February 1st, 2018

казачьи "побрехушки"

расширим коллекцию моих бонмотов. (Начинал я, помню, с педагогических перлов, за которые моя маленькая племяшка Настя назвала меня "дядя хулиганыч" и "большой балунист". Тогда я мастерски уговорил ее пить молоко, что отказывалась делать наотрез).
Так вот. Звонит тут мне мой друх детства, периодический атаман станицы Вешенской. Приежжаю, гундит, к вам на масленицу! - Приежжай, говорю. Встречу с блинами: первый на голову надену, второй под ноги постелю.

Рафаэль vs Микеланджело

однажды Рафаэль Санти, окруженный толпой друзей и поклонников, встретил Микелянджелу Буонарроти. Микеланджело, который был мизантропом, тут же съязвил: "ты как полководец: ходишь со свитой!" - Рафаэль уважал мастера "сладкого ужаса" и вообще человек был добродушный. Но тут его задело, и он ответил: "а ты, как палач - всегда один".
(Особенно забавно читать, как сегодняшние политкорректные офисные либералы описывают этот случай, от имени художников старательно называя собеседника на "вы". - Имейте в виду, белые мыши! В ту эпоху на "вы" звали только того, кто был выше по положению: папу римского, маркиза феррарского. Или даму, которую боготворили. А одного полета птицы говорили друг другу "ты". Да и поныне итальянцы легко и просто делают то ж самое).

ПОСЛЕДНИЕ КАРОЛИНГИ (Франция, конец IX в.). IX серия

войско канцлера Гугона, растянувшись на добрую милю, двигалось по берегу Лигера, обшаривая овраги. Норманнов не было. По холодному небу неслись огромные тучи. Азарике вспоминались отцовские книги, где рассказывалось о древних сражениях, когда над битвой людей летали дерущиеся боги или дьяволы, как велит их называть приор Балдуин. Знать бы заклинания, прилетели бы они, разбили бы неуловимых норманнов!
Роберт подъезжал, привозил то холодной баранинки, то луку. Раздобыл где-то для каноника меховую безрукавку. Ободрял загрустившую Азарику.
— Ты конем пока займись. Корми, приучай к себе. Как ты его назвал? Никак? У воина конь должен носить гордое имя!
Азарика через силу улыбнулась.
— Как же назвать твоего скакуна? — размышлял Роберт. — По масти, что ли? Гнедой, как это по-латыни — baius? Давай назовем Байон!
— Байон! Байон! — позвала Азарика.
Гнедой, привыкший за эти дни к ее ласковому голосу и вкусной кормежке, встрепенулся и заржал.
— Байон! — решили в восторге Роберт и Азарика.
А дождь полил, непрестанный, секущий. Превратил глинистые берега в вязкую топь. Каноник кашлял, ночью стонал, страдая от озноба и своей беспомощности. Пришлось Азарике отодвинуть ковчежец с мощами (ну-ка, святой Эриберт, потеснись!) и уложить каноника на дно повозки. Отыскала сушеную мяту, но где приготовить отвар?
Роберт больше не подъезжал — Вельзевул запретил всякие отлучки, — и Азарике пришлось не сладко. Реликварий то и дело застревал в глине, и она, подпрягши к мулам Байона, изо всей силы упиралась в колесо, вытаскивая повозку.
Наконец канцлер остановил войско. На той стороне реки, на скалистом мысу, виднелись бревенчатые башни Самура. Под дождем обвисли вымпелы на флагштоках. Странно: ни лодок, ни встречающих, как было условленно с самурцами.
— Осмелюсь напомнить, — нотарий Фульк нагнулся к креслу канцлера, — нынешний сеньор Самура епископ Гундобальд…
— Я памяти не лишился, — прервал его канцлер.
Он приказал вестнику взять рыбацкий челн и переправиться в молчащий Самур, а войску, чтобы не томиться в бездействии, служить молебен. Встал и сам, ему подали алмазный крест. Дым от кадильниц стлался под мелким моросящим дождем.
Вдруг доложили, что в кустах обнаружен норманнский дозор. Не прерывая мессы, Гугон надел на себя шлем. Врачи протестовали, но канцлер лихо взобрался на коня и в сопровождении бравого сотника и его лучников налетел из-за отмели. Супостаты, заметив опасность, поспешили столкнуть лодку в воду, но было поздно. Поникшие и жалкие враги встали на колени прямо в мелководье.
Гугон принялся их допрашивать, но, к величайшему удивлению, пленники завопили на чистейшем романском наречии. Объясняли, что они всего-навсего франкские мужики, что приспешники адского Сигурда силой заставили их себе служить…
— Как бы не так! — процедил Гугон. — Стали бы вы от меня спасаться. Вам бы под предлогом норманнов своих сеньоров грабить!
И приказал их обезглавить.
Он пришел в хорошее расположение духа. «Победа! — льстиво шелестели придворные. — Первая победа!» Канцлер продиктовал Фульку реляцию для Карла III в превосходных степенях: «Victoria clarissima, gloriosissima, perpetua…» Но тут вернулся от Самура челнок с вестником. Ему там даже и лестницы не подали, объявив со стены, что епископ Гундобальд заключил с королем данов союз, потому что оный король Сигурд со всем своим воинством желает принять из его рук святое крещение.
Гугон снова лег в кресло. Фульк слышал, как он твердит сквозь зубы: «Жирная скотина, предатель! Возжаждал апостольского венца… Окаянный Сигурд таким манером уже раз шесть переходил в христианство!» Приказал трубить ночлег.
Но едва лишь пропели полночные петухи, войско было разбужено криками часовых. Азарика, оставив бредящего каноника, взбежала на холм, где уже тесно стояли проснувшиеся воины. Ночь полыхала заревом далеких и близких пожаров. «Святой Матурин, — угадывали по направлению горящие селения. — А это святой Гиларий-в-лесу…» Горело как раз в тылу армии Гугона.
Некоторые сотни и просто кучки ратников стали спешно уходить назад, чтобы защитить родные места. Нотарий Фульк пытался уговорить их, даже угрожал, но получил лишь древком копья поперек спины, а какой-то наглец пытался сорвать его золотую цепочку.
— Надо поворачивать… — прохрипел Фульк, встав перед походным креслом канцлера.
Но тот спал безмятежно, укрытый затканной жемчугом мантией, и никто не решался его тревожить.
И войско двинулось назад прежней дорогой, по обочинам которой плыл едкий дым пожарищ.
Ночью Азарике удалось все-таки вскипятить на костре воды, она обложила старика грелками, напоила его бальзамом, и, когда двинулись обратно, он, закутанный в попону, сидел у нее бодро, прислонясь к реликварию.
Но на повороте в Манциак их окружила шайка дезертиров. Каноника обшарили, отобрали четки и наперсный крест, пытались секирами вскрыть реликварий. Отпрягли мулов и Байона увели, угрожая Азарике. Никто из бредущих кругом ратников не пришел на помощь…
И остались они в лесу одни, на повозке, утонувшей в глине по ступицы, среди мрака и дождя. Вспомнились слова Эда: «Я приду на помощь…» Но где теперь Эд, где школяры?
На рассвете в лесу случилось что-то страшное. Донесся ускоренный топот множества ног. Не крик, а вой тысячи человеческих голосов плыл по темному лесу.
— Датчане, датчане! — кричали справа.
— Сигурд, Сигурд! — надрывались сзади.
— Где, где? — спрашивал кто-то, как ночная птица.
— И здесь, и там, и везде! Сам дьявол спускает их с неба!
Из тьмы на накренившуюся повозку налетел какой-то хромой, прося: «Малый, пить!» Фортунат пытался его расспросить, что происходит, но не добился ничего, кроме того, что норманны всех уводят в рабство. Выхватив у Азарики бурдючок, хромой умчался во тьму.
Стало светло, и они узнали среди бегущих приора Балдуина. Какой-то всадник гнал его, целясь копьем в тощую спину.
— Протей! — ахнула Азарика.
— Этому ли мы тебя учили, негодяй? — закричал Фортунат.
Но тут приор встал, как будто споткнулся. Протей взглянул вперед, вздрогнул и выронил копье.
На опушке, ужаснее всякого норманна или лесного чудища, возвышался на коне бастард, и чугунный его взгляд заставлял бледнеть то одного, то другого.
— Где брат мой Роберт? — спрашивал он.

4
В лесу, еще безумном от шороха бегущих ног, вдруг появился признак порядка.
Это был звук рога, призывавший: «Сюда! Сюда!» Эд трубил в рог и перехватывал бегущих. Некоторых уговаривал опомниться, других бил по взмокшим спинам. Наклонясь, схватил за шиворот какого-то здоровяка:
— А, это ты, Вельзевул, сотник школяров! Ну-ка, где мой брат?
Тот пробормотал, что Роберта увели даны, пытался вырваться. Эд парой оплеух привел его в рассудок.
— Башку бы с тебя долой, командир, бросивший бойцов! Теперь тебе единственный шанс на прощение — лови коня, их много бродит в лесу, становись в строй!
Близнецы привели прятавшегося в овраге знаменосца, и Эд развернул над собой знамя Нейстрии — синее полотнище с серебряной фигурой святого Мартина. И рог гудел: «Всем быстрей под знамя!», вселяя надежду в отчаявшиеся сердца.
— А вот и клеврет канцлера. — Райнер подтолкнул тщедушного человечка, вымазанного в глине так, будто он марался нарочно, чтобы быть неузнанным среди других.
Клеврет пытался умолять по-норманнски и совал всем какую-то золотую цепочку, видимо решив уже, что попал в плен. Его отвели в повозку, где пришедшие в себя Фортунат и приор спорили по поводу ночной катастрофы.
Вокруг синего стяга и голосистого рога Эда собралось уже немало людей. Все-таки храбрых больше, чем трусов, думала Азарика, застегивая на себе панцирь.
— Кто здесь бастард? — спросил хрипло высокий, в лохмотьях командирского сагума.
Близнец Райнер хлестнул его плетью:
— Вот тебе бастард!
— Прости! — взмолился тот, закрываясь. — Сеньоры, я оговорился… Я сотник императорских лучников, возьмите меня!
Ему дали коня. К полудню набралось уже сотни две решительных, хорошо вооружившихся людей. Эд подъехал к реликварию проститься с Фортунатом. Каноник вместе с Балдуином и все еще немым от испуга Фульком возвращался в Андегавы. Азарика запрягала лошадей.
— Отпусти мальчика со мною, отец, — указал на нее Эд.
Фортунат в замешательстве взглянул на Азарику, потом опять на Эда и спросил еле слышно:
— А он сам хочет?
— Хочу! — вскричала Азарика, роняя хомут, и лицо ее вспыхнуло от чувства неловкости. Оправдывала себя: «Там же Роберт!» Фортунат напутствовал Эда:
— Будь благоразумен, сын мой. Думай не только о брате. Помни: раз ты поднял знамя, ты не принадлежишь себе. А Озрик… Видно, настала пора ему мужать, бог с ним. Любишь меня — береги его.
Азарике на сей раз достался беспокойный караковый жеребец. Спина у него была крутая, словно крыша. «Где-то мой понятливый Байон?» — жалела Азарика. В строю она оказалась рядом с их бывшим деревенским аббатом, которого теперь все звали «Кочерыжка». Азарика побаивалась его, натягивала каску себе на самый нос.
Выехали на холм, где был виден широко разлившийся Лигер. По спокойным водам, золотым от закатного солнца, плыли норманнские дракары — удлиненные большие лодки с загнутым носом в форме драконьей головы. Оттуда доносился многоголосый плач — дракары увозили пленных, взятых в андегавской земле.
— Ночью они обычно не плывут, — сказал Эд. — Ночью они должны пристать где-нибудь к берегу. Будем следовать вдоль реки.
Но тут он обратил внимание на то, что дракары плывут не к морю, а в обратном направлении, к Самуру. Там в предвечерней дымке блестел шпиль собора, по воде разносился звон колоколов.
— Что за бесовскую свадьбу справляет там жирный прелат? Неужели и вправду собирается крестить Сигурда?
Надо было ждать ночи. Сотни Эда, обмотав травой копыта коней, стали спускаться к переправе. У реки навстречу Эду вышел вразвалочку человек в зеленом сагуме лучника.
— Эд, сын Роберта, можно ли к тебе обратиться? — степенно спросил он, пристально глядя в глаза нахмурившемуся Эду.
— А откуда ты знаешь, как меня зовут?
— Пришлось о тебе слышать.
Эд, не выносивший чьего-либо прямого взгляда, отрезал:
— Говори быстрей.
— Возьми с собой и меня.
— Как тебя зовут?
— Винифрид из рода Эттингов.
— Эттинги, Эттинги… — Эд потер кулаком лоб. — А, гром меня ударь, не помню! Ну ладно, Винифрид, хвала тебе, что нынче ночью ты не потерял оружия. Да хорошо ли ты, Эттинг, стреляешь?
Сотник императорских лучников, оказавшийся поблизости, подтвердил, что Винифрид стреляет отменно. Эд что-то прикидывал в уме.
Когда совсем стемнело, начали переправу. Эд, наблюдавший с пригорка, заметил, что Азарика плохо ездит и караковый ее жеребец боится воды. Он велел ей пересесть к нему за спину и держаться покрепче. Они благополучно переправились вдвоем.
Сквозь молодой березняк виднелись праздничные огни Самура. Воины разделись, крякали, выжимая одежду. Эд не замечал холода, задумчиво поглядывал то на силуэт замка, то на стелющуюся под луной гладь реки. Наконец спешился, велел сойти и Азарике.
— Там Роберт… — сказал он ей каким-то просительным тоном и указал на Самур. — И еще много других.
Азарика молчала, насторожась. Эд шагнул к ней, взяв за плечи.
— Надо, чтобы ты, Озрик, проник туда. Ты худенький, небольшой. Переоденешься нищим, а?
Он ждал ответа, а Азарику сковал страх. Держась в седле за пояс Эда, она не боялась ничегошеньки на свете, ей даже хотелось петь. А каково опять идти одной во враждебный мир?
— Ну как? — спрашивал Эд, заглядывая в лунные тени ее глаз. — Ты решил, ты пойдешь?
— Да… — прошептала Азарика. (- девчонка такая молодец, что у меня и слов нет. В голове полная каша - но всё делает, как надо. А чего не надо, не делает. Сердце, значит, чует всё. Не спит ни минуты... - Бывают ли такие? Если да, то помогай им Бог. - germiones_muzh.)
Эд наклонился и поцеловал ее в лоб…

АЛЕКСАНДР ГОВОРОВ