был к излишним разговорам. Зато Протей бахвалился вовсю, расписывая, как им вольготно живется у Эда, как Эд особенно отличает его, Протея.
— А меня, — спросила Азарика, — он, случайно, не поминал?
— Нет, Озрик, не поминал, — ответил Протей, стараясь щипать упрямо не растущий ус. — Да и до того ли нам? Каждый день то набег, то охота…
— Тогда, может быть, слышали о лучнике, который в Самуре отличился? Винифрид его зовут, он мне земляк.
— О, как же, как же! — заговорили оба. — Эд распорядился отвезти его в Туронский край, в глухомань, называемую «урочище Морольфа», к какой-то не то знахарке, не то ведунье… А жив иль нет, не знаем.
И исчезли из монастыря, не прощаясь, будто сгинули. Азарике стало обидно — даже Роберт и тот не прислал привета. Недосуг вспоминать о товарище в глуши… А о бедняге Винифриде, который себя не пожалел ради божьего суда, и не знают, жив иль нет!
Однако вечером они прислали за ней в келью посланца.
— Сеньор Верринский ожидает ваше благочестие…
Наскоро оседлав Байона, Азарика последовала за посланцем к большим валунам на Лемовикской дороге. Там в наплывах лунного света маячили всадники.
— Озрик, — сказал сеньор Верринский, — я увез Гислу из монастыря святой Колумбы.
Похищенная оказалась тут же, она сидела в седле у своего похитителя и, крепко его обняв, заливалась слезами.
— Она же и плачет! — посмеивался Протей. — Из монашенок ее берут в сеньоры. Что касается меня, я бы уж, если жениться, какую-нибудь герцогскую дочь взял, вроде Аолы.
Бывший тутор велел ему заткнуться.
— Озрик! — обратился он. — Будь нам другом, как был всегда. Видишь ли, оказалось, Гисла уже не простая послушница, ее успели здесь постричь… Могут быть осложнения, понимаешь? Дай слово, если что случится, ты пошлешь вестника ко мне в Париж. Вот кошелек, здесь кое-что на расходы.
Азарика долго смотрела вслед растворявшимся в лунной мгле всадникам. Там была неизвестность, там была настоящая жизнь!
Первое время она надеялась на скандал по поводу похищения Гислы — пришлось бы скакать на поиски тутора к Эду, к Роберту! Но настоятельница святой Колумбы предпочитала закрывать глаза на проделки сильных мира сего. Потом Азарике казалось, что привыкнет, притерпится к обыденной скуке, которая оказалась невыносимей, чем любое другое страдание. Но страшные сны не проходили, а камень тоски давил все сильней.
Теперь все чаще вспоминала она Винифрида, его деревенский вид и его заносчивую гордость. И то, как отбивал ее в Туронском лесу у мужиков и как отважно дрался с палачом… Теперь лежит где-нибудь в трущобе, во власти злобной знахарки! Если б только можно было покинуть Фортуната!
А каноник словно прочитал ее мысли. Однажды, всю ночь проохав и промолившись, подал он ей заранее приготовленный узелок:
— Дитя! Вижу, тебе здесь невмоготу. Иной какой-то долг тебя призывает. Перерос ты уже и меня, и всю мою науку. Ступай — куда не спрашиваю, возвращайся — если захочешь. А я перейду-ка в дормиторий, бог с ним, с приором Балдуином…
И вот на исходе третий день пути, и Азарика, кажется, заблудилась. Уже два раза взбиралась она на деревья, порвав свой новенький трофейный сагум. Сквозь голый лес долина просматривалась до горизонта. Все было безлюдно в осенней Нейстрии. Сдерживая отчаяние, она кормила коня хлебом, прижималась к его доброй, теплой морде и двигалась вперед.
На поляне рос могучий осокорь, еще сохранявший кое-где пурпурные листья. Азарика постучала по его коре согнутым пальцем: «Осокорь, осокорь, проснись, дедушка, помоги!» Затем вскарабкалась почти на вершину.
И вот в фиолетовом сумраке наступавшей ночи у дальних холмов мелькнул и исчез огонек. Что это — видение, обман глаз? Огонек появился снова, заиграл во тьме. Постаравшись запомнить направление, Азарика слезла и ощупью с конем продолжала путь.
Часа через два огонек замелькал совсем близко, и перед нею вырос силуэт строения. Огонек вдруг померк — хозяева легли спать. Вокруг же дома, как бы над окружностью забора, попарно светились какие-то странные голубоватые точки.
Азарика не могла заставить себя постучать в ворота. Ночной лес казался ей менее страшным, чем это таинственное жилище.
Ее ободрило лишь поведение Байона. Конь, всегда чуткий ко всему опасному, на светящиеся точки внимания не обращал. Зато прижал уши, как только из глубины дома раздался приглушенный лай собаки.
Найдя еловую заросль, Азарика заставила Байона лечь на перину из прошлогодней хвои. Вытащила свой короткий меч и, не выпуская его, тоже легла, положив голову на уютное лошадиное брюхо. Старалась не спать, таращила глаза на загадочные точки. Но усталость брала свое, а пары с болота несли с собой пьянящий запах багульника.
Конь пошевелился, и она проснулась. Было светло. За бревенчатым частоколом кто-то гремел бадьей, набирая воду. Лаяла собака, чуя посторонних. Азарика подняла взгляд и замерла от ужаса — на высоких кольях ограды красовались человеческие черепа.

4
До самого полудня она, сдерживая порывавшегося встать коня, терпеливо наблюдала за лесным жилищем. Но там шла мирная, обыденная жизнь, готовили обед — над трубой вспорхнуло облако дыма. Наконец заскрипела калитка и вышел, прихрамывая, мужчина в зеленом заплатанном сагуме, нес секиру. Нарубил сушняка и повернулся, чтобы идти обратно. Азарика чуть не вскрикнула — это был Винифрид!
Однако она снова заставила себя ждать, и, лишь когда калитка за ним захлопнулась, подняла коня, и достала из седельной сумки сверток. Это была та самая хламида из грубого холста, которая шилась прошлой весной у отца Фортуната для славной Риторики. Думая о поездке на поиски Винифрида, Азарика рассудила, что ей лучше всего предстать перед ним в женском. Иначе как объяснишь ему все?
Винифрид, отворив ей, попятился, отчужденно рассматривая ее лицедейское платье, коня в поводу. Азарика постаралась улыбнуться как можно дружески:
— Это я. Помнишь?
По его лицу разливался суеверный страх. Он поднял руку, намереваясь оградить себя крестом.
— Я не привидение. Потрогай меня, если хочешь.
Она вошла в дом, а он отступал перед ней, угрюмея с каждым шагом. Стараясь быть непринужденной, она уселась на край сундука и заговорила тоном соседки, забежавшей узнать о здоровье больного.
— Ну, как тебе тут живется? Да не отодвигайся, в Самуре ты и свирепых язычников не испугался.
Сказала и спохватилась. Он же видел ее всего один день в жизни, он же ничего не знает о ней! Да и вообще вся ее затея с поездкой к нему — несусветная глупость. Но куда же теперь отступать?
Над низкой горницей повисли столетние балки. Свет еле проникал в затянутое пузырем окошко. Закопченный очаг разинул пасть такую, что Азарика въехала бы в него на Байоне.
Все это можно было найти в любом франкском зажиточном доме. Но в углу возвышался скелет (Азарика даже подмигнула ему, потому что точно такой же был у них с отцом на мельнице). На приступке очага теснились узконосые бутыли, причудливые кувшины, шестигранники с мордами бесов и прочая колдовская посуда. Поскрипывали сонные совы, а из-за печи светились желтые кошачьи глаза. Ах, вот оно что! Ведь это дом знахарки, у которой лечится Винифрид.
А он заметил улыбку, с которой Азарика взглянула на скелет, и подозрительно хмыкнул. Поднял палец, зашептал, оглядываясь:
— Больше всего бойся этого скелета… А еще котов — они все хозяйке докладывают.
Азарика почувствовала, что ей становится жутко.
— Да что с тобой? — Она потрясла его за плечи. — Ты что, заколдован? Это я, Азарика, дочь мельника, помнишь?
— Ну как же не помнить… — бормотал он, снимая ее руки. — У сеньора Гермольда… Ведь это я тогда ложную тревогу поднял. Десятника уговорил, мы как гаркнем: «Норманны, норманны!» Бастард — на коней, и был таков.
Он вымученно улыбнулся. Под нестрижеными сальными космами разгладились морщины лба. Азарика была рада и этой его улыбке.
— А сеньор Гермольд, бедный сеньор Гермольд? Удалось ли вам его хоть похоронить по-христиански?
— Хоронить? Зачем хоронить? Он жив.
— Сеньор Гермольд жив?
— Ну жив же! Да не тебе об этом и спрашивать…
Азарика лихорадочно восстанавливала в памяти то холодное утро, тот туман и колокол, ноющую медь. Но почему ей не спрашивать о том, что Гермольд жив? А Винифрид рассказывал длиннейшую историю о том, как новый бенефициарий их всех согнал с земли, как он, Винифрид, вступил в армию Гугона, а семья его получила надел — далеко отсюда, под самым Парижем, в Валезии…
Азарика же радовалась: «Жив! Все-таки судьба щадит добрых людей!» Охотничья собака ростом с овцу подошла к ней, приволакивая зад, обнюхала и доверчиво положила длинную голову ей на колени.
— А чем же тебя лечат в этой глуши?
Винифрид оторвался от домашних воспоминаний и снова стал странным. Округлое лицо потеряло румянец оживления, сделалось тупым и серым.
— А будто не знаешь? — подозрительно прищурился он. — Водица тут есть в лесу, даже зимой пар исходит. Вот и собачку вылечила вода. Это собачка-то сеньора Эда, который бастард.
Та самая собака, из-за которой погиб отец! Азарика непроизвольно сбросила ее голову с колен и встала. Собака, отойдя в сторону, смотрела на нее сожалеюще.
Винифрид же подскочил к двери, накинул засов.
— Стой! — закричал он Азарике, поглядывая в сторону скелета. — Ты не уйдешь! Так повелела госпожа наша Лалиевра, владычица сил потусторонних! Она обещала: первый, кто сюда придет, меня заменит!
Азарика, сама себя не помня, бросилась, стала отталкивать его от двери — скорее, скорее на волю! А он выкрикивал, как кликуша:
— Мне надо в Валезию! К черту ваших канцлеров, к дьяволу ваших бастардов! Я пахарь, у меня восемь ртов за душой!
И Азарика увидела, как по его щекам, рябоватым от давнишней оспы, скатываются слезы, крупные, словно улитки. Она оставила его, рухнула на сундук. Боже, да есть ли жизнь без страданий? (- на этом свете – нет. Разница в количестве – и в качестве. – germiones_muzh.)
— Перестань, глупый… — Ей стало вдруг спокойно и ясно. — Я и пришла только затем, чтобы тебе помочь. И если надо, я останусь вместо тебя. Или хочешь, уйдем вместе?
Протянула Винифриду дружескую руку. Но тот попятился:
— Тьфу, тьфу, тьфу!..
В печи потрескивали головешки, кошачьи глаза во тьме мерцали, торжествуя. Винифрид, придя в себя, глянул в окошко.
— Батюшки! Солнце уж ниже леса!
Схватив подойник, он умчался к коровам, взъерошенный, несчастный, а Азарика задумалась, глядя в огонь. Ей вспомнился он в самурском соборе — прицеливающийся глаз, прядь волос, упавшая на упрямый лоб. Что же с ним сделалось в этом страшном лесу? А огонь плясал, неукротимый, похожий на Эда, который хохочет на захваченном дракаре.
Когда оконце стало густо-синим, Винифрид зажег лучину. Байон во дворе заржал, и ему призывно ответило ржание далеких лошадей.
— Хозяйка едет! — встрепенулся Винифрид.
Совы стали перелетать с балки на балку, а кот непонятным образом раздвоился — из-за печи вышли два совершенно одинаковых томных, золотоглазых создания и сели по обеим сторонам двери.
— Едет! — прошептал Винифрид, сжимаясь.
В лесу слышались перестуки, грохнуло у ворот, и запахло серой. Дверь рвануло с петель, и на пороге появилась волшебница, обозревая свое домашнее хозяйство.
Азарика сама была готова превратиться в сову, потому что в дверях стояла, вонзая в нее недоброе око, не кто иной, как Заячья Губа!..

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ